Не стоит осуждать и Доброслава за то, что он вместе с Антигоном в ожидании, когда их позовут в Рим, ходил по венецианским борделям. Настя, его жена, остановившаяся в своей вере на христианстве, тоже не была святошей: уже второй год она жила в доме Светозара, вдовца, потерявшего сына, одинокого мужчины, но ещё крепкого воина. По ночам он прихаживал к ней в спальню, правда, эти посещения они оба сохраняли в строжайшей тайне от домочадцев, в особенности от Добрины и Радована. Маленький Зорий ещё ничего этого не понимал.

Крепкое здоровое тело красивой женщины жаждало мужских ласк, и как бы сама собой, без всякого принуждения, она отдалась Светозару, хорошо относившемуся и к её детям. А это для матери немаловажно... Кроме того, Светозар был могуч и силён, да и недурен собой, хотя годы давали знать: уже на голове пробивалась седина.

Настя, затем Аристея и снова Настя, имела немало мужчин, особенно много их было, когда она была рабыней. То время, когда стала ею, вспоминала с ужасом... Печенеги, напав на лесное селение, побили его защитников. Её отца-старейшину и оставшихся мужчин сожгли живьём, а девушек и женщин увели в степь и разместили по кибиткам, стоявшим на высоких без спиц, сделанных из досок колёсах. Не давали ни есть, ни пить, потом вывели наружу и связали попарно. Напарницу Насти четырнадцатилетнюю девушку, у которой на лбу алело большое родимое пятно и которое в спешке, когда связывали, приняли за грязь, печенеги отсоединили, с сожалением поцокали языками, тыча пальцами в это пятно, а затем тут же и зарубили.

Настю раздели догола, начали громко восхищаться красотой её тела, также тыкали пальцами в торчком стоящие груди, упругий живот, попросили раздвинуть ноги, и один из воинов гортанно спросил её, путая слова своего языка с русскими словами:

   — Муж жок?

Напуганная до смерти, Настя не понимала, о чём спрашивает этот пожилой печенег, судя по перьям на тюрбане, не простого воинского чина. Но потом до её сознания дошло, что тот интересуется, девственница ли она.

   — Мужей не было! Не было! — поспешно сказала Настя, ибо увидела, как этот пожилой воин уже начал поглаживать рукой хвост плётки.

Девственниц отобрали, а из группы молодиц стали выводить женщин постарше, не столь красивых, с опущенной грудью или со складками на животе и бёдрах. Отвели их ещё дальше. Пожилой воин подошёл к другому помоложе, с перьями на тюрбане поменьше, распоряжавшемуся набегом на селение древлян и сжигавшему мужчин живыми, и начал выговаривать ему. Настя поняла, что пожилой начальник ругается потому, что привезли плохой товар. И с ужасом подумала, что с женщинами постарше, наверное, поступят так же, как с юницей с родимым пятном на лбу. А их повезут куда-то продавать, и, конечно, повезут далеко от родных мест, хотя они и так уже находились неблизко от дома.

Высоких, статных молодиц тоже поставили в сторонке. Отобрав пленниц, воины ушли в вежу[95] пить бузу и есть сваренную в котлах баранину. Затем из неё вышли печенежские женщины, неся на деревянных подносах дымящиеся куски мяса, и начали бросать их древлянкам, смеясь над тем, как они жадно, расталкивая друг друга, хватали пищу на лету, словно собаки.

Настя не стала ловить мясо, даже не притронулась к нему, лежащему на траве, хотя чувствовала голод. Перед глазами стояла окровавленная, отрубленная голова юницы, и кусок в горло не лез... Заметила, что за ней наблюдает вышедший из вежи стройный красивый юноша, видно, сын того пожилого начальника, так как был одет в чистые одежды и резко выделялся среди остальных.

Он подошёл к Насте и протянул ей лепёшку. Насытившись, Настя улыбнулась ему, а он нежно погладил пальцами её грудь и приложился лбом к её упругому голому животу.

   — Кажется, ты понравилась этому юноше, — произнесла девушка, чуть постарше Насти. — Тебя, наверное, не повезут дальше. Оставят здесь.

Затем девственниц и молодиц согнали вместе в длинное, плохо крытое деревянное помещение, в котором стояли такие же длинные лавки. Снова девственниц отделили в одну сторону, молодиц в другую. Дав всем напиться воды, приказали ждать. Девушка постарше, оказывается, хорошо знала печенежский язык и начала Насте и подругам переводить:

   — Говорят, что скоро у воинов наступит время женских утех. Наиболее отличившимся при набеге они отдадут самых красивых, а нас трогать не будут, так как мы, девственницы, на торгах хорошо ценимся... Но купят нас в конце концов для того, чтобы потом мы ублажали будущих хозяев, поэтому хотят показать нам, что сейчас станут делать отважные воины с молодицами...

Подошёл распорядитель и на русском языке сказал:

   — Вам велено смотреть вон туда, — он показал плёткой на молодиц, рассевшихся по лавкам. — Скоро придут наши наевшиеся мяса и напившиеся бузы жеребцы и начнут покрывать ваших статных кобылиц. Кто из вас опустит глаза, получит плёткой по голому заду... Смотрите у меня!

Вскоре зашли мужчины. Их было человек десять — самых храбрых и сильных. Каждый выбрал себе по женщине, поставил её рядом с собой и начал снимать с себя одежды. При виде голых, хорошо сложенных мужских фигур и их возбуждённых членов заблестели глаза не только у молодиц, но и у девушки постарше, знавшей печенежский язык. Нервно сглатывая слюну, она произнесла:

   — А я бы не прочь лишиться девственности вон с тем, высоким... Даже на расстоянии чувствую упругость его естества!.. Слышите, с каким сладким стоном отозвалась на его проникновение вон та красавица-молодица, которая уже гарцует на нём?

Настя готова была провалиться от стыда, но тут дверь помещения распахнулась, вошёл красавец-юноша и увёл Настю к себе. В эту ночь он и лишил её девственности. Потом пошло-поехало! В Херсонесе, в ожидании торга, она вынуждена была отдаваться не только хозяевам, но и рабам. Позже её купил грек, служивший тиуном в Крыму. Он окрестил Настю в Аристею и сделал своей женой. От него она родила мальчика — полудревлянина, полугрека. А когда тиуна убили, то вышла замуж за крымского поселянина Доброслава, снова начав исповедовать язычество. А теперь вот живёт со Светозаром.

«Хороший он человек, — подумала Настя. — Просил замуж за него выйти, но ведь на родине я не числюсь пленницей, как у печенегов или хазар... Я же замужняя женщина и не могу здесь, у себя дома, стать ещё чьей-то женой... Не положено так!»

Сказала об этом воеводе. Тот вначале обиделся, а потом обронил:

   — Если б жив был твой Доброслав, то объявился бы. К таким женщинам, как ты, с того света приходят...

   — Благодарю за добрые слова, воевода. Но давай подождём. А я тебе и так жена. И, скажу откровенно: нравишься ты мне...

   — Слышь, Настя, ты заметила, что Добрина и Радован входят в года. Пройдёт немного времени, и поженим их.

   — Светозар, но ведь они растут как брат и сестра.

   — Ничего. Вырастут и поймут, что никакие они не брат и сестра, а потянутся друг к другу как жених и невеста.

   — Ладно. Поживём — увидим.

Но увидеть сие не пришлось никому...

Однажды, возвращаясь с порубежной черты, Светозар во дворе своего дома увидел гонца из Киева. Надо сказать, что гибель Аскольда воевода переживал очень сильно: знал, какую руку приложил родной брат к этому мерзкому делу, да и Настя много чего рассказала!

Но Дир теперь правитель Руси Киевской, и с этим нужно считаться.

Приказ, который привёз гонец, содержал следующее: хорошо укрепив границу, с оставшимися ратными силами идти к Киеву — русам снова предстоит поход на Византию.

«Возьму в Киев и Настю... Как она тут одна будет управляться?.. И Добрину возьму! Есть там у меня одна родственница, пусть пока поживут у неё... Предложу Насте».

Но, к удивлению, она отказалась ехать.

   — Нет, Светозар, останусь... Прижилась. Здесь дом, усадьба, слуги... Если, конечно, ты разрешишь мне и далее тут жить. Была бы одна... А то ведь дети! А если кому нужно, найдёт меня и на порубежье.

«Доброслава имеет в виду», — с ревностью подумал Светозар, но сделал всё так, как она просила.

Светозар, находясь теперь день и ночь на границе, задавал себе не раз один и тот же вопрос: «Какие обстоятельства повлияли на решение Дира и, конечно же, Высокого совета предпринять вновь поход на Византию?»

Зная характер Дира, воевода мог предположить всё. «Но не думаю, что такая мысль взбрела в голову князю неожиданно. И он сразу стал действовать, как, к примеру, в Болгарии, когда встретились с царём

Борисом, чтобы просить подкрепления воевать хазар, а Дир, к удивлению всех, захотел снова идти на приступ Константинополя. Мне кажется, на этот раз всё обстоит не так. Уж больно время-то для похода выбрано удачно... Но я помню, как хотелось Диру проявить себя, постоянно оспаривая первенство у родного брата. Наверное, и сейчас ему хочется этим повторным походом на Византию, когда вся княжеская власть сосредоточилась в его руках, доказать и себе, и окружающим, что он не лыком шит. И он уверен, что добрая, а не иная слава за ним потянется, как тянется она за Аскольдом... Хотя он и мёртвый... Да... Хазары, пожалуй, главные враги Руси Киевской, судя по обстановке на границе, скоро на нас не нападут: после смерти Зембрия между царём и каганом уже в открытую идёт вражда, а богослов всегда умно мирил их... Жрецы-коловыры чуть снова не задушили верёвкой Завулона. Теперь он со своими домочадцами и войском уже не кочует во время иудейских праздников возле порубежья, тем самым всякий раз увеличивая возможность нападения хазар на русов. Теперь ему выделили для кочевий земли, лежащие по низинным берегам Ахтубы и часто заливаемые водой. И этим как бы ещё раз напомнили ему о промашке, случившейся под Киевом, когда каган расположил своих воинов на болоте...»

Оставив порубежье на плечах умного помощника, Светозар с хорошо вооружёнными ратниками отправился к Киеву с мыслью встретиться в первую очередь с другом Вышатой и узнать у него более подробно, что и как...

Вышата подтвердил, что время для похода выбрано и впрямь удачно: в Византии смута, вызванная убийством первого министра Варды, не только продолжается, но и усугубилась смертью самого Михаила Третьего.

Светозар подумал, что ослышался:

   — Умер василевс?!

   — Так же зарублен, как и его дядя... Подробности этого убийства нам поведали вернувшиеся из Константинополя Ставр и его рынды, которые сопровождали епископа Михаила.

   — Вот дела!

   — Ты думаешь, только у вас, в Киеве, дела?.. — намекая на гибель Аскольда, спросил, оглянувшись, Вышата: княжеский двор при Дире стал кишеть соглядатаями и наушниками. — После того как пьяница Михаил по своему неразумению поделился властью с любимчиком Василием из Македонии, сделав его соправителем, он тем самым ускорил свой смертный час... В приближении конца василевса немалую роль сыграла и его любовница Евдокия Ингерина.

Впервые Евдокия увидела белокурого красавца Василия у двоюродного брата императора — Антигона, когда тот давал парадный обед в честь отца, теперь уже покойного (царствие ему небесное!). На обед Антигон пригласил много гостей — друзей, важных особ, а также болгарских посланников. Среди них были искусные борцы.

После еды и пития затеялась борьба, в которой победу одерживали болгары. Византийцы сильно огорчились, в особенности император: сколько ни утешала его Евдокия, сколько ласковых слов ни говорила ему на ушко — ничто не действовало.

   — Если не найдётся достойного противника, буду бороться сам... — твердил Михаил Третий. — Позор нам!

Император тоже обладал силой могучей, но сейчас еле держался на ногах, да и вряд ли кто захотел бы с ним сразиться. Все понимали это и с надеждой взирали на Евдокию. Та вынуждена была поймать руку Михаила и засунуть себе под одежды. Василевс мгновенно преображался, чувствуя пальцами бархатистую округлость её ноги выше колена... Когда пьяный император находился в таком состоянии, что мог отдать самый невероятный приказ, Евдокия совала в свою очередь руку в пах Михаилу и уводила его в покои. Но сегодня и это не подействовало.

И тогда на помощь пришёл племянник василевса, маленький Феофилиц, объявивший, что у него на конюшне служит такой гигант, который поборет любого. Им оказался Василий, родом из Македонии. И он победил, несмотря на недавно перенесённую болезнь.

Василий только что вернулся из Патраса, всё такой же неотразимый и могучий, хотя и болел там. Но забота и ласки стареющей красавицы Даниелиды быстро подняли его на ноги, и он влюбился в неё. Злые языки утверждали, что влюбился он не в неё, как женщину, а в её несметные богатства, которыми она располагала. Но это было не так — он продолжал любить её и тогда, когда стал полноправным правителем Византии и тем самым сделался одним из богатых людей мира. Серьёзность его чувства к Даниелиде была настолько очевидна, что скрывать не имело смысла перед кем бы то ни было, в том числе и перед Евдокией Ингериной, ставшей женой Василия и испытывавшей ревность. Да он и не скрывал, как не таил любовную связь и с сестрой императора Фёклой. Но эта связь меньше раздражала Евдокию, чем его любовь к патрасской богачке. Ингерина видела, что при одном лишь упоминании её имени лицо Василия вспыхивало, глаза загорались, он становился необычайно оживлённым — Евдокия в эти моменты ревновала мужа до слёз... И шла в спальню к... Михаилу. Всё-таки она однажды не выдержала и сказала Василию и о своих чувствах к нему, и о том, чтобы он не забывал об обязанностях мужа.

Василий некоторое время молчал, катая на скулах желваки, потом разразился бранью:

   — Шлюха! О каких-таких моих обязанностях ты говоришь?! Подстилка царя!

   — Так сделай всё, чтобы я больше под него не подстилалась... Мне было бы достаточно ложиться под тебя одного.

   — Это кто говорит? Ты, на которой гарцевали все мужи Византии и Венеции... Видите ли, ей достаточно меня одного!..

   — Болван ты, Василий! Как хочешь... Что ж, будем жить, как жили. Только мне жаль, я ведь люблю тебя.

Василий со злости голыми руками сломал замок на двери и, как ошпаренный, выбежал от жены. Бить он её не смел: ведь за синяки на её теле придётся держать ответ перед императором... А уж ему ли не знать, как порой тот бывал крут! Правда, крут василевс бывал с другими, но однажды смертельная опасность нависла и над Василием. И быть бы ему удавленным или зарубленным, если б не пришла на выручку жена, которая продолжала утешать Михаила на спальном ложе. Хотя с прежней вулканической страстью Евдокия уже василевсу не отдавалась и, конечно, Михаил не мог не почувствовать этого.

Чтобы уязвить Василия, он избирает в качестве фаворита Василискиана, тоже сильного красавца, но в противоположность Македонянину не белокурого, а темноволосого, смуглого, настоящего грека-патриция. Актёры-чтецы на всех пирах по тайному повелению василевса не уставали произносить теперь хвалу ему и его аристократическому роду. И как бы этим каждый раз подчёркивали крестьянское происхождение Македонянина, которому раньше предназначались все эти похвалы...

На очередных скачках Михаил Третий выиграл, и Василискиан тут же бросился поздравлять его. Хвалебную речь он громко произнёс и на пиру, устроенном по случаю победы василевса, подчеркнув, с какой ловкостью и умением тот правил колесницей. И тогда Михаилу, находившемуся под влиянием винных паров, пришла в голову забавная мысль, что с ним обыкновенно случалось во время выпивки.

   — Иди сюда, — сказал он патрицию. — Сними с меня красные башмаки и надень их.

Все присутствующие знали, что обуть кампагии значит как бы сразу приобщиться к императорской власти. Правда, василевс давал их надеть шутам и свой дивитиссий — тоже символ власти — на их плечи набрасывал, но то шутам. А тут — патриций, человек знатного рода, и Василий рядом. Македонянина император выбрал в соправители и сделал это официально, в храме святой Софии, при благословении патриарха и всего народа. Как же теперь понимать василевса?

Василискиан смущённо смотрел на Македонянина, точно желая спросить у него совета. Михаил, видя нерешительность нового фаворита, приказал ему повиноваться. После того как патриций надел красные башмаки, василевс повернул голову к Македонянину.

   — Право, — заметил он иронически, — я нахожу, что они идут ему больше, чем тебе! — и стал импровизировать стихи в честь своего фаворита, приподнявшись с места, на котором возлежал, и помахивая рукой с чашей вина в сторону Василискиана.

   — Смотрите на него, — декламировал Михаил, — любуйтесь на него! Разве он не достоин быть императором? Он прекрасен, кампагии так идут ему, всё способствует его славе...

Василий был вне себя от бешенства, он еле сдерживал себя, чтобы не нагрубить василевсу, который только и ждал этого. Тогда бы и последовал беспощадный приказ... И тут на помощь Македонянину пришла жена Евдокия. Вся в слезах, прильнув к плечу Михаила, она попыталась образумить его.

   — Императорский сан — это великая вещь, высокочтимый, не следует его бесчестить. Любимый, прекрати всё это!

Но Михаил, всё более пьянея, кричал:

   — Не беспокойся, моя милая! Меня это забавляет — сделать Василискиана императором!

Но все почувствовали, что пыл василевса начал остывать. Покричав ещё немного, Михаил затих, и Евдокия с помощью телохранителей увела его с собой.

Этот эпизод показал Македонянину, как хрупко его положение и что из соправителя он может легко превратиться в покойника. «Спасибо жене, выручила. Есть ещё надежда на сестру василевса, она вроде тоже меня любит, только я не забываю, что её первым любовником был родной брат, Михаил, и эту свою первую нежность к нему она сохранила до сих пор. А тут и Феодора, которую с остальными дочерьми вернул Михаил из ссылки после гибели Варды, настраивает сына против меня, — наедине с собой раздумывал Василий, оказавшись, по сути, в одиночестве. — Правда, Самватий на его стороне, но это до тех пор, пока ситуация будет выгодна ему... Надо написать Даниелиде, чтоб прислала во дворец верных людей, и тогда мне следует упредить императора...»

Просьба любимого белокурого красавца, в высокую судьбу которого верила Даниелида, была для неё законом, и скоро Василия стали сопровождать патрасцы — все молодцы как на подбор, а командовал ими Иоанн Халдий, ставший вскоре одним из друзей Македонянина.

Чувствуя, что Михаил Третий всё больше и больше выходит из-под его опеки, Македонянин решил, что пришло время покончить с ним.

Чтобы оправдать этот последний акт драмы, Константин Седьмой, внук Василия, в своих записках всячески старался представить Михаила в самых мрачных красках и собрал в одно рассказы о всех его безумствах, скандалах и преступлениях; однако он не дерзнул коснуться той доли участия, какую проявил его дед в убийстве человека, бывшего его господином и благодетелем.

Император ужинал во дворце святого Мамы. Несмотря на доносы на Василия, на ненависть, которую он теперь питал к прежнему своему другу, василевс пригласил к столу своего царственного сотоварища вместе с женой Евдокией. Как обычно, император много выпил, а все знали, что когда он пьян, то способен на всё. И все ждали, что последует за этим приглашением.

Но Македонянин сам твёрдо решил действовать, и действовать именно сейчас, почувствовав, что иначе ему не сносить головы. Несколько дней назад он всё же убедил участвовать в заговоре большинство тех, кто помог ему избавиться от Варды. Предупредил Халдия с его патрасцами.

Василевс на этот раз оказался очень любезным, особенно с Евдокией. Пользуясь благоприятной минутой, Василий под самым пустым предлогом вышел из зала, прошёл в императорскую спальню и своей могучей рукой испортил все замки, чтобы лишить василевса возможности там запереться. После этого он вернулся на своё место. Евдокия, расточая комплименты налево и направо, два-три раза бросила внимательный взгляд на своего мужа. Василий старался изо всех сил, чтобы не выдать своих намерений: шутил, смеялся, поддакивал василевсу, хотя опытному глазу по поведению некоторых гостей можно было сразу определить, что готовится что-то необычное.

Патрасцы во главе с Иоанном Халдием собрались в полутёмном углу зала, освещаемом лишь светильником на стене: они спокойно стояли у колонны и будто чего-то ждали; в другом же углу, где ярко горели свечи, оживлённо, ни о чём не догадываясь, переговаривались несколько патрициев, друзей василевса; некоторые, как сам Михаил и Василискиан, возлежали на ложе и пили вино.

Император пил много, но пьянел медленно и как-то тяжело. По его жилистой могучей шее струился пот, и Евдокия едва успевала промокать его тонким платком. Когда Михаил поворачивал к своему новому фавориту лицо, то по нему пробегали тревожные тени; кое-какие свечи уже догорали, и пламя от них то сгибалось, то выпрямлялось. Новых свечей Василий приказал не зажигать...

Все уже видели, что ещё чуть-чуть, и у Михаила наступит сильное опьянение; он находился в таком состоянии, когда становился не страшен, потому что на его приказания можно было не реагировать, ибо завтра утром он уже ничего не вспомнит.

Но не дай бог кому-нибудь ошибиться и не угадать сего состояния. Случалось, что приказы василевса не выполнялись, а он, проспавшись, всё помнил, и тогда наступала расплата.

Дело царедворцев только на первый взгляд очень простое: кажется, пей, гуляй, веселись вместе с повелителем, но всякий раз гулянье по мраморным плитам дворца можно было сравнить с хождением на большой высоте по канату: один неверный шаг, одно неловкое движение — и ты уже лежишь на полу с разбитым вдребезги черепом... Таковы сила одного владыки и зависимое положение его подчинённых. А короче — таково могущество власти! Вот почему и рвутся к ней всеми правдами и неправдами.

Василий очень стремился к власти. Разве ему плохо жилось во дворце без неё?! С одной стороны, это его стремление объяснялось страхом за свою жизнь, которая всецело зависела от прихоти одного человека. И он — страх — и подтолкнул Македонянина на цареубийство. А другая причина заключалась в неодолимом желании властвовать самому, чтобы именно от твоей прихоти зависела жизнь любого в империи — ничтожно малого и того, кто имеет ежедневный доступ к целованию рук василевса.

Всё же недостаточно просто захотеть властвовать, хотя, видимо, так складываются обстоятельства, что они побуждают к этому желанию даже против твоей воли, но уж коли они вознесли тебя на гребень волны могущества, сумей удержаться на нём. Да, возносятся многие, а удерживаются единицы! Значит, нужно ещё родиться способным не только взять власть, но и держать её в своих руках...

Василий никогда не сомневался в том, что власть придёт к нему. И не потому, что мать с детства твердила: «Ты станешь не просто великим человеком, а обязательно императором!» В македонском селении эту женщину называли полоумной, «пришибленной мешком с просом», смеялись над ней, но она стояла на своём. Мать была убеждена в высоком предназначении своего сына.

Высшие силы почему-то предопределили крестьянину высокую судьбу, и им, этим силам, для чего-то нужно было, чтобы в скромной македонской православной семье родился император... Видно, каким-то образом сие обозначилось и на челе Василия, если потом дано было увидеть не только родной матери, но и патрасской богачке красавице Даниелиде, царской семье, аристократке-патрицианке Фёкле, не побрезговавшей стать любовницей бывшего «гусиного пастуха», и, наконец, самому василевсу, сделавшему Василия приёмным сыном и своим соправителем. И сделавшему, кажется, не по разуму своему, а по наитию сердца, словно кто нашёптывал ему на ухо: «Вот человек, который заменит тебя на престоле. Сотвори так, чтобы он при твоей ещё жизни стал равным тебе». Только возникает вопрос: «Кто нашёптывал — Бог или Сатана?»

...Время приближалось к полуночи. Гости начали расходиться. Василий захотел проводить василевса до спальни. Пьяный, тот еле держался на ногах. Василий взял Михаила под локоть, довёл до двери и почтительно приложился к его руке. Император, перед тем как лечь, повёл по сторонам мутными глазами, ища Ингерину; не нашёл её, а учинить скандал не хватило сил, — лёг и закрыл глаза. Македонянин знал, что если Михаил заснёт не сразу, то после некоторого отдыха он протрезвеет, и если с ним такое произойдёт сейчас, то будет трудно осуществить задуманное.

Поэтому Василий резко повернулся и пошёл в зал, где ждут его приказания собравшиеся отдельной кучкой патрасцы и часть бывших заговорщиков против Варды, а теперь нынешних — против его племянника.

С ужасом, не скрывая страха в прекрасных зеленоватых глазах, смотрела Евдокия на только что вернувшегося мужа: она ещё раньше поняла, что он задумал. И тогда в её голове с неумолимой жестокостью возникло несколько вопросов, от правильного решения которых зависела и её жизнь. Самый первый — как ей вести себя в этой ситуации? Сделать вид, что ничего не происходит? Или дать понять мужу, что она обо всём догадалась?

В случае, если она решит последний вопрос положительно, то становится соучастницей убийства: догадалась обо всём, но не предупредила Михаила. А ведь она столько лет любила его, и до встречи с Василием вполне искренне, к тому же и Михаил, который был её благодетелем, также любил её и всегда предпочитал Евдокию жене, её тёзке, дочери патриция Декаполита. С самого первого брачного ложа и до последнего смертного часа... И несмотря на всё это, Ингерина не сделала шага в сторону василевса, и муж понял и оценил по достоинству её поступок.

Он подал знак заговорщикам, а потом и тем, кто должен был непосредственно исполнить сие убийство.

Их было восемь человек. Они, вынимая на ходу мечи, решительно двинулись в спальню императора. Спальник при их появлении в испуге громко вскрикнул и попытался сопротивляться. Шум борьбы поднял василевса с ложа, и, сразу отрезвев, он невольно протянул руку, как бы защищаясь. Тогда Иоанн Халдий решительным ударом отсёк обе кисти у василевса; на дикий вопль бросился Василискиан, но его тут же обезоружили и ударом тяжёлого подсвечника по голове свалили на землю, но не убили. Так же, как и спальника... Достаточно крови одного Михаила!

В это время к двери спальни подошли другие заговорщики и встали на страже, чтобы помешать караулу прийти на помощь своему господину. Появился Василий. Иоанн обратился к нему.

   — Мы отрезали ему лишь руки... — сказал он растерянно.

При этих словах один из воинов снова вошёл в спальню и увидел жуткую картину: подняв глаза к небу, Михаил, стоял, покачиваясь и прижимая руки без кистей к груди. С рук толчками лилась кровь, окрашивая в красный цвет его белоснежную ночную рубашку; он молился, прося в свои последние минуты прощения за грехи тяжкие; только сейчас он как бы осознал, что за них ему придётся ответить на Страшном суде. Ответить и за ту хулу, которую он возводил на Бога и православие вообще, устраивая маскарадные шествия со свечами и переодетыми в монашеское платье клоунами, цирковыми артистами, издеваясь над христианскими понятиями о добре и нравственности...

Воин, увидев окровавленного императора, прижимающего руки без кистей к груди, жалеть его не стал и сильным, натренированным ударом пронзил мечом ему живот. Гордясь своим подвигом, он тут же объявил Василию, что на сей раз всё кончено. К этому объявлению присутствующие отнеслись спокойно, и также спокойно Константин Седьмой, внук Василия Македонянина, заключает: «Знатнейшие из сановников и сенаторов погубили императора во дворце святого Мамы с помощью нескольких солдат стражи; и, пьяный до без бесчувствия, он без страданий перешёл от сна к смерти».

Конец Михаила Третьего на самом деле был несравненно ужаснее. Император погиб по приказанию того, кому доверял и кого сделал соправителем, внезапно отрезвившись не только от вина, но и от иллюзий в свой смертный час, он мог во время мучительной агонии осознать всю греховность своей жизни и глубину коварства Василия, убийцы вдвойне: царя и приёмного отца.

Торопясь завершить кровавое дело, заговорщики переправились через Золотой Рог, овладели Большим императорским дворцом и провозгласили Василия Македонянина василевсом. Мрачные предсказания Феодоры сбылись! Относительно и сына, и родного брата.

Сама же она с дочерьми, узнав о разыгравшейся кровавой драме, сразу поспешила во дворец святого Мамы и нашла сына лежащим на полу с вывалившимися внутренностями и кое-как завёрнутым в попону одной из лошадей, коих он так любил.

Феодора припала к мёртвому сыну; она любила его, несмотря на все страдания, причинённые им ей, и благоговейно стала молить Бога о милосердии к душе несчастного.

В наши дни Феодора, мать Михаила Третьего, известна главным образом за восстановление иконопочитания, но её судьба также неотделима от тех исторических судеб и событий в Византии в IX веке, где вместе видишь «кровь, сладострастье и смерть».