В левадах за Тором заливались соловьи, но Янь ни на минуту, ни на миг не задержался послушать их или пошутить с джигитами-сторожами, как он делал каждый вечер, а сразу влетел в юрту. Ещё от входа выпалил:
— Княже, беда!
Свеча от его быстрого появления замигала и едва не погасла.
Все кинулись к нему.
— Что? Что случилось?
Янь оглянулся и перешёл на шёпот:
— Виделся с Настей лишь минутку — вернулся из похода хан Туглий… Переяславля половцы не взяли, и Кончак, отступив, осадил Римов и принялся разорять Посулье, а его, Туглия, отправил впереди объявить родичам о победе. И он говорит, что полону Кончак тянет видимо-невидимо!.. Но не в этом дело. По дороге Туглию встретился хан Кза, который возвращался из-под Путивля…
— Ну и что там? — так и подскочили Игорь и Рагуил. — Говори, не томи!
Ждан помертвел. Перед глазами всплыла Вербовка — вся в огне, в криках при половецком погроме. Что там? Как там? Неужели все погибли?
Янь перевёл дыхание.
— Кза Путивля тоже не взял, княже… Князь Святослав спас — прислал с дружинами сынов и те погнали поганых… Но и не в этом дело!
— Так в чём же, наконец? — вздохнул облегчённо князь.
— Там погибли сын и зять хана Кзы, и их везут домой, чтобы похоронить по своему обычаю в родной земле. И разозлённый Кза грозится насыпать над ними курганы из голов урусов, и прежде всего обезглавить наших князей… Прости, княже, за такие слова, но я пересказываю то, что слыхал…
Известие ошеломило всех.
— Не может того быть! — воскликнул Рагуил.
Но Игорь, вспомнив, как погиб в гриднице Святослава Кобяк, подумал, что такое вполне может свершиться.
— От бешеного Кзы можно всего ожидать, — тихо произнёс он.
— Что же делать? — спросил Ждан. — Что говорит Настя?
— Настя советует немедленно бежать… Пока не прибыли Кза и Кончак… А их со дня на день ждут…
— Да, нужно бежать! — воскликнул Ждан. — Княже, нужно бежать!
Игорь молчал. В глазах застыла боль. Все понимали, о чём думает он — брате, о сыне, о племяннике. Да и о своих дружинниках и воинах, которые из-за его безрассудства оказались в половецкой неволе.
— Княже, иного выхода нет, — тихо произнёс Рагуил. — Бежать немедля! Благоприятней времени не будет!
— Я хотел бы переговорить с Кончаком…
— Да ты что?! С кем говорить? — удивился Рагуил. — Если Кза и другие ханы настоят, он ни тебя не спасёт, ни твоих родных. Он не противопоставит себя всему ханскому курултаю! Для него важнее сохранить власть над Половецкой степью, чем сомнительную дружбу с северскими князьями… Надо сообщить Овлуру, чтобы с конями, оружием и запасом харчей ждал за Тором в условленном месте! Соглашайся, княже! Одно твоё слово — и простелется дорога к дому! Я отдам за Овлура свою дочь, если он поможет спастись тебе, княже!
Игорь вновь задумался, охватив голову руками. Нелёгкие чувства бурлили в его сердце, лицо исказила болезненная гримаса, а из груди рвался глухой стон.
— Ладно, передайте Овлуру, пусть готовит коней.
— Нет, княже, — перебил его Янь, — коня… Только для тебя! Бежать вдвоём с Овлуром безопаснее, чем целой гурьбой… Но и мы не останемся здесь дожидаться верной погибели, Кза и Кончак не хватятся нас, пока не узнают, что ты бежал… При первой же возможности тронемся и мы!
Игорь удивился.
— Пешком?
— Пешим лучше. Половцы будут искать всадников, а мы тем временем по зарослям да бурьянам как звери доберёмся до леса… По ночам станем пробираться… Даст Бог — спасёмся…
И Рагуил, и Ждан поддержали Яня.
— Только один, княже! О нас не думай! Только бы тебе спастись!
Игорь долго молчал, склонив голову. Наконец тихо вздохнул.
— Хорошо, пусть будет так.
На следующий день прибыл Кончак. Что произошло в стойбище! На радостях все вырядились в лучшие одежды. Резали баранов, бычков, коней — варили в котлах мясо. Несли на высокий холм над рекой, где женщины расстелили цветастые ковры и шерстяные одеяла для торжественного празднования победы над урусами, несли тяжёлые бурдюки с кумысом, вином, бузой.
Ни войско, ни полон, ни караваны с награбленным добром ещё не прибыли — Кончак с ханами и баями поспешил домой налегке. Радости кочевников по случаю его прибытия не было границ. Шум, гам, крики, смех не затихали ни на миг. Воины-стражи радовались со всеми и тоже готовили себе богатую вечерю с бузой и вином. Перед вечером стойбище забурлило: слышались песни, гремели бубны, заливались рожки и домры, радостно кричала черноголовая детвора.
Сторожа перепились тоже. Они заправились сверх меры и теперь развлекались, кто как хотел. Одни пошли бродить по стойбищу, другие, кто повзрослее, махнули к девушкам, а самых младших, которых старшие оставили вместо себя стеречь пленников, Ян совсем споил — всё угощал и угощал, вина было предостаточно. Потом на пригорке, поблизости от юрты, затеял с ними игры: в пятнашки, чехарду, в половецкое перетягивание поясами. Молодые воины боролись, скакали как жеребята, гоготали, пока совсем не выбились из сил. А когда стемнело, повалились наземь и быстро заснули. Лишь двое остались на часах, но и они уселись возле своих товарищей и клевали носами, пока и их не сморил сон.
И тогда за Тором прозвучал свист. Раз и второй.
Овлур даёт знать — пора!
Янь вскочил в юрту.
— Княже, пора!
Все перекрестились.
— Ну, с Богом! — промолвил Игорь и, приподняв тыльное полотнище юрты, нырнул в густую тьму безлунной ночи.
Передвигаясь ползком, достиг камышей, перебрался на ту сторону Тора. Овлур ждал его с конями в кустах возле старой вербы.
В стойбище угасали огни, стихал лай собак, умолкали людские голоса.
— За мной! — шепнул Овлур. — В степь выйдем пешком!
Миновав кусты вербы и ивняка, беглецы вскочили в седла и помчались на север, к Донцу. Только конский топот встревожил ночную тишину.
Игорь оглянулся назад. На фоне тёмного неба качнулись в глазах вежи половецкие, мигнули сторожевые огни, скатилась падающая звезда.
Впереди мчался Овлур. Он прекрасно знал эти места — холмистые безводные пустоши. Здесь ни одного стойбища. Справа — солончаки и солёные озера, где-то слева — Каяла, впереди — Донец. До него пятнадцать-двадцать вёрст по необжитой степи, заросшей колючей таволгой, тёрном, полынью, ковылём… Главное, до Донца добраться!
Ночь темна. Прямо перед ними дышлом вниз висит на небе Великий Воз, а позади него и выше — Небесное Око, та звезда, вокруг которой движутся все звезды. Беглецы держали путь прямо на неё.
К полуночи домчались до Донца. Кони едва передвигали ноги. Сумасшедшая скачка, во время которой им не дали ни минуты отдыха, их подорвала. Как только вошли в воду, тут же припали к ней, и уже никакая сила не могла сдвинуть их с места.
Тут же на водопое пал конь Игоря. Не выдержав перенапряжения, опившись водой, он, сколько ни дёргали за уздечку, как ни старались его поднять, встать не смог. Потом пал конь Овлура.
— Что же теперь делать? Мы остались без коней, — стал сокрушаться Игорь.
— Обойдёмся, — отозвался Овлур. — На той, низинной, стороне — Чёрный лес. На конях вряд ли по нему пробрались, а если бы и пробрались, то после себя оставил такой след, что нас быстро бы нашли. А пешему — везде дорога. Мы углубимся в чащу и скроемся в ней, как перепелята в степной траве.
— Как поступим с конями? — спросил Игорь.
— Спихнём их в воду — пускай плывут по течению, — ответил Овлур. — А мы пройдём по речке и выберемся на берег в удобном месте, чтобы следов не оставить…
В это время взошла луна, залила серебристым светом всё вокруг: и холодные волны, и густые камыши, и вербы, и широкую песчаную косу.
Овлур с Игорем подтолкнули коней на быстрину и пошли сначала по берегу против течения, чтобы сбить преследователей со следа.
Рано-рано поутру в стойбище Кончака прискакал Кза. Исхудал, почернел как головешка, глаза пылали злостью и отчаянием.
Кончак уже знал о его неутешном горе и, крепко обняв, прижал к груди.
— Уй-уй, хан, сочувствую тебе. Но сынов вернуть не могу. Не в моих это силах… Крепись!.. Ты воин и привык к утратам… Время залечит твои раны в сердце… Только время!
Кза всхлипнул, растроганный неожиданной, необычной для великого хана душевной теплотой. Но тут же отстранился. Взглянул сурово.
— Я приехал не сочувствия искать, а справедливости!
— В чём именно?
— За головы сына и зятя я должен получить голову князя Игоря!
Кончак вытаращил глаза.
— Кза! Я понимаю, что твоими устами говорит великое отцовское горе… Но ты должен понимать, что месть эта безосновательна. Твой сын и твой зять погибли как воины, в бою… Это смерть батыров! И Тенгрихан возьмёт их к себе… А Игорь — пленник, а ты хочешь зарезать его, как овцу!
— А Кобяк? Его убили в гриднице Святослава!
— Но ты же знаешь, что он сам в этом виновен — накинулся на князей, как лютый вепрь… А Игорь сидит спокойно… Да и поручился я за него!..
— Так отдай его сына Владимира!
— Ты что, Кза — сдурел? Или забыл, что сын Игоря — это мой будущий зять? Он обручён с моей дочкой!
— Тогда разреши взять Всеволода!
— Это всё равно, что отдать самого Игоря! Разве не знаешь, как Игорь любит младшего брата?
— Отдай Святослава! И не перечь мне! Его отец, князь Олег, был моим лютым врагом! Он перебил мой род! Он чуть было не взял в полон мою семью! Смерть моего сына требует отмщения, требует вражьей крови!
Они ещё долго бы спорили, ибо Кза упорно добивался своего, а Кончак не менее настойчиво возражал ему. Но вдруг в стойбище поднялся крик, послышался топот конских копыт.
— Что случилось? — встревожился Кончак.
Они вышли из юрты. Сюда с отчаянным криком мчались на конях несколько молодых джигитов.
— Хан, великий хан! Князь Игорь убежал!
— Да вы случаем не пьяны? Как это убежал? Когда?
— Должно быть ещё вечером, постель не смята и холодная…
Кончак изменился в лице.
— Проклятье!
Кза злорадно улыбнулся.
— Вот видишь! А ты ему верил! Поручился за него! Теперь, если поймаем, ты отдашь его мне!
— По коням! — крикнул Кончак. — Мы его догоним!
В погоню помчались оба хана — и Кончак, и Кза — со своими людьми. След взяли сразу — на берегу, где была смята трава, остались отпечатки ног на песке, а на том берегу нашли следы коней. По ним и двинулись вдогон беглецам.
— Мы их догоним! — кричал Кза, подскакивая в седле. — Они далеко не могли уйти.
— Я тоже так думаю, — ответил Кончак, поглядывая на солнце. — Они будут у нас в руках ещё до обеда.
Как же удивились ханы, когда заметили, что следы вели не на запад, к Ташлыку и Сальнице, а на север — прямо к Донцу.
— Игорь обхитрил нас! — взревел разозлённый Кза. — Полетел сокол к своему гнезду не степью, а перебрался на другую сторону Донца — в леса! Разве там его найдёшь?
На Донце следы коней Игоря и его спутника вдруг исчезли.
Кза от злобы позеленел.
— Ищите! — набросился он на своих людей. — Не полетели же они птицами над лесом! Должны быть следы. Байток, бери людей — ищи!
С десятком воинов старый Байток мгновенно исчез в лесу. Но вскоре вернулся ни с чем: коней, правда, нашёл — их, дохлых, прибило к берегу, но следов людей нигде не видно.
— Эй-вах! — схватился за голову Кза. — Проклятье! Князь Игорь опять обхитрил нас! Что будем делать?
— Я отправляюсь домой, — ответил Кончак. — Не пристало великому хану вынюхивать следы беглецов. — И повернул коня назад.
Кза ударил камчой по луке седла, в отчаянии поднял над собой руки.
— О, горе мне! Я тоже не имею времени бродить по этим зарослям — меня ждёт мой сын Чугай, чтобы я проводил его в царство теней. Но клянусь памятью предков, я Игоря поймаю! — и обратился к Байтоку: — Тебе поручаю это сделать… Отбери сколько нужно ловких джигитов и догони беглецов, их двое! Найди хоть под землёй, но приведи мне на аркане князя Игоря!
Байток поморщился, но покорно склонил седую голову.
— Я возьму двадцать воинов, хан. У Игоря один путь — на закат солнца. Но не одна туда стежка: и по этому берегу, и по тому, и вдоль самой реки, и поодаль от неё — лесами и полянами. А какую избрал уруский князь — лишь ему ведомо… Нам нужно всюду рыскать, искать… Поэтому я разделю своих людей на несколько отрядов — какой-нибудь да найдёт след Игоря… А я с сыном и внуками поеду вдоль Донца. Почему-то мне кажется, что беглецы будут держаться его берегов…
Хан Кза, соглашаясь, кивнул головой.
Почти полверсты они брели по колено, а кое-где и по пояс в воде. Впереди Овлур, позади — Игорь. Оружие и одежду несли на плечах. А когда у берега стало поглубже, по мокрому толстому стволу подрытого водой дерева, склонившегося в речку, выбрались на берег, оделись и, не мешкая, тронулись по звериной тропинке в дикую лесную чащу.
Там было тепло и сыро. Вокруг стояли густые кустарники, над ними высились вербы и осокори[111]. Через их разлапистые ветви кое-где пробивались тонкие, как копья, лучи лунного света.
Шли молча, осторожно, чтобы и треска сухой ветки под ногами никто не услышал. Иногда останавливались и напряжённо прислушивались… Нет, никого не слыхать. Только где-то вдали заухает сова, зашипит над головой сыч да большая рыбина всплеснёт на воде. И снова тишина.
Тропинку едва видно: петляет в чаще и тем удлиняет путь. Но Овлур ни на шаг не сходит с неё, чтобы не заблудиться в этом ночном дремучем лесу.
Утро встретило их седым туманом и густой холодной росой. Туман — к радости: скрывает от постороннего глаза. Роса — коварна: пройдёшь по ней, и останется после тебя широкий, хорошо заметный след. К тому же от росы беглецы мокрые по самые уши. Одежда — хоть выжимай! Вода с неё так и капает. От холода закоченели, посинели. Лица и руки покрылись гусиной кожей.
Когда солнце поднялось выше, согрелись, обсохли. Зато устали, проголодались — едва шагали.
— Овлур, ты бы рассупонил свою торбу, — не выдержал князь Игорь, — есть хочется, аж душа болит!
Овлур оглянулся. Осторожно, чтобы не оставлять после себя следов, повернул в сторону от тропинки, к зарослям ракитника, растущего вдоль поляны, и юркнул под ветви.
— Сюда! — позвал тихо.
Здесь было солнечно, тепло и тихо. Лишь мохнатый шмель гудел, перелетая с цветка на цветок, да где-то тонко цвинькнула синица: «Цвинь! Цвинь!»
Оба сразу повалились на траву. Овлур скинул с плеча торбу, достал два куска плотной вяленой говядины, и они молча накинулись на вкусное, солоноватое мясо.
Потом, разомлевшие от еды, заснули — прямо на солнце. Спали до самого вечера.
Проснулись от недалёкого конского топота. Овлур вскочил на ноги, но Игорь успел схватить его за рукав.
— Тс-с-с! Без шума! Чтоб и листок не шелохнулся!
Они осторожно раздвинули ветви.
Из леса на поляну выехали пять всадников. Остановились, рассматривая всё вокруг.
— Это люди хана Кзы, — шепнул Овлур. — Я их знаю… Старый — это Байток, позади — его выводок: сын и внуки. Без сомнения, идут по нашему следу… Что же делать?…
— Если повернут в нашу сторону, будем стрелять! — ответил Игорь. — Их пятеро… Я беру на себя переднего… Ты — последнего, но целься точнее, чтобы ни одного живым не выпустить!
Тонкие стрелы с железными наконечниками мгновенно выхвачены из кожаных тулов и наложены на тугие тетивы луков. Одно движение — и они полетят в грудь преследователей.
Но Игорь предостерегающе поднял палец.
— Пока не стрелять!
Половцы в это время сгрудились в кружок и о чём-то тихо спорили. Говорили возбуждённо, размахивая руками. К сожалению ни одно слово не долетало до слуха. Однако, судя по жестам, всё же можно было догадаться, что Байток настаивал обыскать ближайшие кусты, а его сын и внуки предлагали ехать дальше.
Напряжение нарастало. Чьё же мнение перевесит? Вступать с половцами в открытый бой Игорю не хотелось. Преимущество на стороне преследователей — они находились на своей земле и к ним в каждую минуту могла прийти помощь. А кто поможет беглецам? К тому же даже лёгкое ранение одного из них сильно осложнит положение обоих.
Игорь застыл недвижимо. Овлур тоже замер. Каждому стало ясно: там, на поляне, сейчас решается их судьба. Двинутся половцы дальше — беглецы спасены, начнут шарить по кустам — неизвестно, чем всё это закончится.
Наконец Байток махнул рукой и резко воскликнул:
— Вперёд!
Пришпоренные кони тяжело ударили копытами о землю и быстро понесли всадников на противоположную сторону поляны, в густой зелёный лес.
Игорь облегчённо вздохнул.
— Мы пока спасены! На этот раз неволя или смерть обошли нас стороной. Теперь по тропинкам нам хода нет — нужно идти кружным путём, густыми чащами, чтобы никто не смог заприметить…
Встреча с Байтоком, окончившаяся для беглецов так счастливо, предостерегла их от многих дальнейших опасностей. Теперь они свернули со стежки и выбирали места поглуше, продирались сквозь непролазные заросли, прибрежные камыши и бурьяны, переходили вброд многочисленные ручьи, рукава и притоки Донца, купались в холодных росах, мокли под дождями, обсыхали на солнце и снова шли, пристально приглядываясь ко всему: не видно ли кочевников, не угрожает ли им снова опасность?
Отдыхали мало. Когда начинало заходить солнце, в зарослях погуще устраивали гнездо из ветвей, травы или мха и ложились вплотную друг возле друга, чтобы согреться. Утомлённые, голодные, мгновенно погружались в тяжёлый тревожный сон. А как только на востоке занималась заря и взбудораженное птичье царство заводило свой утренний галдёж, вскакивали и, дрожа от холода, отправлялись дальше.
Опять шли, упорно пробирались сквозь чащи вербы, ольхи, орешника и камыша, высокие заросли трав, бурьяна, колючей ожины и дерезы, боярышника и шиповника, переплетённые хмелем, затканные, паутиной. Рвалась на них одежда, разбивалась обувь. До крови были исцарапаны руки и лица. Спотыкались, падали и снова шли, шли все на запад, на запад. К родной земле.
На третий день, под вечер, переплыли Оскол, а на шестой — снова вышли к Северскому Донцу, где он круто поворачивал на север. Знакомые места! Ещё совсем недавно проезжал Игорь здесь с оружием в руках, полный надежды на победу… А ныне вот заросший, голодный пробирается тайком, как загнанный зверь, боясь встречи даже с одинокими чабанами.
Игорь брёл молча, понуро. Ни голод, ни жара, ни холод, ни другие невзгоды этого тяжёлого пути не угнетали его так, как воспоминания о несчастливом походе, терзали мысли об ужасном поражении, утрате войска и всего оружия. Жестоко мучило понимание того, что целое крыло Русской земли — Северщина — осталось оголённым, без всякой защиты.
Скоро начал сильно допекать голод. Торба Овлура давно опустела, есть было нечего. Нетерпеливый Овлур рыскал по кустам — не закраснеется ли где земляника, не выглянет ли где сыроежка? Но поиски его были тщетны: земляника и сыроежки попадались редко.
— Нужно поохотиться, — сказал Игорь. — Свернём к Донцу — там, на его рукавах да озёрах должно быть много птицы.
Они свернули в сторону и вскоре оказались на берегу озера. Из-за густых зарослей камыша и ракитника доносились птичьи голоса: утиное кряканье, гусиный гогот да крик лебедей.
Игорь снял с плеча лук, достал стрелу. Его спутник сделал то же самое. Потом они тихо раздвинули камыш, выглянули на плёс — и замерли: перед ними бушевал настоящий птичий базар! Поодиночке и парами спокойно, горделиво плавали белоснежные лебеди, плескались и ныряли в воду серые гуси, шныряли между ними вертлявые утки…
Овлур даже глаза закатил под лоб, щёлкнул языком. Какое богатство!
Одновременно поднялись два лука, тонко зазвенели тетивы из высушенных бычьих жил, молниеносно вылетели из камышей тонкие половецкие стрелы — и две птицы, жалобно вскрикнув, затрепетали крыльями и закачались на воде неподвижными островками из перьев. Все остальные, напуганные криком, мгновенно поднялись в страхе вверх и пустились врассыпную.
Добыча была такой, на какую и не надеялись: два лебедя!..
Сразу же принялись готовить вечерю.
Восемь дней и ночей пробирались беглецы по чужой земле. Выйдя из леса, крадучись обходили половецкие стойбища и пастбища. Открытые широкие поля переходили по ночам, а поляны и прогалины переползали подобно ужам, чтобы никто не заметил…
Но всему наступает конец. Дороге — тоже. Непростой дороге, по чужой, враждебной стороне.
И вот, наконец, они увидели деревянные башни города.
Донец! Крайний форпост Северской Украины на востоке — почти на самой границе с половцами. Изо всех сил пустились бежать. И были вознаграждены неожиданной радостью: на подворье воеводы, куда их привёл молодой гридень городской стражи, вдруг увидели Яня.
Он стоял возле колодца с журавлём, худой, изнурённый, но с неизменной весёлой улыбкой на лице. Привязывал деревянное ведро к длинному шесту журавля, одновременно балагуря с девушкой-кухаркой. Щеки её пылали румянцем от шуток красивого молодого боярина.
Увидев князя, Янь разинул рот и выпустил из рук тонкий шест — и он моментально взлетел вверх с пустым ведром.
— Боже, князь! Наш князюшко! — Янь бросился навстречу с криком: — Отец! Ждан! Сюда быстрей! Князь Игорь Святославич прибыл!
Из дома выбежали Рагуил, Ждан и воевода, невысокий, крепкий мужчина с чёрной бородой. Окружили князя с Овлуром, обнимали их, разглядывали, будто не верили глазам своим. Наконец Рагуил не выдержал, целуя Игоря расплакался от радости, приговаривая:
— Князюшко наш дорогой! Сокол наш! Живой!.. Какое счастье для всех нас… Какая радость! Спасся…
— Погоди, погоди, Рагуил, — перебил Игорь. — Вы-то как оказались здесь, да ещё прежде нас?
— Ну, это долгий сказ, а если коротко, то бежали мы в ту же ночь. Направились сперва на восток, чтоб сбить со следа…
— Да говори же, не томи, — торопил его Игорь.
— Об этом — потом… А теперь, как отдохнёшь немного, и в путь! В Путивль, к Ярославне! Заждалась она там, голубушка! Заждалась!
— Нет, Рагуил, отдыхать не буду! Перекусим малость, чем воевода попотчует, и сразу выедем.
Воевода поклонился:
— Прошу, прошу к столу, княже! Отведайте, что Бог послал, а я велю приготовить лошадей, провожатых да харчей на дорожку, — и они пошли к дому, на крыльце которого стояла, кланяясь, его жена.
Немного отдохнув, в тот же день князь Игорь со своими спутниками отправились в путь. Но теперь уже не таясь, по своей Северской земле.
Чем ближе они подъезжали к Сейму, тем мрачнее и тревожнее становилось на душе у Ждана. Что ждёт его дома? Уцелела ли Вербовка? Встретит ли он кого? Или увидит лишь пожарища и трупы, как повсюду?
— Не горюй, — утешал его Янь. — Никогда не бывало так, чтобы всех порубили, всё сожгли, уничтожили. Кто-то оставался! И очень может быть, что это окажутся как раз твои!..
Ждан печально качал головой. Иногда пытался улыбаться словам утешения, но в глазах оставалась тоска и тревога.
Если бы так!..
Но вот наконец и Сейм. С каждым селом, с каждым хутором, мимо которых они проезжали, всё меньше и меньше оставалось надежды у Ждана. Будто тысячи диких туров пронеслись по всему краю, будто молниями сожгло землю и прибило ураганными ветрами — такими выглядели остатки сел и хуторов. Повсюду пожарища, пустыри, не похороненные трупы, возле которых деловито похаживали, отвратительно каркая, вороны. Ни старого, ни малого. Только смерть вокруг, тлен и горе витали над зелёным Посемьем…
Игорь мрачнел, кусал губы — они у него и так почернели. Ждан сжимал кулаки и подгонял коня. И даже Янь утратил свою обычную весёлость и беззаботность, ехал молчаливый, угнетённый, сам на себя не похожий.
Когда подъезжали к Вербовке, Ждан вырвался вперёд. Ему не терпелось поскорее взглянуть на родное село. А вдруг лихо миновало его, обошло стороной?
Напрасные надежды!
Он въехал на холм и остановился, онемев, поражённый тем, что открылось его взору. В долине, где прежде стояла Вербовка, ни единой хатенки, ни единой повети, ни единой живой души! Всё мертво, смрадно, жутко. Только серебрятся тополя в левадах да кукушка кукует на верхушке их груши. Как в насмешку. Кому она вещает долгие счастливые годы?
Ждан не стал ждать князя. Не хотел сейчас его видеть, говорить с ним, слушать от него слова утешения и сочувствия. «Это он во всем виноват! Он!..» Ударил коня и — напрямик, через безлюдные улицы и сожжённые дворы, через поваленные заборы и буйную зелень огородов, никем не прополотую, помчался прямо к своей груше, которая одна тут возвышалась, да ещё стожок сена, каким- то чудом уцелел на леваде, напоминая о родных людях, о построенной собственными руками хатке и о таком кратком, быстро пролетевшем счастье.
Под грушей темнела груда золы.
Здесь была его хата. Здесь мечтал он о будущей жизни.
Конь пошёл пастись по огороду, а он стоял над золой и сквозь слезы долго не мог ничего разглядеть. Он не слышал, как подъехали его спутники и остановились в отдалении. Не слышал, как перестала куковать кукушка, как затих ветер в долине. Ничего не слышал, оглушённый горем.
Потом вытер слезы, стал рассматривать всё внимательнее. Посреди пожарища стояла закопчённая печь, всюду чернели головешки, серыми кучками лежал пепел, стояли обугленные прысишки[112], и вдруг посреди всего этого что-то забелело. Он взял палку, разгрёб вокруг золу и отчаянно закричал: это белел череп. Чей? Матери? Любавы?
Плечи его затряслись от рыданий. Все! Больше надеяться не на что! Самые родные ему люди лежат здесь, в этой чёрной могиле! Зачем теперь жить? Зачем ему этот проклятый, жестокий мир? Почему не погиб он на Каяле, как брат Иван, как Будило, как сотни других воинов?
Его обняла чья-то тяжёлая сильная рука. Оглянулся — князь. Брови насуплены, в глазах — слезы. Дрожит приглушенный голос:
— Поплачь, милый, поплачь… Полегче может станет… Но не предавайся отчаянию… Пока мы живы, пока есть силы держать меч, до тех пор нельзя терять надежду! Мы ещё поднимемся! Поднимемся — и отплатим за все, за весь этот ужас!.. Как только прибуду домой, сразу же отправлюсь к князьям в Чернигов, Киев, Белгород — просить помощи, чтобы защитить нашу Северщину от новых несчастий… Я покорю свою гордыню, я упаду на колени перед киевским снемом, только бы выпросить согласие князей на выкуп моих воинов из неволи!.. Поплачь, поплачь!
Слезы дрожали в глазах Игоря и в его словах. Он уже покорил свою гордыню. Он уже плакал. И это было так неожиданно и страшно, что Ждан на мгновение забыл о своём горе. Ведь князь никогда не плакал. Даже представить такое невозможно. А тут вдруг глаза полны слез, они дрожат и вот-вот покатятся по исхудалым щекам. И Ждан с удивлением начал понимать, что князь — такой же человек, как и все, со своими слабостями и болями, с надеждами и сомнениями.
И он уткнулся Игорю в грудь и громко зарыдал.
Из оцепенения их вывел голос Яня:
— Там кто-то есть! Из-за стога выглянул. Клянусь, там кто-то прячется!
Все посмотрели в сторону левады. Стог стоял одиноко, и вроде бы никто из-за него не выглядывал.
— Тебе привиделось, — буркнул Рагуил.
Но сердце Ждана уже затрепетало в неясной тревожной надежде. Он быстро метнулся по стежке вниз.
Все поспешили за ним.
У стога остановились, прислушались. Тихо. Ни звука.
Ждан осторожно сделал шаг, другой. Обогнул одну сторону, затем зашёл с другой и… остолбенел: почти нос к носу столкнулся с Любавой, которая, прижав к коленям маленького Жданка, испуганно таилась за стогом.
— Любава! Ты?
— Жданко!
Её измождённое лицо ещё больше побледнело, губы искривились, как у обиженного ребёнка, ноги подкосились, и она медленно начала сползать по сухому сену вниз.
— Жданко…
Он подхватил её, крепко прижал к груди, чувствуя, как её слезы льются на его рубаху.
— Любава, ладонька моя дорогая! — шептал он ей самые нежные слова, какие знал. — Это просто чудо! Сон! Ты жива! Ты здесь, среди этого царства смерти! И Жданко с тобой…
— Больше никого не осталось, любимый… И матуся, и Варя, и Настуня… все там… А мы с Жданком в это время стирали белье и успели убежать через речку в лес… Долго блуждали, пока не встретили своих… А потом домой вернулись. Подумали: если ты живой, то тоже сюда возвратишься…
— Где же вы живете? Чем питаетесь? О Боже!..
— Вырыли нору в стогу — там спим… А питаемся разной зеленью, ягодами, нашли на берегу чьи-то вентери, мерёжи — рыбу ловим, ухаживаем за приблудившейся коровой… Так и живём…
И князь Игорь, и Рагуил, и Янь, и Овлур молча стояли и слушали их разговор, такой непосредственный, отрешённый от всего на свете. Они сокрушённо качали головами. Конечно, тяжело было умирать воинам в далёком поле Половецком, на берегах быстрой и чужой Каялы, тяжело и полонённым в неволе поганской, но намного тяжелей было их жёнам и детям здесь, дома, без защиты от сабель половецких…
Молчание Игоря и остальных его спутников снова нарушил Янь. Он подошёл к Ждану и дружески похлопал его по плечу.
— Вот видишь, я же говорил тебе, что кто-нибудь да останется из твоих… Как хорошо, что не только горе тебя здесь встретило, но и такая радость!
— Благодарю тебя, Янь.
— Как ты намерен поступить, Ждан? Останешься здесь или поедете все с Нами? Если останешься, то я в Путивле накажу тысяцкому Волку, чтобы помог вам, чем сможет…
Ждан задумался. Что же делать? Разве можно жить на этом пожарище? Но и… как уехать отсюда, не похоронив прах матери, родичей и своих земляков?… И куда ехать? В Новгород-Северский к князю? Или в Киев к Самуилу и Славуте? Он ничего не мог сказать уверенно. Одно знал твёрдо: судьба вернула ему частицу счастья. Любава с ним, Жданко с ним — и значит, есть для кого жить на свете! И у него вновь оттаивала душа, расправлялись крылья, а куда он полетит, будущее покажет.
В двадцати верстах от Путивля, неподалёку от села Свято-Михайловского, произошло приключение, которое едва не стоило жизни князю Игорю.
Дорога шла лесом, по широкой долине. Где-то вблизи журчал невидимый в густых зарослях ручей. Хотя всю весну и почти половину лета стояла сушь и травы на полях сохли, желтели, а листья, увянув, облетали с деревьев, здесь было прохладно и зелено. По обе стороны тихо шумела густая дубрава; встречающиеся берёзки, ольха, орешник успокаивающе покачивали ветвями. Весь утренний лес звенел весёлым птичьим пеньем.
Ничто не предвещало беды. Всадники ехали быстро. Игорь торопился, очень хотелось к вечеру добраться домой. И он, понукая коня, мчался впереди. До Путивля оставалось всего полдня такой езды.
Внезапно из зарослей выскочил кабан-секач и кинулся прямо под ноги коню Игоря. Конь шарахнулся вбок, и князь в мгновение ока оказался на земле.
Вепрь тоже испугался, ринулся в сторону и быстро исчез в кустах. А Игорь, охая, пытался подняться и не мог.
— Княже, что с тобой?
— Кажется, я сильно ушибся… Помогите мне.
Его подняли. Но стать на ногу он не мог.
— Только бы не перелом, — забеспокоился Рагуил. — Надо же такому случиться! Почти дома — так на тебе!
Сообща князя подняли на коня. Но о том, чтобы он ехал верхом, не могло быть и речи: малейшее движение отдавалось острой болью.
Медленно ведя коня в поводу, добрались они до села, повернули к крайнему двору. Хозяин, смерд Василько, молодой приветливый человек, узнав, что перед ним князь Игорь и что он бежит из полона, прикрикнул на детей:
— Кыш! Чтоб и духа вашего тут не было! — А чернявой молодице, повязанной полотняным платком, велел: — Фросина, режь петуха, вари борщ. Да попроси у соседей взаймы муки — князю и его людям вареников сваришь. Да живо поворачивайся! А я в саду сейчас сена намощу, чтобы князь смог прилечь отдохнуть…
Смерд был шустрым, расторопным. Сложив и размяв в тени под вишнями несколько охапок сена, накрыл рядном, принёс кринку с квасом и липовый ковшик, поставил рядом.
— Пей, княже… Холодный, с погреба… А я мигом приведу костоправа Демидка или бабку-шептуху Якилину — пускай твою ногу поглядят.
— Не нужно, Василько, — поморщился от боли Игорь. — Не нужно ни костоправа, ни бабки-шептухи… Лучше найди огнищанина — скажи, чтобы известие послал в Путивль обо мне… Княгине…
— Княже, для чего огнищанин? Пока я его найду, пока он призовёт гонца да коней выделит — полдня пройдёт! Дозволь мне самому в Путивль поехать — я живо! Одна нога тут, другая — там!
— Тогда бери любого нашего коня, скачи! — не раздумывая согласился князь.
Ярославна подъехала ко двору Василька. Здесь уже была половина села. Люди толпились на улице, во дворе, вдоль тына. Перед княгиней расступились. Она птицей вспорхнула с возка и побежала, полетела через подворье в садок.
Игорь сидел на невысокой скамейке. Он уже отдохнул, умылся мягкой речной водой, принесённой Янем и Овлуром, причесался. Рагуил бережно перевязывал ему колено.
— Княже мой! Ладонько ненаглядный! — вскрикнула Ярославна, протягивая к нему руки. — А где же сын наш? Где князь Владимир?[113]
Игорь побледнел, подался вперёд, ни звука не мог произнести. Она упала ему на грудь, заливаясь слезами.
Игорь гладил её косы, целовал мокрые от слез щеки, а у самого тоже влажной пеленой туманились глаза.
— Как дети?
— Все живы, здоровы.
— Слава Богу, хотя бы здесь всё хорошо… Одно лихо большое — мой неразумный поход…
Он не сдержался и беззвучно, сотрясаясь всем телом, зарыдал.
Люди, что обступили подворье Василька, тоже плакали, приговаривая:
— Замучили нашего князя поганые!
— Вырвался из неволи, страдалец.
— Проторил и другим стежку… Теперь начнут и наши сыночки возвращаться — кто жив остался.
— Князь выкупит!
— Потому и бежал! Хотя мог и головой поплатиться!
Слушая всё это, сказанное от самого сердца в обычном селе простыми селянами-севрюками, Игорь осознал, что никто ни единым словом его не осуждает, чего он больше всего опасался. Понял, что люди верят ему, надеются на него. И они вправе ждать и ждут от него вызволения всех северских воинов из неволи и защиты от новых половецких нападений.
Игоря перенесли на возок, и небольшой княжеский поезд двинулся в сторону Путивля.
А колокола звонили праздничным благовестом, сопровождавшим их по всему пути, по которому проезжал князь Игорь. Затихал благовест в одном селе и сразу же начинал звучать в следующем, вселяя в людские сердца надежду, что лихо теперь отступит. И всюду навстречу выходили люди и приветствовали князя, ибо уже вся Северская земля знала и про его раны, и про его муки, и про его мужество, и про рискованный побег, в котором не раз мог погибнуть. Каждый надеялся, что этот его поступок должен спасти из неволи не только его родных и приближенных, но и всех полонённых русских воинов. Ведь кто сможет расстараться о них лучше, чем он? И теперь, пребывая на свободе Игорь сумеет как следует позаботиться об обороне Северской земли. Разве не это являлось теперь главным радением князя?…
Игорь подъезжал к Путивлю.
И здесь, над городом, тоже радостно и громко гудели колокола, улыбалось чистое солнце, в небе летали стаи белых голубей. Все, кто мог ходить, высыпали на улицы и майданы, приветствовали князя с вызволением и возвращением домой, плакали от горя, что поселилось почти под каждой стрехой, почти в каждом сердце северском.
Когда въехали на гору, откуда открывался широкий обзор на мощную крепость на крутой вершине, на голубой Сейм и синие боры за ним, Игорь отёр ладонью вдруг защипавшие глаза, повернулся к Ярославне и взволнованно прошептал:
— О Боже, я дома!.. Дома!.. Но сердце моё там, на Каяле, с моими воинами-соратниками, живыми и погибшими. Всю свою жизнь буду помнить об этом!.. Погибшим — вечная память, а о живых сейчас подумать и позаботиться должен я! Это первейшая моя обязанность!.. Всё своё отдам: золото, серебро, серёжки и перстни, бархаты и меха, стада и отары. Останусь голый и босый, а людей своих из неволи половецкой вызволю…[114]
— Ладонько мой! — прижалась к нему Ярославна. — Ладонько! А как же иначе?…
Дома! Наконец-то дома! В родных стенах! Рядом с любимой женой, рядом с любимыми детками! Какое это счастье после всего, что пришлось пережить за последние два с лишним месяца!
Игорь вымылся в бане, постригся, поправил запущенные бороду и усы, надел чистое белье и свою обычную одежду. Гук перевязал колено и нога стала меньше болеть.
Но окончательно он поверил, что всё страшное позади, когда сел к столу за праздничный обед в кругу семьи. Были только свои — Ярославна, дети, шурин Владимир Ярославич.
Утолив голод, Игорь отодвинул в сторону тарелку и стал рассказывать. Говорил долго, не избегая ни малейшей, самой горькой для себя подробности… О том, как подбился конь, о солнечном знамении, о том, как в тревожном предчувствии зашлось сердце, когда мрачная Изюмская гора как бы отделила его войско от родной стороны… Затем о первой битве, и о второй, страшной и гибельной, о полоне и бегстве…
Ярославна бледнела, судорожно вздрагивала, то и дело плакала. Дети замерли, не сводя глаз с родного лица, которое так осунулось и постарело за короткое время разлуки, что стало неузнаваемым. Владимир Ярославич был — само внимание. Не отрывал от Игоря пылающих глаз, буквально впитывал в себя каждое его слово, улавливал и запоминал каждый жест. Ему казалось, будто и он сам находился в пучине кровавых битв, был ранен, попал в полон, а потом, убегая от половцев, продирался, как загнанный зверь, через чащи Чёрного леса, далеко пролегающего по берегам Донца.
Закончив своё повествование, Игорь закрыл глаза и тихо, с раздирающей сердце скорбью произнёс:
— Какие ужасные потери! Как бесславно закончился мой поход, на который я возлагал такие большие надежды! О Боже, Боже, как ты меня наказал! И поделом мне!..
Владимир Ярославич наклонился над столом и пожал ему руки.
— Игорь, брат любимый, не горюй так! Несмотря на ужасное поражение, ты настоящий воин! Ты истинный богатырь! Опрометчивый, но честный и отважный полководец, равного которому среди современных князей я не вижу, разве что кроме моего тестя Святослава Киевского… Сейчас у нашего народа две большие беды: княжеские свары да непрестанные половецкие набеги. Трудно даже сказать, которая из них опаснее. По мне — обе очень страшные! И ты проявил безоглядную смелость в борьбе с одной из них. Своим примером показал, куда всем князьям нужно прежде всего направить свои удары: всеми силами — против Поля!.. Но ты недооценил могущество собранных воедино орд кочевников. Твоя гордыня не позволила тебе разделить славу победителя с другими князьями, поэтому и потерпел поражение… Однако, пока ты рассказывал, припомнилось мне, что не ты первый пренебрёг тем, что силы противника могут намного превзойти твои. Киевский великий князь Святополк Изяславич, когда половцы напали на Рось и осадили Торцк, выступил против них, имея лишь восемьсот воинов. А его союзники — молодой князь Владимир Мономах и совсем юный его брат Ростислав имели ещё меньшие дружины. И чем это закончилось? Отчаянная смелость не помогла князьям — за Стугной они были разбиты и вынуждены были спасаться бегством. При этом утонул князь Ростислав… О, как рыдала над ним несчастная мать, когда его достали из воды, привезли в Киев и хоронили рядом с отцом Всеволодом в Святой Софии!.. А разве не так же необдуманно, но смело кинулся на литву с меньшими силами юный брат моей тёщи Марии Васильковны князь Изяслав? И что же? Пал он, смертельно раненный, вместе со своей дружиной на окровавленной траве под червлёные щиты. А когда перед смертью пришёл в себя после боя, то увидел над собой лицо ворога, который снимал с его шеи золотое ожерелье, увидел, как всё поле битвы покрыли стаи черных воронов, которые выклёвывали глаза у мёртвых и терзали их хладные тела. И сказал со злорадством победитель: «Дружину твою, княже, птицы крыльями прикрыли, а звери кровь с травы слизали!» Вот так и твои полки, Игорь, полегли в далёком незнаемом поле из-за того, что ты один оказался супротив всей силы половецкой, которую никакой князь в одиночку не одолеет, каким бы смелым он ни был.
Игорь молча слушал шурина, не перебивая. Долго молчал, размышляя, а затем ответил:
— Правду говоришь, Владимир. Я потерпел поражение не потому, что мои воины менее храбры и хуже владеют оружием, чем половецкие, а потому, что их у меня было в несколько раз меньше, чем у Кончака. Потому и не смогли мы пробиться к Донцу, где нас укрыл бы под своим шатром Чёрный лес. Теперь я молю Бога, чтобы сберёг моих князей и моих воинов, которые из-за моего неразумения оказались в неволе.
— Боже, спаси и помилуй их! — всхлипнула Ярославна и заплакала.
— Хвала Богу и тебе Владимир, за то, что Путивль защитил и мою семью спас, — продолжал Игорь. — Что бы я ныне делал, если бы не стало моего любимого семейства? Одно осталось бы мне — кинуться головою вниз в Сейм или в Десну и распрощаться с белым светом!
— Не только меня благодари, Игорь, а и воинов своих, оставленных со мной, и особенно Святослава, который послал на защиту Посемья два полка. Не знаю, выстоял бы Путивль, если бы помощь не подоспела вовремя.
— Согласен с тобою. Вот перестанет болеть нога — немедля поеду в Киев, поблагодарю Святослава и его сынов. Попрошу помощи, ведь остался я без войска и без оружия многоценного.
— И я с тобою, ладонько, — прижалась к нему Ярославна. — Возьмём и детей, пусть с нами будут да и Чернигов с Киевом увидят.
— Поедем вместе, любимая моя, — сразу согласился Игорь. — Думаю, и Владимир к нам присоединится. Ему давно пора побывать у тестя и тёщи.
Переехав в Новгород-Северский, Игорь занялся набором и снаряжением новой дружины. Его воеводы и лучшие мужи, которые во время его похода оставались дома, разъехались по всему княжеству. Они отыскивали дюжих отроков и молодых мужей, способных владеть оружием, заказывали зброярам и кузнецам мечи, копья, топоры, наконечники стрел, отбирали в княжеских табунах верховых коней. Всё отправлялось в Новгород-Северский. Там Игорь, сидя с перевязанной ногой в дубовом кресле в тени у церкви, осматривал людей, коней, оружие… Увиденное опечалило князя: мечей и луков оказалось очень мало, отроки и молодые смерды никогда не держали их в руках, а лошади били необъезженные, не приученные к верховой езде.
Игорь сокрушённо вздыхал: ехать к Ярославу в Чернигов и к Святославу в Киев ни с чем не хотелось. Но ничего не поделаешь, своих сил для обороны северщины было явно недостаточно.
Кза пребывал в отчаянии: Игорь исчез, как сквозь землю провалился. Его голове теперь не лежать на высоком холме — могиле Чугая, и жертвенная кровь не окропит подножие обатаса — каменной бабы, охраняющей вечный покой погибшего сына.
— Как же ты выпустил его из рук, Байток? — досадовал Кза. — Он же был где-то совсем рядом! Да, постарел ты. Тебе отказали твой собачий нюх и твой зоркий глаз. Как же мне хоронить сына без жертвенной крови? А?!
Седой Байток мрачно кинул:
— Здесь остался сын князя Игоря. Возьми, хан, его голову!
Кза в сердцах сплюнул в сторону.
— Кончак не даёт. Он, видишь ли, сосватал свою дочку за него.
— Тогда брата Игорева — князя Всеволода.
— И этого не даёт взять.
— А племянника — Святослава Олеговича? Когда- то его отец, князь Олег, причинил тебе и твоему роду немало обид и горя — отомсти теперь ему!
— Кто полонил Олеговича?
— Ельдечук из рода Бурчевичей. Дай ему хороший выкуп — отдаст.
— Ты так думаешь? А Кончак?
— Ельдечук давно ненавидит Кончака: тот как-то обидел его.
— И правда! Тогда поезжай и привези мне князя Святослава! Плати, сколько скажет! Не скупись! Завтра похороны… Живого или мёртвого, но привези!
Байток поклонился и уехал.
Вернулся он на следующее утро, когда весь род хана Кзы собрался за стойбищем, чтобы, оплакивая, везти погибших молодых ханов Чугая и Костука на поле мёртвых. Там предстояло их похоронить. Позади Байтока, связанный арканом, брёл под охраной двух джигитов князь Святослав.
Кза впервые за эти дни обрадовался, увидав его, улыбнулся зловеще, жестоко.
— Привяжите его к возу Чугая, — процедил сквозь зубы, — И айда вперёд!
Исхудалого, с серым лицом Святослава привязали к возу, на котором лежал богато одетый для последнего своего путешествия Чугай, и процессия тронулась.
Святослав понял, что его ждёт. Он знал о кровавых половецких похоронных обрядах и сразу догадался, что предназначен стать жертвой при похоронах молодого хана.
Он оглянулся и увидел целую гурьбу пленённых, среди них и своих земляков, связанных, понурых. Окружённые стражей, они обречённо плелись вслед за возами. Значит и их ожидает такая же участь. О Боги! Неужели и вуйко Игорь, и вуйко Всеволод, и двоюродный брат Владимир среди них? Присмотрелся внимательней — нет, их не видно.
Он облегчённо вздохнул. Слава Богу — лишь ему суждено испить смертную чашу, он один искупит вину за то, что случилось с ними на берегу Каялы. Это справедливо — ведь именно он виноват во всем. Он!..
Скрипят колеса, тарахтят возы, бредут обречённые на смерть пленники, плачут родичи хана Кзы, и старый хан, идя рядом с возом, плачет лютыми слезами, готовый вместе с сыном закопать в землю весь мир.
А позади процессии рогатые серые волы, запряжённые в ярма, тянут неуклюжие, но прочные мажары[115], на которых лежат каменные обатасы, что станут на ханских могилах оберегать их покой в потустороннем мире.