За звероподобность Дир называл Храбра Оборотнем, памятуя о настоящем, Еруслане, умевшем превращаться в волка, чьё место сейчас Храбр занимал. Конечно, прозвище было дано князем в шутку, но старшой дружины гордился им. Тем более что был наслышан о подвигах бывшего предводителя крымских разбойников во время похода на Византию шесть лет назад и нашествия хазар на Киев.
Теперь сие в прошлом.
Как в прошлом и гибель Аскольда, чьи сердце и кости захоронили на Угорской горе[90]. Но справили не христианскую, как полагалось бы, а языческую тризну, на которой к оставшимся в живых воеводам (сторонников Аскольда, кроме Вышаты, умертвили вместе с семьями) обратился Дир. Он повторил, что когда-то сказал в Саркеле при погребении его возлюбленной Деларам, но вначале напомнил, что она обвинялась в колдовстве. Дир произнёс:
— Как приходила с веснянками к нам весна, так и будет приходить, как встречали мы в игрищах солнцеворот, так и будем встречать, и зелёные ветки для наших богов будем приносить как раньше.
И все поняли, что теперь отступничество от язычества будет приравниваться к колдовству. Но значило ли это, что и своего старшего брата-христианина Дир относил к разряду колдунов?.. Наверное, значило! И тогда у многих по телу пробежали мурашки. А тут дружинники приволокли к могильному холму Аскольда ещё нескольких пойманных в лесу христиан, и Храбр-оборотень собственноручно срубил им головы, не пощадив и самых маленьких.
Дир на кровавое дело глядел спокойно. «Даже с одобрением и наслаждением... — отметил про себя Вышата. — Начались времена бедовые. Начались...» — Вышата опустил голову и тихонько пошёл к вымолам. Его уход домой не остался незамеченным...
Дир по дороге в княжеский терем на Старокиевской горе, где он теперь окончательно поселился, взяв Забаву, жену Аскольда, в свой гарем, обратился к Радовилу:
— Воеводу Вышату и сына его я бы так же казнил, как христиан, но за боилом стоят корабельщики, народ особой закваски и нужный нам, а у Яня большая ратная сила...
— Ничего, княже, дай время — и мы всё образуем как надо!
«Ишь, «мы», то-то «мы»... Нет уж, не «мы», а «я»... Отныне будет так! Хватит, по-мы-кались... Одного, который делал вид, что «мы» — это я и он, уже нет в живых, — Дир оглянулся на могильный курган брата, а затем исподлобья посмотрел на верховного жреца. — Нужно будет, и тебя в живых не оставлю!»
Уловив перемену в настроении Дира, Радовил присмирел. «С этим князем надо ухо держать востро: что не так — не моргнув, насадит провинившуюся головушку на кол... И заставит плевать на неё! Аскольд другим был...»
Сравнение одного князя с другим помимо воли вышло не в пользу Дира, хотя Радовил держал его сторону и поэтому умертвил Аскольда. «Жил бы, если б веру грека не принял... Грача чёрного следовало бы ещё раньше удавить или убить... А старшего архонта всё же жаль. При нём жилось понятнее... — раздумывал верховный жрец, поёживаясь не то от морозца, не то от недозволенных мыслей. — Ас Диром тяжело будет! Очень тяжело! Но теперь что ж?! Журавлиная походка не нашей стати. Лучше низом, нежели горою. Тихо не лихо, а смирнее прибыльнее!»
Каждый по-своему решает, как ему жить и служить. У всякого скомороха свои погудки. У Храбра в почёте такие речения: «Резвого жеребца и волк не берёт. У лихого жеребца и косяк цел. Удалой долго не думает. Отвага — половина спасения». В этом Храбр-оборотень был очень похож на Еруслана, поэтому Дир, как и бывшего предводителя татей, любил нового старшого и доверял ему. Доверил князь Храбру содеять и ещё одно щекотливое дело...
Дорогих князю молодок и мальчиков уже привезли на Старокиевскую гору: Дир сам ещё раз тщательно отобрал их к себе в гарем. А остальных, кои не вошли в него?
— Храбр, — позвал он своего верного головореза, — крови ныне не надо... Затолкай оставшихся в мешки, завяжи сверху узлом и принеси в жертву Днепру-Славутичу.
— Будет исполнено, господине!
— Потом скачи в лес, в терем, а там уже можешь своим рукам волю дать. Никого не жалей. Истреби всех, а терем сожги... Обветшал, по ночам в ветер скрипит, тоску нагоняет... Он стоит очень давно. В нём ещё великий мой предок князь Кий обитал... А мы, если нужно будет, новый терем построим. Понял меня?
— Да как не понять, княже! Не то мудрено, что проговорено, а то, что не договорено.
— Ишь ты! — восхитился Дир. — А я думал, Храбр, что в твоей голове мысли одни — кого зарезать...
Оборотень громко с наслаждением захохотал. И всё содеял так, как говорил ему Дир.
Когда об очередном деянии киевского князя узнал в Новгороде Рюрик, он сказал своим ближним:
— Великих свершений от такого князя ждать нечего. Если бы у Дира в груди билось сердце орла, он бы вызвал брата на поединок...
— Как ты это сделал, — вставил кто-то из боилов.
— А так... — продолжал Рюрик, уже обращаясь к одному лишь Одду, брату своей жены. — Вижу, как, дорвавшись до власти, Дир кровь льёт понапрасну... Нет, недостоин он уважения, и, если окончит свою жизнь бесславно, я его жалеть не стану.
Одд согласно кивнул.
Эти слова новгородский князь сказал потом и поздно народившемуся от Ефанды своему сыну Игорю, когда тот подрос. Но Рюрик до самой смерти ничем не выдавал своей неприязни к Диру: Новгород также широко и открыто торговал с Киевом, также хлебосольно принимал киевлян, которым случалось бывать в Руси Северной.
Весть о том, что в церкви вместе с греком сожгли русского князя, застала епископа Михаила в Херсонесе, откуда он уже собирался отплыть в Константинополь. Узнал об этом от купцов-киевлян, ехавших по торговым делам тоже в столицу Византии. А купцы, возвращавшиеся оттуда, огорошили епископа и другой вестью, не менее, а может быть, и более прискорбной, чем предыдущая: в Малой Азии Василий Македонянин изрубил в походной палатке на куски дядю императора Михаила Третьего Варду... В самом мрачном настроении прибыл Михаил домой. Как бы зря прошла духовная миссия в Киевскую Русь: главный его крестник Аскольд, нареченный Николаем, погиб и умерщвлены почти все русские христиане. А тут ещё жуткое убийство Варды... «Что дальше-то будет?.. Господи, спаси и помилуй!»
Почему так сильно напугало убийство Варды епископа Михаила? Не потому, что не стало всесильного при императорском дворе человека, которого называли кесарем и который покровительствовал сторонникам Фотия, а потому, что неумолимо наступало другое время — пора иных фаворитов.
Сосланный патриарх Игнатий, узнав о гибели Варды, возликовал настолько, что несколько дней кряду не выходил из монастырской церкви, вознося благодарственные молебны Христу Спасителю. Огорчали патриарха лишь смерть в Риме Николая Третьего и повеление нового папы Адриана Второго вызвать к себе из Великоморавии солунских братьев. Но Игнатий понимал, что повеление ещё не означало смену курса в политике нового папы. Может быть, он, как Николай Первый, наложит запрет на проповедническую деятельность славянских просветителей. Хотя, если б даже косвенно предполагалось такое, Фотий вряд ли отпустил бы своих любимцев в Рим, да ещё с частью мощей святого Климента... Ну что ж, подождём, посмотрим, чем закончится сия духовная миссия. А Игнатий и его сторонники умеют ждать. И выжидать... И Бог на их стороне: разве гибель Варды тому не доказательство?! Хорошо, если бы такая участь постигла и Михаила, и Фотия... Хотя последний как сатанист должен подвергнуться сожжению в утробе Медного Быка. Быть изрубленным на куски, как Варда, для него — счастье!.. Лёгкая смерть...
А изрубили Варду при следующих обстоятельствах. В очередной раз, когда император Михаил Третий приехал из Константинополя на место боевых действий в Малую Азию, Василий-Македонянин, одержавший ряд локальных побед над арабами, заявил василевсу — византийскому императору, что на жизнь его Варда готовит покушение. Михаил посмеялся над шталмейстером. Но Василий не отступал:
— Присночтимый, ты видел у Варды новую накидку? Нет ещё... Так вот, ему прислала её из Гастрийского монастыря его сестра Феодора, твоя мать, которую ты заточил несколько лет назад.
— Хорошо, пусть дядя придёт ко мне в этой накидке. Я спрошу его.
Варда заявился в палатку василевса в накидке короче обычной, но с вышитыми на ней золотом крупными куропатками. Михаил поинтересовался у Варды, откуда у него эта накидка?
— Твоя мать, сестра моя Феодора, прислала из монастыря. К моему дню рождения, на который ты, к сожалению, не смог приехать...
Михаил, уловив в словах скрытый упрёк в невнимательности к родному дяде, почувствовал свою вину перед ним и далее никаких расспросов уже не вёл.
Взбешённый Македонянин в борьбе против кесаря стал искать сообщников и в первую очередь нашёл его в лице зятя Варды Самватия, враждовавшего с тестем.
— Самватий, — как-то обратился Василий к такому же высокому, красивому и честолюбивому человеку, как и он сам. — Ты знаешь, что василевс любит тебя и желает твоего повышения. Я его поддержал в этом, но воспротивился твой тесть...
— Негодяй! Я сотру его в пыль! — сжал рукоятку меча вспыльчивый Самватий.
— Дорогой мой, сие хорошо удаётся тебе делать с врагами на поле боя, С Вардой такое содеять не так-то просто... Помни, что император питает к нему слабость. Когда я сказал Михаилу о происках Варды, он только посмеялся надо мной. Поэтому ты должен подтвердить василевсу, что твой тесть — заговорщик.
Когда Михаил Третий узнал об этом ещё и от родственника Варды, сомнения императора в отношении невиновности Логофета дрома[91] стали мало-помалу рассеиваться. Василий ликовал.
Но кесарь был могуч: в Константинополе его почитали как василевса, если не больше, а сын его Антигон обладал огромным авторитетом у солдат. Пытаться нанести сейчас удар Вардё значило обречь себя на явную неудачу. Предстояло разъединить Варду с сыном. И тут подвернулся благоприятный случай: патриарх Фотий запросил у василевса надёжную охрану для сопровождения посольства в Рим, так как, кроме даров, Константин и Мефодий повезут новому папе часть мощей святого Климента, цены не имеющих. И тогда Василий и Самватий уговорили Михаила Третьего выделить охранную стражу во главе с Антигоном.
Логофет дрома был предуведомлен о кознях против него и ни за что не хотел отпускать от себя сына. Нашёлся предсказатель, который указал на зловещие приметы, предвещавшие якобы близкий конец его, Варды. Одна из таких примет и есть та самая присланная сестрой накидка, оказавшаяся недостаточно длинной. Слишком короткое платье и говорило о неминуемой смерти Логофета дрома, а куропатки означали измену.
Об этих предсказаниях доложили императору. Тот, уже настроенный против дяди, высмеял их и повеление своё отослать Антигона с места боевых действий не отменил. Тогда Варда в отчаянии придумывает сон. Но лучше бы он этого не делал, так как Михаил Третий, после того как Логофет дрома его рассказал, с бранью набросился на дядю и выгнал из своей палатки.
— Сучий сын! — кричал василевс. — Это я, по его мнению, притеснитель!..
Антигон сразу же был отослан в столицу Византии, оттуда он отправился во главе охранной стражи в Рим.
А выдуманный сон заключался в следующем: будто входит Варда с императором в Святую Софию впереди торжественной процессии и вдруг в абсиде храма замечает святого Петра, сидящего на троне в окружении ангелов, а у ног его патриарх Игнатий, требующий правосудия против своих притеснителей. И апостол, подав меч одному из ангелов, одетому в золотые одежды, велит императору стать подле себя по правую руку, кесарю по левую и приказывает поразить последнего, то есть Варду.
Но Михаил Третий истолковал этот сон иначе, поэтому с криком прогнал дядю. Самое удивительное заключалось в том, что придуманный Вардой сон оказался пророческим!
Василий и Самватий после отъезда Антигона решили не тянуть с расправой над Логофетом дрома. В один из дней Македонянин зашёл в палатку к Михаилу, который мучился головной болью с похмелья. Начав прикладывать к вискам василевса смоченный в холодной воде кусок льняной материи, Василий уговорил его выйти наружу. Свежий воздух взбодрил императора. Македонянин приказал принести вина. Они с Михаилом выпили, и тогда Василий, показывая на палатку Варды, стоявшую на холме, осторожно заметил:
— Я говорил тебе, присночтимый, что дерзость Варды не имеет границ. Обрати внимание на его палатку, которую он расположил выше твоей...
— А ведь и верно! — присмотревшись, воскликнул император.
К этому времени начали подходить к палатке василевса сообщники Василия, среди которых находился и зять Варды.
Послали за кесарем, чтобы потребовать от него объяснения. Увидев необычно большое сборище возле палатки императора, Варда подумал: «А не собираются ли меня убить?!» Но веря в свою счастливую звезду, что у врагов не хватит смелости убить его, и желая подчеркнуть, что он не боится их, Варда надел великолепные одежды и верхом в сопровождении свиты отправился на аудиенцию.
Василий выступил кесарю навстречу. В качестве главного камергера он должен был принять первого министра и ввести его за руку к василевсу.
Войдя в палатку, Варда встал рядом с Михаилом. Василевс повернул к нему измученное похмельем лицо и спросил:
— Почему ты хочешь подчеркнуть, что значишь в государстве больше, чем я?
— А чем я хочу подчеркнуть, позволь спросить, присночтимый?
— Ты уже спросил! Без позволения... Но запомни: спрашивать буду я, а ты отвечай!..
Михаил увидел, как подались вперёд Василий и Самватий, сразу положившие кулаки на рукояти мечей, и понял, что смерть Варды близка.
— Почему ты поставил свою палатку на холме выше моей? — снова повёл допрос василевс.
— Присночтимый, я поставил её, когда твоей ещё здесь не было. Когда ты находился далеко от театра боевых действий.
— Хочешь сказать, что воюешь только ты один... — Михаил нарочно провоцировал Варду.
— Нет, нет! Я не хотел этого сказать... Это не так!
Тогда движением глаз император дал знак Василию, что минута расправы над заносчивым министром наступила. Македонянин едва заметно кивнул Самватию. Тот вышел из палатки и совершил крестное знамение. Этим он заранее предуведомил убийц. Те сразу перебили свиту Варды и ворвались в палатку. Кесарь понял всё и, чувствуя, что погиб, бросился к ногам Михаила, моля его о спасении. Но Василий обнажил меч; по этому знаку заговорщики бросились на несчастного кесаря. Убийцы остервенели до того, что не могли оторваться от трупа, покрытого кровью, так что впоследствии едва могли собрать несколько бесформенных кусков, которые были похоронены в том самом Гастрийском монастыре, откуда была прислана расшитая золотыми куропатками накидка...
Летописцы, пристрастные к Македонской династии, сделали всё, чтобы оправдать Василия в убийстве Варды, и приложили все старания, чтобы показать, что он не играл никакой роли в этом событии. Но правда совершенно не соответствует этому.
По официальной версии, очевидно придуманной, чтобы простить это гнусное убийство, выходило, будто заговорщики после долгих колебаний вынуждены были это сделать, чтобы спасти императора, жизни которого грозила опасность. Но это не могло обмануть никого. Разумеется, патриарху Фотию ничего не оставалось, как поздравить императора с избавлением от столь якобы очевидной угрозы его жизни, но народ, более правдивый и любивший Варду, кричал василевсу по дороге, когда тот ехал назад:
— Хорошее ты совершил дельце, царь! Ты, убивший своего родственника и проливший кровь своих близких! Горе тебе!
Василий одержал верх. Через несколько недель после этого император, не имевший детей, усыновил Македонянина и возвёл его в сан магистра, а позднее сделал соправителем.
В Троицын день 866 года народ с удивлением увидел, что в Святой Софии воздвигают два трона, и любопытные были крайне заинтригованы, зная, что имеется только один василевс. Скоро всё объяснилось. В положенный час императорская процессия вошла в базилику; во главе шёл Михаил Третий в полном парадном облачении; Василий следовал за ним, неся меч обер-камергера. Твёрдым шагом император приблизился к иконостасу и поднялся на верхние ступеньки, Василий остановился несколько ниже; ещё ниже поместились императорский секретарь, протасикрит, вожди партий, представлявших простой народ. И тогда, в присутствии двора и собравшейся толпы, императорский секретарь прочёл царский указ. «Варда-кесарь, — говорилось в этом документе, — составил заговор с целью убить меня и для этого увлёк меня из столицы. И если бы не добрые советы Василия и Самватия, я теперь не находился бы в живых. Но он пал жертвой своих прегрешений. Итак, я повелеваю, чтобы Василий, паракимонен[92] и мой верный слуга, охраняющий мою царственность, избавивший меня от моего врага и любящий меня, стал отныне блюстителем и правителем моей империи и чтобы все величали его императором».
Василий, потрясённый, прослезился при этом чтении, которое, конечно, не могло его удивить. И Михаил передал свою собственную корону патриарху, который благословил её и возложил на голову Василия, в то время как препозиты[93] облачали его в красную одежду дивитиссий и обували в красные башмаки — кампагии.
И народ воскликнул по церемониалу:
— Многая лета императорам Михаилу и Василию!
После долгих изнурительных дорожных мытарств в Венецию по пути в Рим прибыло посольство из Византии во главе с Константином и Мефодием. Только там Антигон узнал, что отца изрубили на куски, словно капусту, в походной палатке василевса.
«Вот почему меня услали... Иначе я со своими солдатами не дал бы содеять это мерзкое дело, организованное Василием. И чтобы ещё теснее скрепить свой союз с Василием, Михаил отдал ему в жёны свою любовницу Евдокию Ингерину, в которую были влюблены почти все патриции императорского двора... Что греха таить, и я в мыслях не раз желал эту красивую распутницу, представляя её в обольстительной наготе рядом со мной на ложе. Больше того, хотел бы обладать её прекрасным телом в любое время дня и ночи. Завидую василевсу, который может это делать, когда захочет!» — раздумывал Антигон.
Здоровые силы брали верх над его печальными раздумьями, а воспоминания о телесной красоте куртизанки будили в нём животные инстинкты, и тогда он вместе с русским язычником Доброславом, с которым сдружился, отправлялся в очередной венецианский бордель, представляя всякий раз Евдокию в качестве его обитательницы. Евдокия служила и в борделе. Но вначале она занималась уличной проституцией в предместье Галата.
Издавна это предместье Константинополя было главным центром проституции, потому что там сосредоточивалась вся заграничная торговля. Долгое время Византия была единственным государством на Востоке с постоянными большими городами (Константинополь, Фессалоники, Антиохия) и культурой, производившей на чужие народности громадное впечатление. Многочисленные колонии иностранцев доставляли сюда значительную клиентуру проституции. И, конечно, работорговля. Византия в этом отношении была на Востоке своеобразным узловым пунктом для публичных женщин, а на Западе — ив этом Антигону с Доброславом пришлось воочию убедиться — соответствующее место занимала Венеция, где торговля человеческим мясом (по выражению историков того времени) велась в обширных размерах уже с VIII столетия. Во времена папы Захария (741—752 годы) многие венецианские торговцы приезжали в Рим и на остров Крит, устраивали ярмарки и покупали массу женщин, чтобы сбывать их в Африку сарацинам. Против этого безуспешно издавались законы.
Венецианцы и византийцы издавна соперничали между собой в этой выгодной торговле.
Евдокию один византийский купец хитростью увёз из Константинополя в Венецию и там продал в бордель. Так она сразу превратилась из вольной проститутки на Востоке в бордельную на Западе. Здесь уже существовало большое число городов, носивших названия Коломб, Коломбет, Коломбье, происходящие от латинского columbarium — голубятни. Таково было прозвище домов служанок в имениях знатных вельмож. В VI и VII веках эти имения считались настоящими борделями, где служанки проституировались сами или их проституировали господа.
Периодом расцвета таких домов в имениях, виллах и усадьбах вельмож считается IX столетие, как это видно из указа короля Лотаря в 876 году, того самого короля, из-за прелестей жены которого потеряли голову духовные чины Латеранского дворца и сам папа Николай Первый.
В те времена сами отцы церкви устраивали в женских монастырях бордели и имели от этого немалый доход.
Есть сведения о том, что Евдокия Ингерина, раскаявшись, ушла в монастырь, но настоятельница, зная о её прошлом и видя обольстительную красоту, часто отдавала Евдокию на ночь знатным гостям и духовным лицам, от коих зависело благополучие монастыря.
Потом Ингерину забрал к себе венецианский вельможа; натешившись, продал её снова в Византию регионарху, а уже у того Михаил Третий, увидев Евдокию, нагло отобрал её и поместил у себя во дворце, сделав первой любовницей. Её судьба была похожа на судьбы тех женщин из низов, достигших больших высот благодаря своим неотразимым женским прелестям, хитрости, изворотливости и способности сводить с ума венценосных особ ненасытными ласками. Как и распутная Феодора, ставшая в VI веке женой византийского императора Юстиниана Первого, Евдокия Ингерина в IX веке тоже сделалась императрицей.
Если продолжить сравнения, то примечательна судьба Клеопатры. Будучи царицей Египта, она кончила тем, что превратилась в обыкновенную куртизанку, тогда как Феодора и Евдокия, заурядные куртизанки, сумели возвыситься до царского престола...
Евдокия и Феодора принадлежат к тем историческим фигурам, при писании которых действительность настолько тесно переплетается с легендой, что отделить одну от другой не представляется теперь возможным, несмотря на все старания учёных. Если о Евдокии Ингерине известно очень мало, то о Феодоре почти всё. И так как их судьбы схожи, то позволительно рассмотреть историю возвышения одной из них — Феодоры, поучительную во всех отношениях не только для того времени.
Будущая императрица Византии Феодора родилась в 501 году на солнечном Кипре — родине пиратов и богини Афродиты. Дочь простолюдина, младшая в семье (у неё были ещё две очаровательные сёстры — Комита и Анастасия), она беззаботно жила, играя в миртовых рощах, пока родители не переехали в Византию. Отец скоро умер, и, оставшись без средств к существованию, бедная мать-вдова занялась выгодным по тем временам ремеслом — сводить желающих со своими дочерьми, продавая юные ласки собственных детей за несколько оболов[94].
Вскоре старшая сестра Феодоры красавица Комита превратилась в уличную танцовщицу, появляясь в обольстительных позах в пантомимах и живых картинах. Феодора ей помогала, нося за ней табурет, на котором сестра отдыхала. Потом и сама начала публично выступать в роли акробатки.
В пятнадцать лет она затмила по красоте Комиту. Обладая превосходным телом, Феодора появлялась на арене только в шёлковом шарфе, завязанном спереди, и сожалела, что ей запрещали выходить абсолютно нагой перед публикой. Зато во время репетиций она не стеснялась совершенно обнажённой упражняться среди мимов и атлетов.
К профессии акробатки Феодора присоединила и ремесло куртизанки. Сначала отдавалась только товарищам по искусству, затем рабам, ожидавшим своих господ у ворот амфитеатра, матросам, носильщикам, а потом и патрициям. И надо сказать, делала это со всеми с одинаковой страстью; её любовников считали сотнями.
Через какое-то время говорили, видимо, преувеличивая, что красавица на одном из великолепных ужинов побывала в спальне хозяина в объятиях десяти его молодых друзей и в ту же ночь отдалась тридцати их рабам.
Вскоре разврат, достигший чудовищных размеров, изнурил её тело, и Феодора возвратилась на цветущие берега родного Кипра и решила принести себя в жертву вечно юной Афродите. Но долго ей служить не пришлось, счастливый случай послал Феодоре вновь назначенного префекта провинции Пентаполя — Эсебола. Равнодушный к общественному мнению, он увёз обольстительную куртизанку с собой, и теперь Феодора наслаждалась и утопала в роскоши. Эсебол настолько обезумел от её ласк и вулканической страсти, что совсем забыл о своей службе и вскоре, не имея средств содержать знаменитую куртизанку, попросил оставить его. Феодора ушла и, чтобы как-то существовать, превратилась в обыкновенную проститутку. То же самое произошло и с Евдокией, когда она опустилась до того, что начала «промышлять» в предместье Галата.
Феодора впадала в полнейшее отчаяние. Ей уже двадцать четыре года, что ждёт её впереди?!
Если Евдокию ловят и продают в публичный дом в Венецию, то Феодора избежала сей участи: она поселилась у старухи-ворожеи на краю Константинополя. Старуха предсказывает ей блестящую судьбу, но несчастная уже ни на что не надеется. Однако в ту же ночь ей снится, что она вышла замуж за самого «князя тьмы» и стала обладательницей сокровищ.
Ворожея так истолковала сон:
— Счастье твоё, милая, близко, но тебе нужно честным трудом и непорочным поведением загладить свои прежние ошибки.
И Феодора принялась за прядение, ожидая появления «князя тьмы». И он появился! Им оказался... Юстиниан (483—565), впоследствии названный Великим, который построил одно из чудес света — Святую Софию.
Однажды, гуляя в окрестностях Константинополя, он во дворе одного дома увидел пряху необыкновенной красоты, снова расцветшей в воздержании, и тут же влюбился в бывшую куртизанку.
Насчёт предсказаний блестящей судьбы Евдокии Ингерины, ставшей тоже императрицей, историки не пишут, но если в день Святой Пасхи 527 года патриарх Епифан короновал в базилике Святой Софии иллирийского крестьянина Юстиниана, то в 867 году сие произойдёт с македонским пастухом Василием и бывшей куртизанкой и любовницей василевса Евдокией.
Как и Феодора, Евдокия была безумной вакханкой, помешанной на поцелуях, любви и наслаждениях, исключительно вследствие своего слишком страстного темперамента. Но с той опять разницей, что, став императрицей, Феодора возрождается, отрешается от дурных инстинктов — той безудержной сексуальности, о которой Платон сказал, что это «вечно живое животное в человеке», а Евдокия, став женой Македонянина, продолжает быть любовницей Михаила Третьего и спутницей его диких оргий. Летописцы без всяких обиняков говорят, что он был отцом двух первых детей Василия. Поэтому историки уже во время правления последнего наперебой восхваляют не только красоту и грацию, но и мудрость и добродетели Евдокии; сам факт, что они усиленно настаивают на этом, указывает на больное место, бросавшее тень на Македонский дом.
Один Василий, по-видимому, легко переносил это затруднительное положение; ему, впрочем, было чем утешиться. Он был любовником Фёклы, сестры императора, которую к тому времени Михаил Третий вернул из ссылки; василевс закрывал глаза на эту связь, как Василий оставлял без внимания связь своей жены. И это было самое милое сожительство вчетвером, какое только можно себе представить...