Аскольду, казалось, износу не будет — так хорошо он всегда выглядел: был силён, здоров духом, умерен во всём. «Но только не в любви!» — сказала бы Забава, она первой заметила удручённое состояние мужа, но не придала этому значения: «Да мало ли что?! Дел невпроворот, а Дир почти совсем в последнее время не помогает... Постоянно живёт в лесном тереме, который превратил в блудный Вавилон, Содом и Гоморру...»
Забава теперь тоже учит греческий под руководством Кевкамена и уже знает многие места из Библии; сие интересно ей, а не потому, что будто бы нужно: ведь она всё-таки жена христианина... Нет, по доброй воле она постигает правила и историю новой веры. И видит, что радуется этому её муж... А радость на лице Аскольда — великое счастье для неё!
Аскольд с некоторых пор почувствовал, что тоска стала нападать на него. По первости и особенно при Забаве и виду не подавал: шутил, смеялся. Но потом начала она наваливаться всё больше и больше: сперва камнем, а затем таким мёртвым грузом придавило грудь и сердце — не продохнуть.. Меньше стал есть, похудел. Дошло до того, что позвали знахарку. Та осмотрела князя, головой покачала: «Порчу накинули на князя, а кто это сделал, сильнее меня... Секите меня на куски мечами, протыкайте копьями, но поделать ничего не могу! Тут нужен очень сильный колдун... Знаю такого. Только он совладать может с сим колдовством».
Привели колдуна: сухой, жилистый, волосы почти до пояса, лицом костляв, с носом, как у грифа, глазами тёмными, как два омута. Немногословен, кряхтун. Разложил обгоревшие человеческие кости, череп, завёрнутые в тряпицы какие-то порошки разного цвета, печную глину, золу, соль, хлебные зерна. Оставшись наедине с князем, развёл огонь, стал сыпать в него порошки, глину, золу, соль, зерно и класть кости. А над черепом что-то начал бормотать и нашёптывать. Затем и череп положил в пламя, заставив Аскольда, не мигая, смотреть на него. А когда князь уснул, позвал Забаву, Вышату и других боилов, ожидавших за дверью, и сказал:
— Чёрная немочь на князе... Я сделал заговор на отгон чёрных муриев... Семь старцев, ни скованных, ни связанных, сидящих у могилы убиенного сына Аскольда, уже взяли по три железных рожна и должны скоро колоть, рубить чёрных муриев на семьдесят семь частей. Потом они соберут эти части в кади железные, в тенёта шёлковые... А из Булгарии, откуда родом мать убиенного Всеслава, прилетит птица Гагана с железным клювом и медными когтями. — Тут колдун навёл на слушающих свои страшные очи, и те поёжились. — Та птица Гагана сядет у могильного кургана, где будут стоять кади железные, в которых лежат куски чёрных муриев в шёлковых тенётах, и станет сидеть крепко, никого не подпуская, всех отгоняя и кусая. Но если подпустит кого, верные мурии оживут и снова набросятся на Аскольда... Тогда повезу его сам на могилу Всеслава...
Прошло ещё несколько дней, состояние Аскольда не улучшилось. Колдун позвал Вышату и заявил:
— Поедем... Только там, у могильного кургана сына Аскольда, я разберусь с птицей Гаганой... Почему плохо сторожит?.. Ещё вижу чёрные вихри, несущиеся с того берега Итиля. Берите, кроме дружины, и войско...
Кевкамен, конечно, зло высмеял выдумки колдуна, велел сопроводить князя в церковь на молитву, но Вышата тут воспротивился, несмотря на некоторую с его стороны симпатию к греку. Бойл рассудил по-своему: наши отцы и деды при чёрной немочи всегда прибегали к услугам колдунов, и теперь нужно сие сделать, иначе Аскольду конец придёт. Высосут кровь из него чёрные мурии!
Отрядил к Янго, как условились, нарочного, и уже через несколько дней подошли к Киеву две тысячи хорошо вооружённых конных ратников, снабжённых к тому же провизией на дорогу.
Вскоре и тронулись.
К концу пути Аскольду стало совсем худо. Еле живого сняли его с подводы, посадили на коня, и колдун, поддерживая князя в седле, отправился к могильному кургану Всеслава, сказав Вышате:
— Приезжайте через три дня и три ночи. Не раньше и не позже!
Когда же приехали рано поутру через три дня и три ночи, то обнаружили князя спящим на берегу Итиля и коня, мирно пощипывающего траву рядом. Но колдуна, сколько ни искали, так и не могли найти...
Аскольд очень удивился тому, что оказался на пустынном берегу реки.
— Как здоровье твоё, княже? — сразу спросил его Вышата.
— Силу чувствую втрое больше прежнего, — весело ответил Аскольд.
— Вот и добре... — И Вышата поведал князю, как оставили его с колдуном на берегу Итиля у могильного кургана Всеслава на три дня и три ночи. Только вот искали-искали чародея, да не нашли.
— Конечно, спал я, а будто наяву общался с сыном. И под конец, как проститься со мной, сын мне точно сказал, кто убил его... Да ещё в убийстве винят и меня... Первая жена моя, мать Всеслава, обвиняет... Может статься, в чём-то она и права.
— Нет уж, княже, не считай себя виноватым, иначе снова немочь к тебе возвратится, — убеждённо проговорил Вышата.
Колдун давно задумал уйти из своих краёв, с того дня задумал, как появились первые христиане. А уж когда построили в Киеве деревянную церковь, тогда всё для себя решил окончательно.
Рассудил так: уж коль при язычестве колдунам житья не давали, а при христианстве и подавно не дадут! А тут такой случай! Позвали от самого великого князя чёрных муриев отгонять; кто-то очень сильный наслал на Аскольда порчу... Когда колдовал, понял, кто это: когда-то любившая князя черноокая женщина! Чары были очень могучи, но колдун поборол их!
Хотел за труды коня взять и уплыть к тому берегу. Коня оставил: пусть поминают добрыми словами, и колдуны иногда в добрых словах нуждаются...
А на той стороне, у чёрных булгар, никакого христианства и в помине нет, там можно шаманом стать и не опасаться более за свою жизнь. А ведь в Киеве могут и живого в землю закопать и осиновый кол в сердце вбить...
Для киевлян оставшиеся позади кочевые разрозненные и неорганизованные племена мордвы и буртасов не представляли особой опасности, наоборот, по мере приближения русов к реке Итиль за счёт некоторых этих племён воевода Вышата увеличил своё войско и пополнил продовольственные запасы и походную казну. Бойл, правда, не слишком обольщался: он понимал, что при отходе назад дикие наймиты отхлынут снова в свои необозримые степи, лежащие между Киевской Русью и Черной Булгарией. Но сейчас воинов у воеводы было достаточно, чтобы не только сразиться с булгарами в открытом бою, но и попытаться взять приступом их город, раскинувшийся по ту сторону реки, город, который по богатству может вполне сравниться с хазарским Итилем. И не только сравниться, но, пожалуй, и превзойти его... Если Итиль стоял на пересечении караванных и речных путей в одну лишь сторону — к Джурджанийскому морю[81], то через город Булгар шли купеческие товары и к морю, и по прямой дороге на юг, проходившей по земле мадьяр, печенежских огузов, к берегу Хорезмского моря[82] и далее в одну сторону на Хургандж, к Хорасану, в другую — на Бухару, к реке Инд.
Пока колдун изгонял болезнь из тела Аскольда, Вышата в сопровождении других боилов выходил на высокий берег Итиля, смотрел на белеющие вдали крепостные стены Булгара и прикидывал, за сколько дней осады их можно проломить. Рядом находившиеся мелкие мордовские князьки говорили, что стены эти глинобитные и разрушить их будет нетрудно, при этом у князьков хищно загорались глаза: в кои веки выпал удобный случай — пограбить с помощью русов более сильного и богатого соседа; в обычное время к границам его они и приблизиться не смели. Поэтому булгары, соблюдая старинный обычай предков, хоронили умерших за рекой, на высоком «красном» месте, фактически на чужой территории, не опасаясь, что могильные курганы будут разграблены. Таким образом, и сын Аскольда был захоронен на этой стороне Итиля.
Пожалуй, если бы болезнь киевского архонта продолжилась, Вышата пошёл бы на приступ, но теперь, когда Аскольд встал на ноги, сделать сие вряд ли удастся. За рекой живёт его бывшая жена Игиля, замужем за влиятельным при дворе хана жупаном-тарханом[83], и неутихающее чувство вины перед ней заставит Аскольда скорее всего отойти назад, не предпринимая никаких сражений с булгарами.
Так бы оно всё и случилось, если бы не бегство колдуна, которого сразу схватили и отвезли к жупану-тархану. От колдуна он узнал, что появившееся здесь войско возглавляет сам Аскольд, и сообщил об этом Игиле. Та и стала уговаривать мужа напасть на киевского князя, коего когда-то сильно любила, а теперь люто ненавидела. Сколько лет прошло! Меняются чувства... Да ещё бы не поменялись, если киевский князь бесцеремонно выгнал её и сына не пожалел! Правда, гнусную роль в этом деле сыграла Сфандра. Знала бы Игиля, что та — главная виновница смерти сына!.. Волки! Была бы Игиля помоложе, взяла бы в руки лук и стрелы. Била раньше не хуже хорошего стрелка-мужчины.
Только ввязываться в сражение с русами без согласия на то самого хана тархану никак нельзя, да и силёнок маловато, ибо у Аскольда под рукой, по словам колдуна-перебежчика, более двух тысяч хорошо вооружённых ратников. А вот пощипать их при отходе можно: и просьбу Игили, которую жупан-тархан очень любил, исполнит, и люди его отвлекутся от повседневных забот, которых всегда невпроворот. Пограбят чужое, приобретут себе кое-что, глядишь, и успокоятся... Уже давно ни с кем не воевал жупан-тархан. Люди и обнищали... Имеют лишь доходы от того, что даёт земля да скот. А ведь простому человеку, кроме прямых налогов (юртнина, волоберщина, кошарщина[84]), нужно ещё платить десетк — десятинный, который взимался со всего: с зерна, бузы и других хмельных напитков, продуктов питания, сена, со свиней, овец, пчёл, верблюдов, лошадей, домашней птицы... А ещё донимали труженика налоги косвенные: ввозные пошлины (кумерк), сборы за пользование рынком (тожина), переправой (броднина) и десятки всяких штрафов, из которых самый распространённый — ботка: за потраву чужого пастбища. Попробуй угляди за голодным скотом!
А если и захочешь уклониться от налога или штрафа, то сделать сие не удастся, ибо собирался каждый налог или штраф по отдельности определёнными лицами. Тут и десаткари — сборщики одной десятой части свиней, овец, пчелиного мёда и так далее; побирчии — сборщики дани; глобари — сборщики штрафов; митари — таможенные сборщики.
«Народ ропщет, поэтому и на руку, что появилось чужое войско... Хорошо для наживы... А колдун наведёт нас. Только надо будет для этого выбрать удобную зорьку — или утреннюю, или вечернюю... Так велит нам наш великий бог Тангра! Вот почему мы, булгары, и начинаем всегда сражение или ранним утром, или поздним вечером. И таковой обычай свято чтут и наши братья, давным-давно ушедшие во главе с Аспарухом к Дунаю. Два рода тогда он увёл под напором хазар — Угаин и Вокил. Сам Аспарух был из рода Угаин, и Тангра повелел считать его, как и оставшийся на Итиле род Батбая, ханским. И никто не вправе попирать небесные законы нашего бога... Лишь однажды они были нарушены: болярин Кормисош насильственно захватил трон у потомков Аспаруха. После этого только за пять лет сменилось пять ханов. И все они умерли не своей смертью... Хорошо, что в наших степях всё тихо. Потомки Батбая правят до сих пор, и я, жупан-тархан, являюсь их побочной ветвью. И слава нашему роду, и слава великому богу Тангра», — с радостью в сердце раздумывал булгарский племенной князь.
Просыпаешься в походной палатке мгновенно, сразу навастривая ухо. Не как в тереме — потягиваясь и зевая. И из птиц сразу слышишь здесь раннего жаворонка: ещё сумеречно, а его песня уже разливается над степью. А там, дома, утренняя зорька начинается с залихватской трели соловья в кустах и беготни дворовых, которые как бы ни старались соблюдать тишину, но чем-нибудь её обязательно нарушат: стуком бадьи о деревянный угол клети, звоном нечаянно уроненной оглобли, громким словом, непроизвольно вырвавшимся из чьих-то уст... А то вдруг раздадутся сонные вскрики дочерей из детской горницы. «Как они там?.. — подумал Аскольд. — Видимо, не скоро увижу их... Сфандра в Киев теперь не поедет, знает, что там её ожидает топор ката. Послал я за ней гонцов, да ни с чем вернулись... Брат Сфандры, царь Мадин, так просто не отдаст её. Ведьма... Она и есть ведьма! Господи, прости грехи наши тяжкие».
Князь откинул полог палатки, поздоровался со стоящими на карауле рындами. Оба рослые, с обнажёнными до плеч крупными мускулистыми руками, в овчинных кожухах, наброшенных на голые спины и плечи, с широкими поясами, за которые заткнуты по два кинжала. Пробуждение князя рынды почувствовали сразу: как только он открыл глаза и пошевелился, насторожились, поэтому на приветствие его лишь кивнули. Аскольд воспринял сие как должное, ибо понимал, что внимание их не должно отвлекаться. «Хороших охранников дал мне Янь», — снова подумал князь и стал ждать появления грека, чтобы помолиться с ним, преклонив колени перед висевшим в изголовье образом Христа Спасителя.
Рындам лишь недавно стало известно, что старший киевский князь принял крещение, что он теперь имеет только одну жену, верен ей и в походе не пользуется, как другие боилы-язычники, услугами красивых рабынь или пленниц. Да и воинские начальники, которые и окрестились, тоже не брезгуют их ласками... Палатка старшего дружины Ладомира стоит неподалёку, и его раннее утро начинается, как правило, с привычных поочерёдных сладострастных стонов и вскрикиваний двух, а то и трёх женщин. Жеребец! Рынды, слышавшие всё это, начинают тогда подмигивать друг другу, беззвучно смеяться, поднося то и дело к губам сжатые в кулаки ладони... У них у самих в палатке живут готовые откликнуться на ласки в любое время дня и ночи несколько невольниц — мордовки и буртаски, которых успели прихватить по пути сюда. И стоит лишь рындам смениться, как они тоже покажут себя во всей красе мужской силы!
Но общаться с женщинами разрешают, когда стоишь на привале. Как только проиграют походные трубы, утешительницы в момент отсылаются в обоз. Куда они потом деваются, никто из ратников уже не спрашивает, — набирают новых. Для следующего привала! А после звука трубы войско живёт строго по воинским законам, подчиняясь ещё и суровой воле начальников, воеводы. И князя, разумеется!
Аскольду и Кевкамену подали коней (утренничать они будут позже), и они в сопровождении телохранителей, которые плотно их опекали, тронулись к берегу реки. Через некоторое время к ним присоединился Вышата на своём Мышастике.
Воевода увидел тесную охрану из рынд и сразу подумал, что это, видимо, не по душе Аскольду, но промолчал, лишь усмехнулся краешками губ. Князь понял его, отозвал в сторону:
— Вышата, ты бы как-то по-другому устроил мою охрану... Шагу свободно не дают ступить.
— А я-то при чём здесь, княже?! — радостно воскликнул умный боил. — Это дело рук Ставра, старшего над рындами, коим, напоминаю, был до того Тур. Аль забыл?..
— Ладно... Помолчи... Вижу конный разъезд. Что-то мне доложат?..
Подскакав, спрыгнул с белой стройной кобылицы начальник разъезда.
— Княже, — сказал он, — на том берегу всё спокойно. Перед самым рассветом, правда, видели в окружении тургаудов какого-то важного господина. По белым перьям на тюрбане определили, что это был сам племенной князь — жупан-тархан.
— Чего ему нужно?.. Сам, говоришь, был?.. — задумчиво переспросил Вышата. — Хорошо, наблюдайте дальше.
Красавица кобылица, ответив на сдержанное ржание Мышастика, резво унесла начальника разъезда на вершину холма, из-за которого поднимался краешек могучего светила. И стало видно со стороны, как в его красных лучах будто растворились лошади и всадники, лишь их тёмные контуры дрожали, возвышаясь на холме.
— Что ты думаешь о посещении жупана-тархана в такую рань? — обратился к воеводе князь.
— Скажу, что неспроста он был... А не мыслит ли напасть на нас?
— Напасть?! — удивился Аскольд. — На нас?! Было бы глупо... Хотя... А вообще, воевода, что мы ещё здесь прохлаждаемся?.. После утренника снимаемся и уходим, — приказал он.
— Будет исполнено, княже, — ответил Вышата и с тоской посмотрел на белеющий вдали город: «Уплывает пожива... А предложи приступ — кровным врагом князя сделаешься. Всем ведомо, что там мать Всеслава проживает...»
Лишь не знал воевода, как и не знал князь, что Игиля, бывшая жена его, проживала не в городе, а на границе, будучи супругой того самого важного господина в тюрбане с белыми перьями.
Утренничали холодным мясом и кислыми щами, к которым уже привык грек, и не только привык — обожал их. Щами называли просто так, на самом деле это был превосходный квас, особенно недавно вынутый из погреба, со льда. В походе лучше, конечно, делать квас суточный, из кусков ржаного хлеба. Каждому воину знаком несложный способ его приготовления.
Снова вышли из палаток.
Теперь к раннему поющему жаворонку подлетело ещё несколько, и уже звонко заливаются, замерев в вышине и трепеща крылышками, — предвещают своими небесными песнями тёплый хороший день. И глядя на птиц и слушая их, на душе становится легко и радостно.
Светло и на сердце Аскольда: проведал могилу сына, оправился от болезни. А всё-таки где же колдун? Как-то забыли о нём: пропал и пропал. Его дело чародейское, особое дело. Значит, так нужно было — пропасть.
А колдун в стане врага по просьбе жупана-тархана выдавал тайну передвижения русского войска, отвечая на вопросы: «Какие конные разъезды идут впереди? Какие позади? Кто охраняет воинство по бокам?» Отвечал обстоятельно, ибо всё это видел своими глазами, когда вёз Аскольда к могильному кургану сына. Теперь племенной князь мог решать, с какой стороны и когда напасть на русов, а главное — знал, в которой из подвод находится казна.
Посетив пограничный с мордовской землёй берег, глазом опытного воина племенной князь булгар определил, что войско русов на них нападать не собирается. Во-первых, никаких работ по приготовлению плавучих средств не велось; во-вторых, усиленная разведка не осуществлялась — передвигались вдоль реки лишь заградительные конные разъезды. И в-третьих, в самом лагере русов не наблюдался лихорадочный ритм жизни, а шла она размеренно и, казалось, даже беспечно на утренней зорьке. И в это утро лагерь спал бесшумно и мирно. Поэтому начальник вогатуров[85] кавган Аскарбай предложил напасть на чужой лагерь поздно вечером, когда русы зажгут костры и в темноте ещё больше ослепят себя. А удастся, то и захватить в плен самого Аскольда!
«Вот бы Игиля обрадовалась!» — улыбнулся жупан-тархан, и Аскарбай, догадавшись, кому предназначалась эта улыбка, в ответ улыбнулся тоже. Но далее, подумав, они решили, что пленение князя — дело нешуточное, да и своими силами они с этим не управятся, кроме того, подобное грозило бы тяжёлыми последствиями для Черной Булгарин. Это не с мордвой или буртасами воевать... Казна — вот та цель, к которой надо стремиться. Тем более колдун объяснил, что возят её в деревянном, обитом железными полосами сундуке, запрятанном в крытом возке, в который впрягаются два жеребца, и возок этот один такой во всём обозе: при передвижении же лошади везут казну, находясь в середине походного строя. И если внезапно, вихрем, наскочить на колонну и как бы высечь мечами из неё часть воинов, и именно ту, которая прикрывает возок спереди и сзади, то можно захватить казну, а забрав её, также вихрем умчаться в степь под прикрытием тех, коих возглавит сам жупан-тархан.
Примерно так наметили Аскарбай и жупан-тархан свой план. Но некоторые детали его выполнения надо было ещё уточнить, ибо осуществить этот план было не только трудно, но и рискованно. Хотя оба любили рисковать.
Возвращаясь назад, они увидели на влажной от росы траве следы волка. Чаще всего в конце их — трагедия. И скоро, действительно, обнаружили истерзанную тушу сайгака; волк, объевшись мясом, спал неподалёку под холмом. Почуяв всадников, он вскочил, но было уже поздно: меткая стрела Аскарбая настигла его в момент прыжка, угодив точно в шею. Зверь кувыркнулся, дёрнул лапами и затих.
— Жаксы (хорош) зверь! — похвалил жупан-тархан хищника, разглядывая его, красочно растянувшегося на земле. — И ловец жаксы! — Подъехав вплотную к кавгану, толкнул его локтем в бок и убрал свою стрелу: не счёл нужным выпустить её после удачного выстрела Аскарбая.
Речная вода под берегом бесшумно раздвинулась, и из неё показалась голая голова человека, держащего в зубах полую трубку, сделанную из камыша.
Высунувшись до пояса, он осмотрелся, трубку забросил на берег, чтобы она не плавала на виду, нашёл отлогое место, вышел и спрятался за купами ив и ольхи. Озираясь, двинулся дальше. На нём были лишь короткие штаны, а на кожаном поясе, который охватывал узкую подвижную талию, висел нож; на широких чуть покатых плечах и спине даже при малейшем движении ходуном ходили мышцы, а на ногах при ходьбе вжимались и разжимались мускулы.
Алзун — так звали разведчика — в отряде вогатуров считался самым сильным, умным и смелым. Словно полоз, он скользил сейчас меж валунов, глыбами наваленных на этом берегу Итиля, и легко проскальзывал через кусты, да так ловко, что ни одна веточка не шевелилась.
Скоро он очутился у бывшего становища русов. Затаился: вдруг поблизости ещё находится прикрытие... Сразу узрел, что войско ушло недавно: ковырнул голой стопой золу прогоревшего костра и большой палец ноги почувствовал тепло. Повсюду валялись брошенные ненужные вещи: поломанные спицы от тележных колёс (видимо, здесь шла починка), разорванные кожаные колчаны для стрел и разбросанные то тут, то там перья птицы. Алзун поднял одно и сразу определил, что это перья стрепета — грузной, имеющей вкусное мясо, очень осторожной птицы: убивать её ему приходилось крайне редко.
Теперь уже не таясь Алзун подошёл к реке и пронзительно свистнул; первым с того берега сошёл в воду его конь, за ним последовали другие: вогатуры, держась за хвосты навьюченных одеждой и оружием животных, поплыли на ту сторону, где их ждал проведший разведку соратник, которому они всецело доверяли.
Как себе, доверял Алзуну и жупан-тархан, поэтому и сам следом за вогатурами стал переправляться через Итиль со своими воинами.
Через какое-то время кони взобрались на крутой берег Итиля, поросший густым молодым лесом, и сразу углубились в чащу деревьев. Они, хоть и молодые, невысокие, укрыли полностью мохнатых низкорослых лошадей, на которых восседали булгары. Потом всадники выехали на очень широкую поляну; Аскарбай направил коня к жупану-тархану. За два-три шага до него конь кавгана вдруг оступился на левую заднюю ногу и слегка присел, произведя небольшой шум, — из колючих зарослей ежевики неподалёку вскинулся табунок золотистых фазанов.
То, что споткнулся конь, считалось плохой приметой. Но Аскарбай сделал вид, что ничего не случилось. А сердце похолодело... О плохой примете подумал и жупан-тархан: глаза его гневно блеснули, но, сдерживая себя, как ни в чём не бывало он начал совещаться с начальником отряда вогатуров о дальнейших совместных действиях.
Аскольд ехал впереди войска, вполуха слушая грека: сейчас князя занимали мысли об Игиле, перед которой он после отъезда от могильного кургана их сына испытывал ещё большее чувство вины. Если бы она и Всеслав находились в Киеве, то убийцам не удалось бы осуществить задуманное: так, по крайней мере, казалось князю. На берегу Днепра Всеслав являлся бы для всех княжичем русов, а здесь, на Итиле, был всего лишь приёмным сыном жупан-тархана, и только... Даже если бы Всеслав жил в Булгаре в ханском дворце на правах благодарного родственника, убийцы бы тоже его не достали. Но мать воспитала сына не с тонкой шеей лизоблюда, а с крепкой выей воина... Всеслав в неоднократных жестоких стычках с мордвой, печенегами и хазарами показал себя храбрецом и умницей и был назначен приёмным отцом на должность начальника войска. Но, став им, Всеслав, к сожалению, не думал никогда, что на его жизнь может кто-то покуситься. Зачем?.. Почему?.. Убирают того, место которого хотят занять. А дело у Всеслава было хлопотное, полное всяческих лишений и требовало большой ответственности по защите рубежей, а это значит чуть ли не ежедневные схватки с лазутчиками... Кому оно нужно?! А потом Всеслав всё-таки сын, пусть и приёмный, не родной, властителя приграничной области... Завидовать ему никто не мог. Поэтому Всеслав никого не боялся и охрану почти не имел. Не опасаясь, спал в походе везде: в поле, в лесу... Этим и воспользовались посланные Сфандрой убийцы, а указал на Всеслава жрец, видевший его в Киеве и поехавший с княгиней в Обезские горы.
Грек, узрев, что Аскольд его не слушает, замолчал, но, когда заметил на склоне холма скакавшего к ним Вышату, дотронулся до плеча архонта, казалось, ни на кого, ни на что не обращавшего сейчас внимания:
— Княже, Вышата скачет! Показывает, чтобы мы остановились...
Аскольд натянул поводья, за ним встало всё чело[86] войска.
Подскакал воевода.
— Позволь, княже, об одном неприятном происшествии доложить?
— Что у тебя там?.. — недовольно проговорил Аскольд.
— В обозе сломались три повозки, пока исправляли, нарушился строй, произошла заминка... Ты со своим отрядом вышел далеко вперёд... А если случится нападение?
— Ты, Вышата, воевода войска. У тебя в подчинении боилы, сотские, десятские... А впрочем, ладно... — Князь подозвал своего сотского, приказал, чтобы начальствование челом взял на себя. — Поехали, Вышата, я сам хочу поглядеть... А ты, Кевкамен, останься здесь. — Аскольд, обернувшись к греку, уже на ходу бросил ему повеление.
Ладомир отделил гридней от отряда, и дружина кинулась следом за князем и его рындами. Старший над ними Ставр и его племянник скакали вровень с лошадью Аскольда.
Заслышав громкий стук копыт, с вершины холма снялась стая тёмных ворон и, свалившись чуть вниз, сетью, подвернув края, взметнулась вверх и вбок с громким криком. В той стороне, куда улетела стая тёмных птиц, закружились тупохвостые канюки и раздался их крик, похожий на плач и мяуканье.
Лошади, спустившись на равнину, сразу попали в густое разнотравье, высота которого была поразительна: несмотря на длинноногих коней русов, венчики трав, уже покрытых перед вечерней зарей росою, били по коленам сидевших в сёдлах всадников и холодили ноги тем, у кого отсутствовали кожаные накладки. Не было их в основном у тех, кто сопровождал Вышату, — у ратников победнее; у каждого гридня князя, не говоря уже о рындах, наряду с наколенниками, была ещё и бармица[87].
За разнотравьем пошёл перелесок. Миновав его, отряд скоро въехал в чащу леса. Неожиданно рядом с князем охнула сова, в неурочное для неё время — рано ей было подавать голос: нижние края солнечного диска ещё не коснулись верхушек деревьев. От вскрика совы конь Аскольда прянул вбок.
— Но, но, испугался! — прикрикнул на него князь.
Ночная хищница выдала себя, предчувствуя скорую кровавую сечу, ибо после того, как лучи Ярила спрятались за лес, а затем и за кромку земли, раздался леденящий душу воинственный нарастающий вой вражеских всадников. Ладомир бросил коня вперёд, за ним кинулась вся дружина. Лес кончился, но на краю его Аскольду, плотно окружённому рындами, пришлось остановиться.
Отсюда ему хорошо стало видно, как булгары в войлочных шапках и накидках, расправленных встречным ветром и похожих сейчас на крылья чёрных грифов, летели на своих лохматых, низких, но очень резвых лошадях на ту часть строя русов, где находился возок с походной казной. Князь Аскольд ринулся было вперёд, но его не пустили.
А булгарам удалось бы её отбить, не окажись вовремя и сзади дружинников Аскольда и всадников Вышаты, ибо от неожиданного наскока врага в походном строю русов началась паника.
По перьям дрофы на тюрбане и белому коню Аскольд определил в чуть отставшем от отряда всаднике жупана-тархана; архонт, уже далее не терпя над собой насилия, повернул коня и заставил его грудью пойти на лошадь племянника Ставра. Княжеский конь куснул её, та, заржав, отпрянула в сторону, и тогда Аскольд пустил жеребца в галоп. Сзади услышал пронзительный отроческий возглас:
— Вуйко[88], заходи слева, я упустил князя!
«Не зайдёт, нет! — промелькнула в голове Аскольда ребячески озорная мысль. — Сковали руки... Не дают разогреться в плечах... Не думал, что рынды Яня так меня опекать станут... Знал бы, не ездил за ними в вотчину! — уже зло подумал он и стегнул плёткой по морде приблизившейся вплотную дымчатой лошади Ставра, но Вуйко успел схватить за повод Аскольдова коня.
— Нельзя туда, княже, нельзя!
Аскольд сразу сник.
А впереди уже заканчивалась страшная рубка, и вскоре перед князем поставили связанного по рукам и ногам жупана-тархана. Левая бровь его была рассечена, и из раны капала кровь. Какой-то лекарь приложил к ране пахучую смолу, кровь сразу перестала течь.
— Ты кто? — вдруг спросил жупан-тархан Аскольда, подняв голову.
Киевский князь не ожидал такого вопроса, тем более удивил его тон, каким он был задан.
— Ах ты, собака! — закричал на пленного Вышата и занёс над его головой плётку. — На колени, пёс! Не видишь кто?! Князь перед тобой! Аскольд!
Только тут на какой-то миг съёжились плечи у жупана-тархана, но он здесь расправил их: теперь был готов умереть, нежели пасть ниц перед Аскольдом.
— Не кричи на него более, воевода... И убери плётку. Да развяжите его, я сам потолкую с ним, — сказал князь.
Но жупан-тархан молчал, словно набрал в рот воды. Лишь исподлобья бросал взгляды на Аскольда, как бы изучая и оценивая его.
Узнав от других пленных, что булгары напали на русов с единственной целью пограбить, князь устало махнул рукой в сторону жупана-тархана:
— Отведите подальше и убейте!
— Я хочу умереть рядом с могильным курганом своего сына, — чётко по-русски произнёс пленник.
— А где же он, этот курган? — заинтересованно спросил князь.
Жупан-тархан показал на могильный холм... Всеслава.
— А ты не бредишь?! — вскинулся Вышата.
— Нет, воевода... Там похоронен мой приёмный сын.
— Всеслав?! — крайне удивился Аскольд.
— Да, он... А тебе, архонт, он приходится, как я понимаю, родным сыном.
У Аскольда от волнения перехватило горло. Он вцепился руками до боли в кистях в луку седла, сразу переменившись в лице.
— Отпустите, — тихо сказал и, повернув коня в уже ставший чёрным лес, поехал туда. Обернувшись, добавил: — Колдуна нашего тоже отпустите...
Лишь утром Вышата разрешил жупану-тархану переправиться с оставшимися в живых его ратниками и русским колдуном на другой берег Итиля. Воевода увидел, как вскоре на белой кобылице подлетела к жупану-тархану женщина и прильнула к его плечу. Видать, жена... И тут Вышата приказал своим воям:
— Кричите громче: «Слава Аскольду!»
— Слава Аскольду! — взревели сотни здоровых глоток.
Лишь стая испуганных ворон опять снялась с холма и снова тёмной массой взметнулась ввысь и вбок. Только тут Игиля повернула заплаканное лицо в сторону противоположного берега, откуда доносилась долго не утихающая здравица в честь когда-то родного для неё киевского князя...
Аскольду громко кричали «Слава!» на берегу Итиля, но ещё громче при его возвращении в Киев — над водами Днепра-Славутича. Особенно старались лодейщики: они любили князя и к тому же знали, что с ним живым и здоровым вернулся и милый их сердцу воевода Вышата.
Узрев, как бурно встречают старшего князя, верховный жрец Радовил снова сам отправился в лесной терем. Дир, узнав от жреца, какую здравицу кричат в честь брата, на мгновение задохнулся от злости: зависть, с некоторых пор поселившаяся внутри младшего князя, снова стиснула его сердце.
Но верховному жрецу с помощью чар всё же удалось уговорить Дира вернуться к брату, поздравить его с выздоровлением и отныне, находясь рядом, делать вид, что все обиды забыты. Чтобы избавиться от Аскольда, нужно вначале усыпить его бдительность.
А сердце старшего князя таково, что оно сразу отзывается на доброту. Этим и воспользоваться!
Несмотря на то что Аскольд окружил себя преданными оруженосцами Яня, Радовил нашёл способ внедрить в его среду своих людей; кстати, в поварне, где готовилась пища для княжеского двора, такие люди уже были...
А как только подойдёт тот самый миг для окончательного устранения Аскольда, Радовил предупредит Дира, и князь заблаговременно снова уедет из Киева.
И такой миг наступил.
...Радовил для своего страшного и гнусного дела выбрал светлое для христиан время — Святую ночь Рождества Христова!
Шагая в церковь при яркой морозной луне, Кевкамен говорил Аскольду о значении этой Светлой ночи. Оно столь велико, внушал грек, что даже весь ход человеческой истории и летоисчисление во многих землях ведётся от Рождества Христова. Рождением Христа начинаются его земная жизнь, страдания, смерть и воскресение. А нам с Рождением Христа дана возможность узреть образ Бога невидимого, встретиться с Ним лицом к лицу, ощутить Бога во всей Его безграничной любви, с которой Он, как добрый пастырь, зовёт по имени каждого из нас и в этой любви помогает нам познать всю радость вечного бытия.
После гибели сына Аскольд всё чаще и чаще задавался вопросом: «Будем ли мы жить после смерти так же, как живём теперь, то есть так же сознавать и чувствовать?..» Князь знал, что душа человеческая бессмертна, а как же сам человек?.. И тогда снова на помощь приходил Кевкамен со словами Бога: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрёт, оживёт...»
Только при этом условии мы не будем спрашивать себя с мучительной тоской: зачем родились на свет Божий? Только при такой вере и надежде человек способен понять, что смерть — это рассвет, следуемый за ночью, и мысль о смерти уже не устрашит его. Не скелет уничтожения, а светлого ангела увидит он в ней!
— Длится жизнь наша, обременённая заботами и лишениями, — втолковывал князю грек, поскрипывая подошвами валенок по снегу, — но мы всё равно должны благодарить за неё Бога, а застанет смерть на полдороге жизни, надо с любовью броситься в объятия ангела успокоения, потому что понимаем значение богооткровенных слов: «В дому Отца Моего обители многи суть».
С этими словами Аскольд и Кевкамен вошли в церковь и затеплили свечи. В минуты сих откровений грек предпочитал находиться со старшим киевским князем наедине — для остальных язычников слова эти ещё не смогли бы дойти до сердца: пока они не восприняли бы их во всей глубине своей. Ещё нужно время! А для Аскольда оно уже пришло, считал Кевкамен.
Поэтому ещё до всенародного богослужения они вдвоём и пожаловали в храм Божий; через узкие окна, завешанные бычьими пузырями, свет луны еле проникал сюда, но огоньки свечей раздвинули внутренний мрак церкви, обозначив угрюмые лица святых на иконах.
За дверью слышались голоса рынд, переговаривающихся между собой. И уж слишком отчётливо звучали эти голоса, так же как и остальные звуки, раздающиеся снаружи, — отдалённое, но ясное визжание полозьев саней, фырканье запряжённой в них лошади и вой матерого волка в лесной глубине... Хотя Кевкамен и Аскольд находились внутри храма, отрезанные его стенами от внешнего мира, он не давал им покоя и здесь, проникал сюда.
«Суета сует и всяческая суета...» — произнёс тихо грек и начал молиться перед иконой Божьей Матери. Не могли сейчас знать Кевкамен и князь — такая отличная слышимость от того, что стены церкви были пропитаны горючей смесью и, схваченные морозом, хорошо проводили звуки. А смесью костровые кумирни на протяжении уже нескольких ночей втайне облипали толстые, рубленные в крест брёвна.
Вдруг за дверью кто-то ойкнул, затем громко ударился об неё; потом снова раздались короткие вскрики, послышались стоны.
— Что-то неладное творится, Николай! — назвал грек старшего киевского князя христианским именем.
Тот подался к двери, хотел распахнуть её, но она, видимо, была подпёрта чем-то тяжёлым снаружи; князь надавил на неё плечом, но дверь не поддавалась.
— Заперли нас, Кевкамен... Слышишь стоны и крики рынд?.. Убивают их! Рви бычьи пузыри... Кричи в окна!..
Грек подбежал к одному из окон, ткнул кулаком в пузырь, прорвал его, но тут снизу, с улицы, взметнулось ввысь яркое пламя, брёвна разом вспыхнули, и огненный шум в один миг объял христианский храм; снова отчётливо послышались голоса, но они уже принадлежали другим людям. Аскольд узнал голос Радовила:
— Сейчас, как крыс в подвале, зажарим их...
«Вот и свершилось предсказание отца насчёт волхвов, и прав оказался Рюрик Новгородский, сказавший, что нас, князей, жрецы ненавидят и называют «тёмными людьми»...»
Князь скосил глаза и увидел, как заметался по церкви Кевкамен, а затем, полузадохшийся от дыма, обессиленно опустился в углу на корточки. Аскольд посмотрел на окна, но пролезть в них даже дитя не смогло бы. А если и пролезешь, верховный жрец со своими татями прикончит тут же. Князь опять бросился к двери, затряс её, но в ответ услышал лишь громкий злорадный смех.
«Может, люди увидят... Дружинники...» Встряхнул грека. Кевкамен еле слышно промолвил:
— Погибаем... За веру Христа... В Светлую ночь Его рождения... Умрём, чтоб ожить... Отныне ты не токмо язычник — мученик христианский... Святой Николай...
Бычьи пузыри на окнах сгорели, зловонный дым повалил в отверстия ещё гуще, а языки огня, проникнув в храм, загнувшись кверху, жадно начали лизать стены уже изнутри...
Дышать стало совсем невмоготу, князь тоже опустился возле грека: внизу ещё можно было пока находиться. Но ненадолго...
И Аскольд скоро почувствовал сильное головокружение, тошноту и, потеряв сознание, упал на доски пола.
Снаружи огненный столб взметнулся ещё выше, поглотив в своём вихрящемся пламени и купол церкви, и крест; вспугнул стаю ворон, разместившихся ночевать на ветках близрастущих деревьев, — птицы с криками закружились над багровым смерчем. Из домов повыскакивали ремесленники и смерды, а из теремного двора — княжие мужи и дружинники. Но сделать что-либо, спасти своего князя уже было нельзя; прибежали лишь к пепелищу, когда стало возможным подобрать только череп и кости... Кто-то вдруг крикнул:
— Сердце!.. Люди, вон оно, сердце Аскольда!.. Не сгорело, — и поднял обугленный комок над головой.
— Сердце Николая... — поправил язычника какой-то христианин.
Но никто не обратил внимания на эту поправку, загалдели все разом, один мужчина заплакал — громко, навзрыд, а появившиеся женщины истошно заголосили. Подошедший Вышата взял у дружинника сердце Аскольда, проговорил:
— Значит, князю в еду подмешивали отраву... Но коль отравить не смогли — сожгли, собаки!
Взглянул в сторону верховного жреца Радовила, который как ни в чём не бывало уже стоял здесь рядом со всеми. Увидел его жуткую ухмылку и наполненные злобой глаза. «Это он, злыдень!.. Он причастен к поджогу! — пронеслось в голове у воеводы. — Но как докажешь теперь?!»
— Вышата, — уже с елейной улыбкой подошёл к боилу Радовил, — ты верно сказал, что какие-то псы хотели отравить нашего любимого князя ещё при жизни. Вот поэтому сердце его и не сгорело... Потом мы подумаем о том, кто мог сыпать ему в еду зелье... А пока распорядись послать гонца к Диру. Ох, ох, — завздыхал жрец. — Великое горе! Великое горе!
В этом Радовил оказался прав: душевные страдания, глубокая печаль и скорбь охватили киевлян. Но весь ужас состоял ещё и в том, что любой мог ткнуть в грудь соседа и сказать:
— Это ты поджёг храм, где молился наш князь...
Такое подозрение относительно каждого киевлянина и остудило всех: остановило проявление бурных чувств и не подняло с дубьём в руках на восстание...
Радовилом сожжение церкви и запертых в ней грека и Аскольда было задумано как раз в отсутствие старшего над дружинниками Ладомира, которого Аскольд отпустил на похороны престарелой матери. Ставр же с племянником сопровождали епископа Михаила, наконец-то отъехавшего в Византию.
Этим отъездом воспользовались жрецы, чтобы положить начало разногласиям среди самих христиан. К тому времени христиане в Киеве разделились на два лагеря. Одни стояли за грека Кевкамена, и в основном те, кого называли первохристианами и которые мученически пострадали за свои убеждения и гонениями своими гордились. А были другие — крещённые епископом Михаилом, увидевшие чудо несгорания Священного Писания, брошенного в огонь и оставшегося целым. Они также ещё поверили в причастность к этому чуду самого Михаила, несмотря на его пристрастие к питию хмельных напитков.
А в том, что его услали обратно в Византию, усмотрели происки Кевкамена и его сподручников, в том числе и князя, нареченного теперь Николаем.
Подобные настроения всё больше подогревались жрецами, ими же вдохновлялись и распространялись. И поэтому кое-где между христианами в выяснении, кто прав, а кто виноват, стали происходить потасовки. Да и часть дружины Дира во главе со старшим мужем, звероподобным Храбром, которого Дир назначил вместо погибшего Еруслана, была переправлена из лесного терема в Киев; Храбр решительными действиями подчинил себе оставшуюся без старшого дружину Аскольда, вернее, тех, которые были язычниками, ибо в дружине находилось немало последователей Аскольда в принятии христианской веры.
Таким образом, сожжение в церкви старшего архонта обошлось без особой смуты и крови, что вселило в его противников уверенность в правоте поклонения прежним богам.
Не дожидаясь приезда Дира, Радовил устроил на капище большое требище, на котором сказал:
— Мы должны жить по законам предков. Должны приносить жертвы своим богам. Умершим сородичам делать великие крады[89]... В почитании своих, а не чужих богов, своих, а не чужих законов наша сила!
Словами о силе своих богов и законов Радовил раздул большое пламя ненависти в сердцах язычников: они бросились избивать и убивать христиан. Горы трупов остались лежать на Старокиевской горе на Щекавице, где проживало много христианских семей; меньше их было на Подоле и на берегах Почайны — здесь жили те, кто поклонялся Велесу. Среди них находились и лодейщики, да и Вышата, несмотря на свою любовь к Аскольду, всё же принял сторону Храбра. Прежняя вера оказалась для воеводы дороже, хотя он и сочувствовал христианам. Сочувствие сказалось в том, что боил позволил им уйти с вымолов куда глаза глядят и запретил жечь их дома.
А на киевских горах не только убивали последователей веры Христа, но и палили их усадьбы. Огонь и дым доставали до стыло-морозного, нахмуренного, низкого неба.
Кричали бедные ребятишки и женщины, а мужчины-христиане умирали молча, внутренне радуясь своим мукам, приобщившим их к сонму святых.