В Риме умер папа Николай Первый.

В Константинополе этому событию очень обрадовались сторонники Фотия, а сам патриарх просто блаженствовал. Наконец-то умер всего лишь огромной Наглости и высокомерия человек, а не наместник Христа на земле, каким считал себя папа и из-за чего, собственно, сделался под конец своей жизни непримиримым врагом Фотия...

После смерти папы Бенедикта Третьего молодой священник из знатного рода Николай, служивший у него секретарём и набравший на выборах большинство голосов, на церемонии своего посвящения в новые папы заставил короля стоять с непокрытой головой, а потом пешком сопровождать процессию, ведя под уздцы коня от базилики святого Петра до Латеранского дворца. В довершение, при прощании, велел королю пасть ниц и облобызать папскую туфлю! Тем самым Николай Первый проявил больше наглости и высокомерия, чем все его предшественники, которые считались всего лишь наместниками святого Петра.

Патриарх Фотий справедливо говорил, что только латынь способна пристойно передать глубину гнусностей, коими изобиловала история папства, и тех преступлений, в которых наместники святого Петра лично или косвенно были замешаны. К примеру, всем известны проделки диакона Губерта, брата Тауберги — жены французского короля Лотаря. Диакон не без ведома папы превратил один из женских монастырей в лупанар[79] и имел огромные доходы с этого позорного промысла. Помимо всего прочего, он обвинялся в преступной связи с королевой — своей сестрой. Но доказать ничего не могли до тех пор, пока не застигли их на месте преступления. Осудить эту связь должен был сам папа.

Король Лотарь со своей стороны, опасаясь, как бы его неверная супруга не восстановила против него святого отца, поспешил направить своих послов в Рим, чтобы они предупредили Николая Первого, на какие каверзы способна распутная королева. Но первосвященник уже попал под влияние Тауберги, которая сама поехала к папе, чтобы обжаловать обвинение, выдвинутое против неё епископами. Под её влияние попали равно и все прелаты римского двора: они ни о чём другом и не мечтали, как быть соблазнёнными такой красоткой...

Короче говоря, совет объявил королеву невиновной и, грозя отлучением, обязал Лотаря вернуть к себе жену. Епископы короля были возмущены до глубины души. Вот некоторые выдержки из послания их к святому отцу Николаю Первому, скреплённого подписью архиепископа Готье:

«Первосвященник, ты оскорбил нас, как и наших собратьев, ты оскорбил все людские права, нарушил уставы церкви... Твой совет состоит из таких же продажных, разнузданных и бесчестных священников и монахов, как и ты сам... Как алчный вор, ты захватил все церковные сокровища... ты душитель христиан... Трусливый тиран, ты носишь имя раба рабов и прибегаешь к предательству, используешь золото и сталь, чтобы быть господином господ... Ты осмеливаешься называть нас нечестивыми! Но как же ты назовёшь клир, который курит фимиам твоему могуществу, воспевает твою власть? Как ты назовёшь своих медноголовых священников, этих исчадий ада, у которых сердца из металла, а чресла из грязи Содома и Гоморры? Эти служители созданы, чтобы пресмыкаться перед тобой. Гордец, они подобны, тебе, они вполне достойны Рима, этого ужасного Вавилона, который ты называешь вечным и непогрешимым святым городом. Да, эта когорта священников, осквернённых прелюбодеяниями, кровосмесительством, насилиями, отравлениями и убийствами, достойна того, чтобы изображать твою проклятую свиту, ибо Рим — логово пороков, обиталище демонов и твоё, папа, ибо имя тебе — сатана!»

Только один из высших иерархов византийской церкви «патриарх в заточении» Игнатий находился после смерти Николая Первого в искренней печали: в островной монастырской церкви он усердно отслужил заупокойную литургию, поминая усопшего добрыми словами. Да иначе и быть не могло, ибо на совете в Риме в 863 году папа объявил Фотия низложенным, а Игнатия — истинным патриархом, хотя никаких изменений в реальном положении ни того, ни другого не произошло, а конфликтная ситуация между Римом и Византией обострилась ещё спором о том, в чьё ведение должна быть отдана только что крещёная Болгария.

В то время Риму удалось более прочно укорениться в Болгарии, чем Константинополю, и поэтому словесные протесты выпали на долю Фотия. Он обратился к другим восточным первосвященникам с письмом, в котором приглашал их на Собор в Константинополь для суда над папой. Главная беда, оказывается, не в том, что Рим присваивает доходы от болгарской епархии, а в том, что он сеет среди новохристиан вероисповедные и культовые ереси, в частности распространяет Символ веры с дополнительным словом filioque’ («и сына»), которого там раньше не было и которого не должно быть. Именно данное слово придаёт тексту тот смысл, что Дух Святой исходит не только от Бога Отца, но и от Бога Сына, а это уже ересь! Римские священники учат болгар поститься в субботу, есть молоко и сыр во все дни Великого поста, кроме последней недели его, и другим возмутительным деяниям, увлекающим болгарских христиан в бездну нечестия. Исходя из этого нужно было осудить и предать анафеме папу Николая Первого и всех, кто его поддерживает[80].

К тому же в руки Фотия попала копия письма папы римского болгарскому царю Борису, в котором говорилось:

«Вы сообщаете мне, что крестили своих подданных вопреки их согласию, вследствие чего возник мятеж, угрожавший вашей жизни. Хвала вам, ибо вы поддержали ваш авторитет, приказав убить заблудших овец, отказавшихся войти в овчарню; вы ничуть не согрешили, проявив столь священную жестокость; напротив, хвала вам, ибо вы уничтожили врагов, не пожелавших войти в лоно апостольской церкви, тем самым вы открыли царство небесное народам, подвластным вам. Да не убоится царь совершать убийства, если они могут держать его подданных в повиновении или подчинить их вере христианской! Бог вознаградит его за грехи в этом мире и в жизни вечной!»

   — Какой человек не содрогнётся при чтении сих слов! Быть может, кто-нибудь усомнится в их достоверности?.. К тому же разве мысли, высказанные здесь, — исключение?! Увы, всё так и есть... Жестоко и мерзко! — так высказался по поводу этого письма папы Николая Первого патриарх Фотий.

В глубоком трауре по смерти папы находились и монахи Студийского монастыря. Протасикрит Аристоген — начальник императорской канцелярии и тайный «игнатианин» — также помолился за светлую душу Николая Первого в дворцовой церкви святой Ирины, сделав это тихо и наедине задавшись некоторыми вопросами: «А что даст нам, игнатианам, восшествие на папский престол Адриана Второго?.. Проявит ли его святейшество к нам благоволение, какое проявлял Николай Первый? Или новый папа предпочтёт нам Фотия и его прихвостней? Таких, как Константин-философ и его брат Мефодий... С просветительскими делами они всё ещё рыщут по просторам Великоморавии. Знаем мы эти дела просветительские!.. Так только говорится... А у каждого свои интересы. Братья солунские рыщут и рыщут... И ведь живы!.. Никто из местных язычников или людей Людовика Немецкого, а также епископа Зальцбургского до сих пор не порешил их... Увёртливы псы!»

А «псов» весть о кончине Николая Первого застала в Велеграде, где они вместе со Славомиром, ставшим самым усердным их учеником, освящали соборный храм Святой Троицы. Константин, стоявший сейчас у аналоя рядом с Леонтием, шепнул ему:

   — Помнишь наше пребывание в Фуллах недалеко от крымского Херсонеса, где мы освящали церковь тоже Святой Троицы?

   — Помню, отче... А ещё я помню, как чуть не убили тебя в этих Фуллах, у языческого Священного дуба. Задал ты мне хлопот тогда!

   — Не распаляй себя... Успокойся. Слушай, как ладно звучат молитвы на языке славянском!.. Господи Христе Боже наш, исполнилась воля твоя!.. Господи!.. А каков глас у Славомира, Леонтий?!

   — А вот и думаю я, Константин, чем Славомир не епископ Велеградский?!

   — Хитёр ты... А и вправду, надо подсказать сие великому князю Ростиславу да испросить соизволения у константинопольского патриарха.

Снаружи храма сделалось какое-то движение, послышался громкий возглас:

   — Другой гонец из Византии! Снова к Константину и Мефодию!

Константин вышел из храма, и гонец протянул ему хартию — вторую от Фотия за какие-то четыре дня... Такое редко бывало! Значит, что-то срочное.

И впрямь, в этой хартии предписывалось им с Мефодием, не мешкая, ехать в Константинополь — их там ждут дела особой важности. А какие, объяснит император... Сейчас он находится у себя во дворце, и надо успеть встретиться с ним, пока он не уехал снова в Малую Азию на место боевых действий.

«Кажется, этим действиям конца-краю не будет! Господи, образумь всех сражающихся и борющихся... Что им всё неймётся?.. Что же им нравится кровь-то человеческую проливать?! Безумные!..» — пронеслось в голове у философа.

И ещё говорилось в хартии, что на землях, отошедших к юрисдикции Византии, необходимо оставить своих учеников, а кого посмышлёнее послать в Болгарию, которая идёт пока на поводу у Рима, и там искренним звонким словом насаждать свою веру христианскую. «Ибо наша вера правильнее римской, папской...» — заключал послание патриарх Фотий.

   — Легко сказать, кого-то из учеников оставить, кого-то послать, — делился потом мыслями с братом философ. — Все наши ученики одинаково светлы умом и одинаково смышлёны... Пусть жребий кидают, никому тогда обидно не станет.

Кинули жребий: ехать в Болгарию выпало Клименту; Наум, Ангелар, Горазд и Савва остались в Великоморавии и вместе со Славомиром продолжили здесь начатое их учителями — солунскими братьями — дело духовного просветительства славян.

«Славно, славно мы потрудились на земле Ростислава! Чудная молитва зазвучала над лесами и полями моравскими, доселе не слышанная в этих краях, на славянском наречии люди начали славить Бога: «Прийдите, воспоём Господеви, воскликнем Богу, твердыне спасения нашего; предстанем Его со славословием, в песнях воскликнем Ему!

Воспойте Господеви песни новы; воспойте Господу вся земля. Возвещайте в народах славу Его, во всех племенах чудеса Его».

А чудеса такие, как если бы на полях, лежащих пустыми, где росли лишь репейник и мятлик, сразу заколосились хлеба; как если бы на гумнах, унавоженных скотом и покрытых грязью, снова застучали цепы, теребя снопы, а в клуни, заросшие крапивой, опять посыпалось отменное зерно... И как если бы у владык и старшин родов, до этого с болью в сердце взиравших на сие запустение, где слышались лишь скрипучие крики неугомонных коростелей, вновь на губах появились улыбки, а глаза посветлели от счастья. И опять бы в весях моравских захороводили молодицы в белых полотняных рубахах, украшенных красными вышивками, шерстяных юбках с передниками, широких шалях, наброшенных на красивые покатые плечи; а мужчины тоже в нарядных одеждах — рубахах с вышитыми воротниками, прямых кожаных штанах, жилетках, суконных накидках или овчинных кожухах с меховыми оторочками, широкополых войлочных шляпах — опять заиграли на пастушьих трубах, флейтах и цимбалах. И как если бы Возовицкие горы, на которых лежали грязные груды снега, вдруг снова покрылись под ярким солнцем буйной зеленью.

Но теперь мы говорим этой земле и народу, населяющему её, «до свидания», а может статься, — «прощай!» Мы — это Константин, его брат Мефодий и я, Леонтий, монах и телохранитель, а в последнее время такой же проповедник, как и они, принёсшие в землю моравов «песни новы»...

Застать императора в Константинополе мы не смогли, ибо пришлось добираться кружным путём, а не прямо — через Болгарское царство. В этой стране прелаты чувствовали себя теперь как дома, а их вооружённые до зубов люди рыскали повсюду, поэтому мы не раз вспоминали Климента, опасаясь за его жизнь.

Наши жизни тоже постоянно находились в опасности, и слава Христу Спасителю, что мы всё-таки целыми и невредимыми добрались до столицы Византии, где нас со слезами на глазах встретил патриарх Фотий. Обнял, сказал добрые слова каждому, и мне тоже, видимо, наслышанный и о моей личной деятельности в Великоморавии. Не скрою, я этим словам был безмерно рад...

Узрев моё некоторое смущение, Константин весело пошутил:

   — Экзамен на просветителя ты сдал, Леонтий, старайся сдать теперь на философа...

   — Нет уж, отче, один ты у нас философ, известный под таким именем не только в Византии, но и во многих странах, — серьёзно ответил я ему.

Фотий поведал нам приятную новость, что новый папа Адриан Второй выразил желание мира с византийской церковью, и поэтому патриарх отправляет нас послами в Рим не только с выражением почтительности к папе, но и дарами к нему с частью мощей святого Климента, привезённых Константином из Херсонеса Таврического.

   — Тебе, Константин, и тебе, Мефодий, и никому другим, и надлежит их вручить Адриану в Латеранском дворце, — сказал Фотий.

   — Будет исполнено, ваше святейшество, — заверили патриарха солунские братья.

Дорога из Великоморавии всё же очень изнурила начавшего снова прихварывать Константина, а тут я узнал от Фотия, что у своего друга Козьмы, мужа моей сестры, проживает язычник Доброслав. Немедленно я послал за ним. Встрече с Доброславом Клудом я был рад вдвойне: во-первых, он в несколько дней снова поставил на ноги философа, а во-вторых, согласился сопровождать нас в Рим».