1

В конце июля Игорь получил от Святослава Всеволодовича письмо. Великий князь киевский писал: «Брате, прийди ко мне на снем, который соберётся августа 15 дня, после храмового праздника Печерского собора Успения Святой Богородицы и подольской церкви Богородицы Пирогощей![116] Будут князья многие со всех окраин и будет разговор про то, как нам защититься от Кончака. Он собрал силу великую и возгордился вельми от того… А ещё прошу прибыть с женою своею Ярославной, с детьми и зятем нашим, а твоим шурином — князем Владимиром Ярославичем. Хочу видеть его, а наипаче — княгиня Мария Васильковна…»

Сборы были недолгими. К этому времени знахарь Гук вылечил князю колено — рана зажила. Да и сам Игорь после страшного потрясения на Каяле уже пришёл в себя, отдохнул после тяжёлой опасной дороги-бегства от половецкого Тора до родной Десны. Он уже осмотрелся вокруг, собрал военную силу, какую смог снарядить за такое короткое время, и послал в Путивль оберегать рубежи Северской окраины. Понимал, что этой силы слишком мало, что без помощи князей не сможет в скором времени собрать и оснастить как следует новую дружину. Потому очень обрадовался приглашению Святослава — и сразу же отправился в путь.

Князья ехали верхами, а Ярославна с детьми — в большом крытом возке, выложенном изнутри коврами и подушками. Позади, немного отстав, гарцевали на конях молодые гридни, небольшая княжеская охрана, а ещё дальше — погромыхивал по накатанной дороге обоз с припасами и одеждой.

Игорь ехал задумчивый, грустный. Владимир это заметил.

— Вижу, неприятно будет тебе встретиться со Святославом и Рюриком, брат?

— И неприятно, и нелегко, — ответил Игорь. — Чувствую свою вину… К тому же на снеме нужно будет встретиться со многими другими князьями. Что я им скажу? Войско погибло, сын, брат и племянник в полоне… Позор-то какой!

— Будет тебе об этом думать, брат. Кто идёт на брань, тот должен быть готов к наихудшему — к поражению, к разгрому, к ранам, а то и к смерти. Тебе не в чем себя упрекнуть. Ты вступился за оскорблённый, посечённый половецкими саблями народ наш, за землю нашу! Ты не уклонился от битвы, ты был ранен и продолжал мужественно биться, пока была возможность. А ворог вдвое, втрое, а может, и вдесятеро превосходил тебя силой. Битва о том говорит, что ты сделал все, что мог, а то и более того… Тебе не от чего краснеть перед князьями. Не одному из них приходилось даже спасаться бегством от половцев, ибо это сильный ворог, и потому, я думаю, ни один из них, разве что кроме Ярослава Киевского, не скажет тебе ни слова укоризны… Да и нет необходимости тебе оправдываться перед ними. Слово о твоём походе скажу я!

— Ты? — Игорь недоуменно взглянул на Владимира. — Что же ты можешь сказать, если сам там не был?

Владимир усмехнулся.

— У меня есть, что сказать. Положись на меня. За эти дни я уже многое обдумал, взвесил, отчётливо себе представил. Я расскажу, княже, и про твой поход, и про героическую, но для тебя несчастливую битву, и про твой смелый побег. Я обращу слово к князьям не осуждать тебя за поражение, ибо кому оно не известно, а призову их всех вступить в золотые стремена за обиды нашего народа, за раны твои, Игорь, за землю Русскую! Так я им скажу…

Игорь вздохнул и покачал головой.

— Поступай, как знаешь. Я тебе верю: ты мудрый, книг много читаешь и сам их пишешь, брат мой.

В Чернигов они прибыли на третий день, под вечер. Ярослав на радостях велел ударить в колокола, крепко обнял Игоря.

— Брат, сокол наш ясный, живой! Прилетел! Я так рад, так рад! Слов не хватает, чтобы мою радость высказать!

Говорил он искренне, от сердца. Он даже прослезился, обнял Игоря, повёл в хоромы. Там стольники и чашники уже накрывали стол.

После первой чаши Игорь, сидя рядом с Ярославом, коснулся его руки.

— Княже, мои земли по Сейму остались оголёнными. Едва наскрёб зброи на два стяга и послал в Путивль. Помоги! Боюсь, что Кза или Кончак улучат время и нападут. А чем обороняться?

Ярослав сразу же заверил:

— Дорогой брат, безопасность твоей земли — это порука безопасности и Черниговской. Я пошлю на Посемье помощь — целый полк пошлю завтра же или послезавтра. Можешь не сомневаться.

Игорь просиял.

— Благодарствую, княже, — обнял он Ярослава. — Вовек не забуду твоей братской помощи… В Киев вместе поедем?

— Пожалуй, нет. Я позднее поеду, чтобы только за день до снема прибыть, — ответил Ярослав.

— Ну, а я переночую у тебя — и сразу в путь. Хочу просить у Святослава с Рюриком, чтобы и они помогли мне воинской силой…

Чем ближе подъезжал Игорь к Киеву, тем большую тревогу чувствовал, тем сильнее ныло сердце. Разум подсказывал, что Святослав пригласил его к себе на снем не для того, чтобы укорить, принизить его перед князьями за бесславный поход. Видимо, его присутствие понадобилось для чего-то иного, может быть, даже для того, чтобы сговориться о новом совместном походе против половцев, который сможет вызволить несчастных северян из полона. Но сердце всё же ныло от тоскливой боли, и на душе было тяжко, будто от предчувствия какого-то несчастья.

Стоял тёплый летний день. Над Днепром сияло предвечернее солнце, из кибитки, в которой ехала Ярославна с детьми, доносились весёлые щебет и смех. Это князь Владимир — он ехал рядом с кибиткой — смешил малышей какими- то выдумками и рассказами, на которые был большой мастер.

Игорь тяжело вздохнул — ему было не до смеха. Хотел отвлечься видом местных красот — зелёных лесов Дарницы, переправы через Днепр, золотых крестов Печерского монастыря и стольного града Киева, что открылись взгляду с левого берега Днепра. Но ничто не могло снять с сердца нарастающую тревогу, которая угнетала его до самых Золотых ворот. И только въехав в город, он немного успокоился, вернее сказать, просто отключился от своего внутреннего состояния, так как его внимание привлекли толпы людей, гомон улиц и майданов, громкий и весёлый перезвон бесчисленных церквей, зазывавших киевлян к вечерне.

От Софии Игорь послал своих гридней к городу Владимира, чтобы оповестить князя Святослава о прибытии. И это снова его взволновало — встретит ли его сам Святослав, если он дома, или вышлет навстречу кого-нибудь из приближенных? Последнее могло означать не что иное, как неуважение, обиду. Тогда он сразу же повернёт назад и направится к Славуте, где — он прекрасно знал — его сердечно будет приветствовать старый учитель-наставник.

Но произошло то, чего Игорь совсем не ожидал. Ещё издалека, лишь миновав Софийские ворота, которые вели из города Ярослава к городу Владимира — резиденции великих князей киевских, он увидел идущую ему навстречу большую группу нарядно одетых людей. Среди тех, кто шёл впереди, Игорь узнал Святослава и Рюрика. Все медленно, степенно двигались от княжеского белокаменного терема с красивой башней над вторым этажом к Десятинной церкви. Вот они уже на площади перед Квадригой — четвёркой резвых медных коней, привезённых Владимиром Святославичем из Херсонеса.

Игорь сразу же остановил коня, спешился и, сняв шапку, быстро пошёл к великим князьям.

Ему навстречу отделились от сопровождающих Святослав и Рюрик. Святослав вытянул вперёд руки, седые волосы отливали серебром. Он принял Игоря в свои объятия.

— Брат! Страдалец наш! Я несказанно рад приветствовать тебя в славном златоглавом Киеве!

Рюрик подошёл с другой стороны, тоже крепко обнял его.

— Я тоже рад, княже! Очень рад!

Тем временем княгиня Мария Васильковна кинулась к зятю — Владимиру Ярославичу, обняла его склонённую в поклоне голову, всплакнула, прошептала сквозь радостные слезы:

— Володюшка! Владимирко! Бесталанный наш!

Старая княгиня не могла и через много лет забыть свою покойную дочь Болеславу и всю свою безмерную любовь перенесла на зятя, который до сих пор так и не женился — остался вдовцом. А за то, что Владимир, как поговаривали, имел какую-то там вдовицу-попадью, не держала на него сердца: дело молодое, не век же ему в монахах ходить.

Весь вечер княжеский терем был заполнен весёлым гулом голосов. Столы гнулись от обилия яств и напитков. Лились песни, гудели бубны и гусли, звенели цимбалы. Как всегда общее благодарное внимание не раз привлекал Славута. Его Святослав загодя предупредил о приезде Игоря, и голос Славуты вновь и вновь восхищал своей силой и несравненным очарованием всех присутствующих.

От такой сердечной, поистине братской встречи Игорь почувствовал себя вновь свободно и раскованно. Тревога и печаль, от которых весь день ныло сердце, постепенно отпускали его. На сумрачном лице всё чаще стала появляться радостная улыбка.

А Владимир той же ночью, когда закончилась учта[117] и все разошлись по своим комнатам, раскрыл книгу, с которой нигде не расставался и записал:

«Из Новограда Игорь едет ко брату Ярославу к Чернигову, помощи прося на Посемье. Ярослав же обрадовался ему и помощь дать обещал. Игорь же оттоле ехал ко Киеву, к великому князю Святославу, и рад был ему Святослав, а также и Рюрик, сват его».

Лишь на следующий день, рано поутру, после завтрака, Игорь понял, почему в последнее время так тревожно было на сердце в предчувствии чего- то недоброго. Святослав взял его под руку, провёл в свою библиотеку, усадил к столу и, помолчав немного, тихо сказал:

— Игорь, крепись, брат: на днях из Половецкой земли дошла до Киева печальная весть…

Игорь замер. Едва шевеля губами, выдохнул:

— Что? Неужели что-то с сыном… Владимиром?

Святослав положил ему на плечо руку.

— Нет, слава Богу, жив Владимир. И Всеволод жив… А племянника Святослава Ольговича нет. Говорят, хан Кза принёс его вместе с десятками пленников в жертву поганским богам на могиле погибшего сына Чугая…

Игорь вздрогнул, как от удара.

— О Боже! — простонал он и закрыл лицо ладонями. — Бедный Святослав! Ведь это я виновен в смерти твоей!

2

В тот же день вечером, несмотря на тяжкий удар, нанесённый ему вестью о гибели племянника, Игорь с небольшой свитой поехал к Славуте. Горе — горем, а дело — делом. Пока жив, князь должен о живых думать!

На стук в воротах приоткрылось оконце и чей- то, как показалось князю знакомый голос, спросил:

— Кто там?

— Игорь, князь Северский.

За оконцем кто-то радостно вскрикнул. Стукнул засов и тяжёлые окованные железом дубовые ворота раскрылись. Из них выбежал Ждан.

— Княже! — И прижался щекой к колену Игоря. — Как я рад видеть тебя в добром здравии!

Игорь соскочил с коня и, к удивлению всей свиты, крепко обнял привратника.

— Ждан! Ты здесь? Значит, подался-таки к Славуте! Я так и думал!.. Ну что ж, Славута — добрая душа, и тебе с Любавой будет здесь хорошо… Веди же меня к нему поскорее.

Славута уже ждал его и обнял.

— Спасибо, что прибыл, княже.

Игорь вздохнул, садясь.

— Прибыл… Бить челом князьям прибыл.

— Это правильно!.. Говорил когда-то вещий Боян: «Тяжко тебе, голова, без плеч, но и тебе, тело, без головы!» Это следует понимать ныне так: Киеву — голове — без Северской и Галицко-Волынской земель не выстоять супротив ворогов, что напирают со степи, а телу — то есть Руси — без головы, без Киева, без великого князя киевского тоже не удержаться!.. Потому-то и хорошо, что ты, княже, в тяжкий для себя час приехал в Киев, к князьям киевским, на снем, чтобы общими силами спасать нашу землю от кочевников. Ты вовремя вырвался из неволи и прибыл сюда, ибо горе Русской земле без тебя, Игорь.

Игорь сокрушённо покачал головой.

— Каким же я был неразумным, учитель, когда не послушал тебя!.. Сколько раз ты давал мудрые, дельные советы… Это теперь мне стало ясно. А я… Вот и вынужден идти с поклоном к Святославу, к Рюрику и другим князьям, чтобы дали военную силу для защиты Северщины, денег — для выкупа полонённых для покупки и изготовления зброи.

Надо как можно скорее собрать и оснастить новое войско. Да и какой я князь без войска? А войска без зброи не создать! Людей-то я соберу, но что они смогут сделать в бою без мечей, луков, копий и другого снаряжения?… Потому сейчас и приехал. Не знаю, что на это скажут великие князья. Как ты думаешь?

— На твой вопрос, Игорь, нелегко мне ответить. Да и кто ведает, с какой ноги завтра встанет Святослав или Рюрик? Однако думаю, никто из них не сможет отказать тебе. Помогая тебе, они тем самым обезопасят и свои княжества и всю землю нашу. Да и я замолвлю за тебя слово… Кстати напомню, что Святослав уже помог тебе делом — послал на Посемье своих сынов и те выдворили оттуда Кзу! Хочется думать, что поможет и сейчас. Войско даст, а может, и денег… Вот насчёт зброи — не знаю. Вряд ли. Зброя — самое большое, самое ценное богатство княжеское. А тебе её немало нужно.

Игорь помрачнел.

— Да, нужно мне немало… Ведь вся моя зброя в руках половцев…

— Сколько же?

— Чтобы заново собрать такое войско, какое я вёл к Дону великому, надобно иметь восемь тысяч мечей, луков, копий, щитов, засапожных ножей, седел… А ещё одежда, обувь…

— Сам видишь… Думается, что ни Святослав, ни Рюрик не смогут дать тебе и десятой части того, что ты у них попросишь…

— Что же мне делать? — в голосе Игоря прозвучало отчаяние.

Славута положил тёплые ладони на плотно сжатые кулаки князя.

— Выход есть!

— Какой же? Говори!

— Нужно бить челом не только великим князьям, но и киевскому купечеству! Ежели поймут, поверят, то поставят тебе зброю, одежду и обувь для большой дружины!

— Купечество?… — разочарованно воскликнул Игорь. — Да они меня и слушать не станут! Купцам нужно золото, серебро. А где я его возьму? После того, как выкуплю из неволи сына и брата, бояр и воевод своих, я нищим пойду по Руси! А ещё дружинники, люд простой!..

— Погоди, не отчаивайся. Если разумно повести дело, поставят тебе зброю в долг.

— В долг? Да это какое унижение для меня!

— Знаю, ты гордый, Игорь. А если подумать хорошенько, то ничего унизительного в этом нет… Святослав не раз пользовался купеческими займами. Рюрик тоже.

Игорь задумался.

— Ну, будь по-твоему, согласен, — приостыв, сказал он. — Но как это сделать? Не стану же я стучаться в двери каждого купеческого дома!

— Этого и не потребуется. Будь твоё согласие — всё Самуил уладит. Договорились?

— Договорились! — через силу произнёс Игорь.

— Тогда к столу, дорогой мой гостюшко!

Славута хлопнул в ладони. Распахнулись двери — служник и служница внесли вечерю: жареное мясо, варёного судака, хлеб с тмином и пироги с капустой, куманец[118] сладкой сыты медовой и жбан холодного кваса. Расставив всё это на столе, налив в чаши сыты и постелив князю и боярину на колени рушники, чтобы вытирать руки, они ушли так же тихо, как и вошли.

Славута поднял чашу, посмотрел на Игоря.

— Ты жив, княже, и на воле, а это самое главное… За твоё здоровье!

— Спасибо, учитель. Благодарю, дорогой мой Славута.

Они принялись за трапезу. Отдали честь и жареному мясу, и вкусному днепровскому судаку. А когда первое, самое сильное чувство голода утолили, Славута отложил ложку, задумчиво посмотрел на исхудалое лицо Игоря, тихо спросил:

— Княже, ты понимаешь, что на снеме глаза всех князей будут обращены на тебя, так как ты — главная причина, почему этот снем собирается?

— Понимаю. Конечно, понимаю.

— Что же ты им скажешь?

Игорь долго в задумчивости молчал. Потом, потерев лоб рукой, ответил:

— А что я им скажу? Они все уже знают. Просто попрошу помочь, потому что наступило для меня трудное время.

— Этого мало.

— А что же ещё?

Славута пожал плечами.

— Если бы я только знал. Если бы ведал, как склонить их сердца к тебе, мой дорогой князюшко! Ведь ты, думаю, понимаешь, что не все благожелательны и расположены к тебе? Посоветуйся с Владимиром Ярославичем — он мудрый человек…

3

Последние дни перед снемом Владимир Галицкий жил напряжённой жизнью. До 15 августа, на которое приходился храмовый праздник княжеской церкви Успения Богородицы Пирогощей, что на Подоле, то есть до назначенного Святославом дня княжеского снема, оставалась неделя. Начали приезжать другие князья — с жёнами, детьми, охраною и слугами. Вместе со Святославом и его сынами Владимир каждый день их встречал, угощал, распределял по княжеским и боярским хоромам на Ярославском подворье. А по вечерам торопился в библиотеку Святослава, которую тесть и тёща отвели ему под временное жилье, зажигал свечу и погружался в летописи, восстанавливая в памяти минулое, чаще всего смотрел «Бояновы песни», чтобы отыскать ключи, которые помогли бы Игорю открыть княжеские сердца.

Бояновы песни были у всех на памяти, и ему казалось, что достаточно наполнить хотя бы одну из них новыми словами про Игорев поход, как очарованные старой, давно всем знакомой мелодией, князья проникнутся если не братской любовью, то сочувствием к Игорю, его ранам и его страданиям.

Владимир уже выбрал из летописей все, что ему было нужно, чтобы древними, давно минувшими событиями в какой-то мере оправдать безрассудный поступок своего шурина, которого он полюбил, как брата за гостеприимство, честность, прямоту и отчаянную смелость. Он уже обдумал, как обратиться к князьям на снеме, какими словами затронуть их твёрдые сердца, чтобы в них зазвучало не осуждение Игоря, а сочувствие к нему.

Тихо потрескивала свеча, колебались тени на стенах. А он, сидя за столом, произносил полушёпотом слова, поднимавшиеся из глубины души, наигрывал на гуслях и вслушивался в музыку Бояна. Всем она была известна, всем люба. Ему тоже — издавна. Но теперь какие-то неясные досада и сомнение проникали в сердце. Что-то неясное мучило, давило, тревожило его. Не нравилось ему, как неестественно звучала прекрасная мелодия Бояна, положенная им на свои новые слова, повествующие о современных, новых событиях — о походе Игоря.

Он понимал, что нашёл пока только зачин для своей песни:

Он откинулся на резную спинку дубового стульца и произнёс эти слова в голос.

Как звучат! Как берут за душу и сразу вводят слушателя в нелёгкий сказ о несчастливом походе Игоря и трагическую судьбу его полка!

Но как не соответствует раздольно-торжественная Боянова музыка этим напряжённо-тревожным словам! Ещё бы! Разве он может сравниться с вещим Бояном, который так дивно воспевал давних князей — старого Ярослава, храброго Мстислава, зарезавшего Редедю перед полками касожскими, прекрасного Романа Святославича? Боян прославлял великие победы древних князей, а перед ним, Владимиром, стоит задача более сложная — воспеть Игорев поход, который завершился небывалым поражением, но воспеть так, чтобы вызвать сочувствие к храбрым северским князьям… А это ой как не просто!..

Как же пропеть эту песню — по былинам своего времени или по замыслу Боянову?

Владимир положил перо и охватил голову руками. Как трудно даётся она! Про Игоря и его поход ему всё известно: не мало сам видел и слышал, кое-чему был свидетелем, многое ему поведали очевидцы похода и прежде всего сам Игорь. Про прежних князей и их походы читал в летописях, слышал и хорошо помнит рассказы отца, Святослава Всеволодовича и Марии Васильковны. Следовательно, всё у него есть, вся картина похода стоит перед глазами. Нет лишь ответа на единственный вопрос — как пропеть эту песню? А это — самое главное! Не что, а — как! Извечный вопрос поэтов…

О Боян, соловей великого прежнего времени! Кабы ты сам поход сей воспел, то начать мог бы, наверно так:

Или так:

Хорошо! Чудесно! Но, пожалуй, лучше начать песню не по замыслу Боянову, а так, как новое время велит. Про новые события следует и сказывать по-новому, новыми словами, с новой мелодией, чтобы в ней слышался гул копыт, звон мечей и сабель, треск копий, посвист стрел и гром ударов о щиты. Чтобы песня эта не только к сердцу обращалась, но и разума достигала, чтобы князья воочию представили, какая напасть нависла над всей родной землёй!

Мысль эта сверкнула, как молния, и озарила сознание. Да! Только так её слагать следует — по былинам нынешнего времени!

Он откинулся назад, полный внутренней силы, протянул руку — достал «Песни Бояна», переписанные рукой Славуты для Святослава Всеволодовича. Подержал тяжёлую книгу, словно прикидывая: какова на вес? Потом начал листать, хотя знал в ней каждое слово. Затем отложил в сторону, придвинул к себе лист пергамента, разгладил рукой и решительно произнёс, как заклинание:

— О, великий Боян, помоги мне! Ты же сумел, вещий, — припомнил его, старого, седого, немощного, каким видел за год до кончины, но мудрого, никем не превзойдённого.

Потрескивала и мигала в бронзовом подсвечнике восковая свеча. Из тёмного угла отозвался сверчок, а от недалеко расположенного городского вала долетала перекличка стражей: «Слу-шай!»

Но Владимир всего этого уже не слышал, ничего не видел.

Перед его внутренним взором вставали картины недавнего похода, солнечного знамения, всё ещё шумящей битвы: кровавое солнце едва просвечивается сквозь взбитую копытами пыль, протяжно свистят лёгкие хиновские стрелы, гремят щиты, трещат поломанные копья, ржут томимые жаждой кони, летят к побоищу со всей Половецкой степи стаи воронов на сытное пиршество, стонут раненые, посылают к небу мольбы и проклятья умирающие… Игоревы воины копьями вспахали чёрную землю, кровью обильно полили, а трупами засеяли… Скорбью взошёл этот посев по Русской земле.

Порывисто опустил белое гусиное перо в чернильницу.

И вот рука твёрдо вывела:

4

Рано-ранёхонько 15 августа 1185 года, на Успение, заиграли-зазвенели колокола всех киевских церквей — приветствовали храмовый праздник знаменитого на всю Русь Успенского собора Киево-Печерской лавры и небольшой, совсем неприметной церкви Успения Богородицы Пирогощей на Подоле, возведённой полстолетия назад великим князем Мстиславом Владимировичем.

Раннее летнее небо над Киевом было чистым, будто только что умытым. И звоны колоколов неслись в высоту также чисто, молодо, празднично — всем на радость.

На майдане, между великокняжеским теремом и Десятинной церковью волновалось пёстрое людское море. Князья, княгини, княжичи, княжны, бояре и боярыни, наряженные в драгоценные наряды, сверкающие золотом и самоцветами, усаживались на сытых коней, на которых сияли золотом стремена и расшитые серебром седла и уздечки, украшенные позолоченными бляшками. Молодые гридни держали поводья, подсаживали важных гостей, а потом отводили туда, где кому какое место обозначено.

Когда все были готовы, Святослав Всеволодович подал знак — и пышная кавалькада двинулась к Подольским воротам, через которые Боричев подъём вёл на Подол.

Князья ехали в церковь Успения Богородицы Пирогощей, на молитву.

Киевляне диву давались — почему на Подол, почему в Пирогощую? Ведь храмовый праздник и в Киево-Печерской лавре! Да и в старинной Десятинной церкви, что стояла рядом с княжеским теремом, можно было помолиться, или в пышном храме Василия Великого, который тоже поблизости — на Ярославовом дворе, да и София недалеко.

Радовались и веселились киевляне — ив Верхнем городе, и в Нижнем, и никто не догадывался, что блистательным зрелищем они наслаждаются благодаря князю Игорю, который ещё с вечера попросил Святослава поехать утром на Подол, в церковь Успения Богородицы Пирогощей.

Его издалека узнавали — статного, чернобрового красавца.

— Глядите, глядите, Игорь! Князь Игорь Святославич! — неслось отовсюду.

Люди вытягивали шеи, проталкивались вперёд, чтобы получше рассмотреть этого необычного человека, имя которого было у всех на устах. Их не столько поражало неосмотрительное поражение, сколько героическое, по мнению многих, бегство из полона: с далёкого Дона, казавшегося им краем земли. Это был подвиг, которым удивлялись и восхищались.

Игорь ехал рядом с великими князьями — Святославом и Рюриком. Он на людях бодрился, даже рисовался, держась в седле легко, прямо, но на душе у него было тяжело: рядом с князьями — победителями чувствовал себя неловко. Хорошо ещё, что не приехал Владимир Переяславский, так как залечивал раны, а то было бы совсем плохо. После поражения на Каяле душа его оставалась придавленной, сникшей, а весть о смерти племянника Святослава совсем надломила Игоря.

Ведь это же он виновен, он завёл его и всё войско на погибель. Он!..

Угнетённый, душевно опустошённый, сразу после поражения, в полоне, он искал оправдания, утешения, поддержки в молитвах, потому и просил привезти на Тор священника из города Донца, а теперь всецело уповал на заступничество чудотворной иконы, находящейся в церкви Успения Богородицы на Подоле. Он истово поблагодарит её за чудесное спасение и попросит заступничества за сына, брата, всех бояр и воинов, которые ещё изнемогают в половецкой неволе.

В этом причина его поездки к Богородице Пирогощей на Подол.

Небольшая, но красиво построенная бело-голубая церковь стояла на майдане, под Старокиевской горой. Золотом блестели её кресты. Вокруг гомонили толпы празднично одетых подолян.

Двери церкви были распахнуты настежь, внутри горели свечи, на паперти ждал князей церковный причт во главе с благочинным.

Князья спешились и по старшинству входили в храм, крестясь и кланяясь. Первыми вошли Святослав, Рюрик и Игорь. Их сопровождал благочинный. Запел хор на клиросе да так громко, что замигали свечи в подсвечниках и бронзовом паникадиле, изготовленном умельцами на Подоле.

Игорь направился к иконе Богородицы Пирогощей, поцеловал золотой оклад, опустился на колени, склонил голову, долго молился, отбивая поклоны и не замечая ничего, что происходило вокруг. Позади него стояла Ярославна с детьми и братом Владимиром — все они тоже горячо молились.

Все просили чуда — спасения князей Владимира Игоревича и Всеволода Святославича со всеми полонёнными воинами.

— Матерь Божья, Царица Небесная, защити их и помоги им! — шептал Игорь.

— Матерь Божья, защити сына моего! — горячо вторила ему Ярославна, и слезы струились по её щекам.

Богородица Пирогощая с младенцем на руках сочувственно смотрела на них с иконостаса своими грустными византийскими глазами, и в мигающем свете свечей Ярославне казалось, что в них тоже дрожат слезы сочувствия.

Чудотворная Богородица Пирогощая!

За половину сотни лет, с тех пор, как она прибыла в Киев и её повесили на царских вратах этой подольской церкви, слава о её чудотворной силе широко разлетелась по всем княжествам. И не было конца-края богомольцам, стекавшимся к ней отовсюду со своими болями, хворями и невзгодами.

Что же это за икона? Откуда она взялась? Почему у людей возникла вера в её чудодейственное могущество, в которое поверил князь Игорь, стремившийся сюда, к Пирогощей, чтобы пасть перед нею на колени?

В летописи под годом 1132-м, в записи про Мстислава Великого сказано коротко: «В сей же год была заложена каменная церковь святой Богородицы, наречённой Пирогощей». Короткая запись, а в ней — могучие страсти, великие трагедии.

Мстислав Великий прозван так современниками за то, что был князем грозным, храбрым в походах и по сравнению с другими князьями суровым, своенравным. В тот год, зимой, пошёл с сынами Всеволодом, Изяславом и Ростиславом, а также с Ольговичами да Всеволодом Городенским на литву.

Немолодым он был к тому времени — лишь двух лет недоставало ему до шестидесяти, а вторая жена его, Любава, дочка новгородского посадника Дмитра Завидовича, была моложе его ровно вполовину.

И славилась она красой несказанной, а долей несчастливой. И верно, что за судьба — в неполные восемнадцать стать женой почти пятидесятилетнего седого старика? Прожила с ним десять лет — и любви не знала, и детей не имела. А сердце было у неё пламенное, и безумно влюбилась она в княжеского тиуна Прохора Васильевича, красавца-богатыря.

Тот ответил ей взаимностью.

Долго они носили свои чувства в себе, не смея друг с другом словом перемолвиться. Но их глаза, страстные взгляды без слов поведали обоим о взаимной любви. И в первый же вечер после отъезда князя, встретившись случайно (а может, и нет?) в полутёмных сенцах безлюдного терема, она бросилась к нему в объятия.

— Сокол мой! — простонала радостно.

— Княгиня моя!

Чтобы никто не заметил, она осторожно открыла дверь в свои покои и поманила его к себе.

— Сюда!

С этого времени, когда слуги и служанки крепко засыпали в своих каморках первого этажа, Прохор осторожно, чтобы не скрипнула ни одна половица, тайно пробирался в хоромину молодой княгини.

Они понимали, что рискуют жизнью, но сдержаться не могли: любовь оказалась сильнее рассудка и страха смерти.

И всё было бы ничего, но на беду оказался здесь ещё третий человек, обиженный людьми и судьбой, и потому злой и мстительный — княжеский евнух Сидор, тоже, как и тиун Прохор, красивый, видный собою, но немощный мужскою силой, которой лишили его ещё в юношеском возрасте его враги. Но не был он лишён Богом чувства красоты — и тоже безрассудно влюбился в княгиню, хотя и знал, что напрасно, безнадёжно.

Вот как-то он и подглядел, что Прохор тайно проникал на половину княгини, и воспылало его сердце злобой на тиуна. И решил он обо всем рассказать князю.

Однако случилось так, что когда Мстислав возвратился из похода, княгиня тяжело заболела.

Все боялись за её жизнь, и евнух не посмел тогда свершить своё чёрное дело.

А тем временем Мстислав, молясь за здравие жены своей, дал всенародно в Десятинной церкви, перед иконой Богородицы, обет — заложить на Подоле храм, если княгиня поправится.

Вскоре княгиня выздоровела.

Мстислав обрадовался этому и собрал в гриднице дружину свою и бояр, с которыми ходил на литву, и долго веселился, пируя и слушая песнопевцев, среди которых выделялся своим голосом, умением играть на гуслях и складывать новые песни вещий Боян.

И вот когда все присутствующие, напившись и наевшись, слушали очередного певца, сзади к Мстиславу, который одиноко сидел во главе стола, подошёл евнух Сидор и прошептал на ухо:

— Княже, пока ты земли чужие воюешь и ворогов всюду побеждаешь, а если дома — либо в суде или над делами земли своей трудишься, и когда с приятелями своими веселясь, проводишь время, то не ведаешь ты, что у княгини твоей делается. Прохор то Васильевич часто с княгиней наедине бывают. Если ныне зайдёшь, то сам увидишь, что я правду говорю.

Мстислав молча, не перебивая, выслушал, усмехнулся в седую бороду и сказал:

— Послушай, раб! А не помнишь ты, как княгиня Христина, первая моя жена, крепко меня любила и мы жили в полном согласии? И хотя я тогда как молодой ещё человек нередко чужих женщин наведывал, она, зная это, совсем не обижалась и тех женщин приязно принимала, будто ничего не знала, и потому ещё больше любить и уважать её обязывала… Ныне же я состарился, и множество трудов и забот о земле нашей про другое уже думать не позволяют. А княгиня, как молодая женщина, хочет и повеселиться, возможно при этом и учинит что непристойное. Мне это упредить нет сил, но достаточно и того, если об этом никто не знает и люди не говорят. Потому и тебе лучше молчать, если не хочешь без языка остаться. И впредь никому не смей говорить, чтобы княгиня не проведала и тебя не погубила.

Евнуха пот прошиб, задрожав, он прошептал:

— Я буду молчать, княже, буду нем, как могила! — заверил он князя и незаметно выскользнул из гридницы.

Спустя некоторое время Мстислав заметил, что княгиня затяжелела, и радостно всем объявил:

— У нас радость: княгиня собирается подарить мне ещё одного сына или дочку. У меня тринадцать детей, теперь будет четырнадцать. Бог любит чтоб всему была пара. В знак этой радости ныне-и заложим церковь, как я и обещал.

Под перезвон всех киевских церквей торжественно была заложена подольская церковь Успения Богородицы, а на следующий день Мстислав вызвал к себе тиуна и сказал:

— Завтра отплывает корабль с нашими гречниками[119] в Царьград. Поезжай с ними, Прохор, да купи две иконы святой Богородицы — одну для подольской церкви, а вторую — для вышгородской, та, что там — уже потемнела и облезла. И с купцами возвращайся назад! Не мешкай!

Дал ему несколько серебряных гривен на покупку — и тот поплыл по Днепру на купеческом корабле.

А через два месяца возвратился. Усталый, измученный, но радостный. В княжеском златоверхом тереме, круглом двухэтажном строении посреди города Владимирова, когда он вошёл со своей ношей, завёрнутой в вишнёвого цвета плащаницу, было шумно — князь собрал гостей, чтобы отпраздновать день рождения княгини. Прошёл мимо всех к княжескому столу, положил перед князем и княгиней покупку.

— Привёз, княже, — и кинул мимолётный взгляд на княгиню. Мстислав и виду не подал, что это заметил, а также то, как вспыхнули розовым цветом всегда бледные щеки княгини, и спокойно сказал:

— Покажи!

Прохор развернул плащаницу и в обеих руках поднял над собой две иконы — обе святой Богородицы. Были они одного размера, и Богородицы похожи лицом и одеянием, и младенцы тоже — как близнецы. Не отличались иконы и окладами, очень небогатыми.

— Вот эта, — поднял повыше ту, что в правой руке, — куплена во Влахернском храме. И зовётся она по-гречески Пирогощая, то есть Башенная, потому что тот храм построен в городской стене в виде сторожевой башни… Эта, скажу я вам, чудотворная икона!

Все затихли, всматриваясь в загадочный лик Богоматери.

— В чём же проявилась её чудотворная сила? — спросил князь.

— Об этом мне говорили и настоятель, и прихожане Влахернского храма… А позднее, по пути домой, мы все убедились в этом.

— Как?

— Когда мы покинули Босфор, налетела на нас страшная буря. Днём стало так темно, как ночью. Волны достигали высоты в два и в три человеческих роста и заливали наш корабль. Все уже готовились к наихудшему, начали молиться. И тогда я вынес Богородицу Пирогощую и все опустились перед ней на колени, прося заступничества. И что вы думаете? Небо постепенно прояснилось, ветер утих, волнение улеглось — и мы облегчённо вздохнули. Спасены! Мы вновь стали на колени перед иконой и долго благодарили за спасение, на которое никто уже и не надеялся. Потом исправили снасти, вычерпали воду — и налегли на весла. Так Богородица Пирогощая спасла нас в первый раз…

— А во второй? — выдохнул кто-то нетерпеливо.

— А во второй — это было уже в Днепровском устье — мы убедились не только в её чудотворности, но и в исцеляющей силе, когда один из гребцов внезапно заболел, а на третий день отдал Богу душу. Знающие люди поглядели на беднягу и сказали: «Готовимся, братья, к смерти! Это — мор!» У всех руки опустились. Вот уже скоро-скоро пороги, родная земля, а доплывём ли мы живыми и здоровыми до Киева? Никто в это не верил. Все знали, что такое мор. Он никого не милует!.. И тогда я снова достал икону Богородицы и высоко поднял над собой. «Помолимся, братья, помолимся! — сказал я. — Единственная надежда на заступничество Матери Божьей!» И мы горячо, истово молились три дня на острове Хортице — и никто из нас за три дня не заболел и не помер. И тогда мы окончательно поверили в чудотворную силу иконы, перетащили волоком свой корабль через пороги и счастливо добрались до Киева.

Все перекрестились, со страхом и надеждой вглядываясь в икону, а князь сказал:

— Правда, предивная история. Не верить ей у нас нет никаких оснований, ибо икона дважды спасла тебя, Прохор, и твоих спутников, но подождём до третьего раза — спасёт ли в третий?.. А пока я велю сделать новый оклад из золота, серебра и драгоценного камня. Пока всё это смастерят, глядишь, и церковь будет готова.

Все стали поддакивать: «Так, так! Пускай эта чудотворная икона останется во вновь заложенной подольской церкви, а вторая будет для Вышгорода!»

И никто, кроме княгини, которая хорошо знала нрав своего мужа, не вник в тайный смысл слов князя Мстислава. Лишь княгиня вздрогнула, услышав его слова: «подождём до третьего раза». Вздрогнула и мельком глянула на Прохора — понял ли он, что кроется в этом мимолётно брошенном предупреждении? Нет, Прохор не понял, даже на неё не взглянул. И напрасно! Князья слов на ветер не бросают, ибо у них за словами всегда — дела, нынешние или будущие… Княгиня в душе почувствовала тревогу за любимого. Но чем она могла ему помочь, хотя бы поддержать? Она не могла даже открыто посмотреть на него, не то, что словом перемолвиться. Бедная, бедная! Какой быстролётной оказалась её любовь!

А в середине осени, когда деревья под солнцем пылали в золотом убранстве, она родила князю сына. И назвали его по деду Мономаху Владимиром, а в крещении — Димитром. А старшие сыны и дочки Мстислава сразу же прозвали его Мачешичем, то есть сыном их мачехи.

На какое-то время княгиня Любава в хлопотах о сыне забыла про свою любовь. И только через месяц, как-то сидя у окна с младенцем на руках, смотрела на майдан перед Десятинной церковью. Вдруг увидела, как из княжеского двора выезжает простой нескладный воз, а на нём — Прохор, истощённый, заросший, закованный в железные цепи…

Княгиня вскрикнула, прижала сына к груди, но сразу же прикусила губу: на её крик уже торопились няни и дворовые девки.

— Что тебе, княгинюшка? Что, голубушка?

— Нет, нет, ничего! Идите! Идите себе!

Те и вышли. И тогда княгиня поднялась во весь рост, словно распятая перекрестием окна небольшого — вся в белом. И Прохор увидел её и поднял, прощаясь с нею, закованные цепью руки. Но воз тут же тронулся и завернул за угол.

Видение исчезло.

Она не заметила, как отошла от окна, как положила сына в колыбель, как села на кровать и невидящим взором оглядывала всё вокруг, пока не вбежали девчата.

— Ой, княгинюшка, кто бы мог подумать! Да такой человек!..

— Про что это вы? — вяло спросила она.

— Тиун Прохор, как сказывают, зло людям чинил, грабил, в судах не по закону решал, и князь велел схватить его, забить в железны путы и сослать в Полоцк, в поруб. Повезли уже его, беднягу… Кто бы мог подумать, что он такой! А каким добрым прикидывался!

Княгиня вся одеревенела — ни гласа, ни воздыхания. Не зря говорят, что горе живёт в сердце, а радость — на лице. Её горе затаилось в сердце, на самом дне. Мучил вопрос — кто подглядел их, кто донёс князю? Сам князь молчит, и все молчат. И Богородица Пирогощая не защитила их с Прохором. Будто весь мир позавидовал их любви и отвернулся от них.

Боже! На всё Твоя воля!

Зимой из Полоцка дошла весть — бывший великокняжеский тиун Прохор Васильевич помер в порубе от хворобы, не признав за собою никакой вины.

А вскоре заболел и великий князь Мстислав Владимирович. Перед смертью, нутром чувствуя её приход, он призвал к себе жену свою, присутствующим велел выйти.

Княгиня вошла с сыном Владимиром на руках, со страхом приблизилась к тисовой кровати, на которой умирал её муж. Он лежал с закрытыми глазами, худой, измученный, совсем седой.

— Княже, я тут, — промолвила тихо.

Мстислав медленно поднял веки. Глаза были мутными, чужими. Узнал её — и лёгкая улыбка чуть оживила его уже неземное, потустороннее лицо.

— Спасибо, что пришла… с сыном, — произнёс вяло. — Чей бы ни прыгал бык, а телёночек наш.

Княгиня Любава похолодела, не могла ни слова молвить, ни с места тронуться. Чувствовала, что вот-вот упадёт и думала только о том, как бы при этом не покалечить дитя.

А князь собрался с силами и изрёк:

— Не бойся… Я тебя не обижу… Я написал брату Святополку, чтобы пришёл в Киев и занял мой великокняжеский стол и чтобы стал отцом для всех детей моих, а для твоего Мачешича — тоже… А тебе завещаю — закончить церковь, которую я заложил на Подоле, а икону Богородицы Пирогощей оковать золотом и поместить на главном месте… В память души моей… Средства на это я отложил…

У княгини на глазах выступили слезы: она поняла, что прощена, что Матерь Божья её защитила.

— А кто?.. — сорвалось с её уст непроизвольно, и она вновь испугалась. Но князь понял и тихо ответил:

— Всё что было, быльём поросло… Пусть скотина прозябает… Не хочу перед смертью ещё один грех на душу брать… Бог милостив, и я под конец хочу быть милосердным… И ты не допытывайся, чтоб тяжести на душе не носить… А минует три года — выходи замуж. Ты молода. Или иди в монастырь… Там тебе легче будет… И пускай тебя и твоего сына бережёт Матерь Божья Пирогощая! — Он прикрыл веки и вяло махнул рукой. — А теперь иди!

Игорь знал об этой давней истории из летописи и даже думал, читая, от кого же летописец её записал — от евнуха или от самого князя? Лишь они двое знали подробности о том застольном разговоре. Но сейчас, молясь, он совсем об этом забыл. Вся душа его была открыта Богородице Пирогощей, ибо верил: она единственная может защитить и спасти его сына, как Бог помыслом своим спас его самого, а также вызволить из тяжкой неволи брата, бояр, воинов.

И Игорь в который уже раз склонился перед нею в низком поклоне.

5

На княжеский снем в круглый златоверхий терем Святослава были приглашены, кроме князей с их жёнами и детьми, что приехали в Киев, ещё влиятельнейшие бояре и настоятели главных киевских соборов и монастырей. Большая круглая трапезная второго этажа, посреди которой стоял кнес[120] — круглый кирпичный столб, державший на себе всё это огромное сооружение и служивший одновременно печью с дымовой трубой, едва всех вместил. Чинно расселись за столами, заставленными блюдами, мисками, жбанами, чашами, полными яств и напитков, горами хлеба, пирогов, яблок, груш, слив, раннего винограда из монастырских садов, хмельного мёда, узвара и кваса.

Во главе стола сидели великие князья — Святослав с княгиней Марией Васильковной и Рюрик с княгиней Анной Юрьевной. По обе стороны от них расположились — по старшинству — другие князья с семьями, духовенство и бояре.

Князю Игорю с семьёй было отведено почётное место по правую руку от Святослава и княгини, потому что именно он, его несчастливый поход и смелый удачливый побег из полона были причиной этого княжеского собрания. Ну а Владимир, хотя и вдовец, был зятем великого князя и княгини и сидел тоже поблизости от них.

Отдельно ото всех, посреди круга и возле кнеса, за отдельным довольно-таки большим столом, сидел Славута. На столе — гусли, несколько листов пергамента, белое гусиное перо, чернильница с чернилами, чтобы записать для потомков слова князей, еда в мисках, кубок, кувшины с мёдом-сытою, квасом и узваром, чтобы горло промочить.

В тереме стоял приглушенный шум. Присутствовавшие чувствовали себя свободно. Все были свои. Вполголоса переговаривались, тихо смеялись. Чашники раскладывали гостям на колени рушники, наполняли чаши и кубки…

И тут поднялся Святослав. Высокий, статный. Осмотрел с высоты своего роста гостей, тряхнул гривой седых волос так, что показалось — серебром зазвенели, поднял до груди руку.

Наступила тишина.

— Братие, — обратился он к князьям, — собрали мы вас со сватом моим Рюриком на снем для того, чтобы вместе порадоваться счастливому возвращению брата нашего Игоря из полона половецкого да поговорить про то, как нам далее быть с угрозой половецкой, что висит над Русью. Ныне отбили мы Кончака от Переяславля, а Кзу — от Путивля. А как знать, не соберутся ли они с силами да не ударят ли на нас снова? Что нам делать? Сидеть, сложа руки, и ждать, пока не закричат люди наши, погибая под саблями половецкими, или объединиться по-братски и дать мощный отпор степнякам, которые обнаглели в последнее время и хотят поставить нас на колени? Да и про Игоря надо подумать — остался он без воинской силы, без зброи и другого снаряжения. Нужно ему помочь! И ещё сына его Владимира да брата Всеволода Трубчевского должны из полона вызволить, а также бояр да воинов его, это тоже наши люди!.. Так давайте выпьем за счастливое спасение Игоря Святославича да пожелаем пленникам нашим поскорее вызволиться из полону нечестивого и при добром здравии вернуться домой! За твоё здоровье, брате Игорь!

Игорь встал, чокнулся бокалом со Святославом, обнял его и, поцеловав в щеку, растроганно сказал:

— Благодарствую, брат мой, великий княже киевский, за добрые слова и пожелания, а всему снему мой низкий поклон за то, что приехали, не побрезговали несчастливцем, который сам виновен, что так случилось. Обнимаю всех и, зажав гордыню в кулак, прошу у вас помощи, ибо сижу на самом краю земли русской — перед непрестанной угрозой половецкой. Я — ваш щит на северской окраине, но сейчас сам без щита и без меча! Помогите же мне!

Князья холодно молчали. Понимали, конечно, каких душевных мук стоило гордому Святославичу произнести такие слова, однако с советом и помощью не торопились, морщили лбы, опускали глаза и… молчали.

Игорь сел, бледный и взволнованный. Стало тяжело на душе, неловко перед князьями, перед женой и детьми, почувствовал себя худо, оскорблённый тем, что никто из князей на его призыв не откликнулся. Святослав понял состояние Игоря и пришёл ему на помощь:

— К делу, братья, к делу! Осушите чаши! За здоровье Игоря!

Князья переглянулись — выпили.

После этого зашумел пир — и разговоры о деле не возникали. Все увлеклись вкусной, сытной едой и прохладными напитками. Чашники из-за спин гостей едва успевали наполнять чаши, заменять опорожненные жбаны и кувшины полными. На хорах заиграла музыка. Но никто пока что не торопился ни танцевать, ни петь: каждый продолжал насыщаться.

А когда утолили голод и жажду, кто-то из князей предложил послушать рассказ Игоря о его злоключениях и злоключениях его полка в поле половецком. Всем это понравилось.

— Просим! Просим!

Конечно ни у кого никакой задней мысли, никакого подвоха против Игоря не было — просто сработало обычное людское любопытство: узнать всё из первых рук. Но Игорь весь напрягся, вдруг побледнел, потом покраснел. Как?! Рассказывать о своём поражении, о своём позоре?! Только этого не хватало! Пусть лучше смерть!

В замешательстве он не знал, что и ответить.

Это сразу заметил Владимир Ярославич, тонкий знаток человеческой души. Он видел, как Игорь вздрогнул от некстати высказанной просьбы, как гневом блеснули его глаза и кровь прилила к лицу. Как бы не сказал сгоряча что-нибудь резкое, для многих обидное!

— Братья! — он быстро поднялся, привлекая внимание к себе. — Братья! Поход Игоря на половцев оказался неудачным. Но вместе с тем всем известно, как храбро бились Игоревы дружины, как он сам, будучи раненым, не покинул войско, а стоял впереди, во главе его, проявляя и отвагу, и умение полководца. А какое величие духа проявил он при бегстве из полона! Да разве пристало ему самому прилюдно хвалиться мужеством своим, отвагой и смелостью? Кто из вас, — всех спрашиваю, — будь на его месте, так бы поступил?… Но тут есть выход — дозвольте, я вам расскажу про Игорев поход, потому, что был свидетелем, как он готовился и начинался. При мне Игорь с братией его задумали, при мне его полки выступили в неведомое Поле половецкое. Со временем я первый с княгиней Ярославной услышал от Славуты про отчаянную битву Игоря с несчётными силами ворогов, про его поранение и полон. Я оборонял Путивль, когда его осадил хан Кза, потом встречал Игоря после возвращения из полона и записал его рассказ в летопись. Затем, всё это время, до сего дня, я думал над тем, что поход Игоря — не простое событие, ибо про него ныне говорит вся Русь. Говорит про подвиг Игоря. Про его раны и побег можно складывать былины и песни, как про подвиги Никиты Кожемяки или Микулы Селяниновича… Вот я и сложил такую песню… Потому и позвольте, дорогие братья, молвить слово о полку Игореве, Игоря, сына Святослава, внука Ольгова.

— Молви! Молви! — загудели вокруг.

— Но это повествование будет долгим.

— Слушаем! Слушаем тебя, Владимир Ярославич! — закричали князья ещё громче. — Хотим слушать твой правдивый сказ!

А Святослав прогремел на всю трапезную:

— Начинай, Владимир! Тебя знают на Руси не только славным воином, но и книги ведающим, певцом отменным. Мы с удовольствием будем слушать твоё мудрое слово и песни твои. — И обратился к Славуте: — Боярин, дай князю гусли, чтобы себе наигрывал — они у тебя звонкие и вещие, как у Бояна. И приготовь чернила и перо — запишешь для меня Владимирово слово.

— Я сам уже кое-что поведал бумаге, — Владимир достал из кармана маленькую книжечку и положил на стол перед собой. Однако буду благодарен Славуте, если и он то же самое сделает, ибо во время рассказа и пения что-то и новое добавляется… Так что, прошу тебя об этом, Славута.

Гомон стих. Все расселись поудобнее. Даже дети приутихли.

И вот Владимир Ярославич коснулся пальцами струн — и серебристый перезвон взлетел к высокому потолку и затерялся в дальних уголках зала, как в неведомом Поле половецком. А затем, сопровождаемый тревожно-торжественной мелодией, послышался задушевно-бархатный голос князя-певца:

Трапезная замерла. Много в Древней Руси, Украине было княжеских певцов-бардов, у каждого князя по несколько, а среди них особенную заслужил Боян, певец князей Ольговичей, которые владели Северской землёй. Но тут все ощутили, что этот князь-изгой, лишённый отцом родного дома за непокорность, не похож ни на одного из них. Даже на Бояна, которого старшее поколение и знало, и слышало, и считало непревзойдённым. Да и сам он сразу отказал желанию Святослава услышать нечто схожее с песнями Бояна. С первых же слов твёрдо заявил, что не будет повторять всем известного певца, а станет торить свой собственный путь, как велит новое время.

Все взгляды обращены на ясное, озарённое вдохновением лицо Владимира Ярославича. Оно прекрасно. Густая волна каштановых шелковистых волос обрамляет высокий смуглый лоб, под выразительными бровями сияют голубыми огнями глаза, прямой нос и коротко постриженная борода — всё это так мастерски вылеплено и скомпоновано, наполнено таким внутренним, неземным светом, что кажется — над созданием этого лица трудился сам Господь.

Под чуткими пальцами Владимира Ярославича то громом рокотали, то весенним ветерком нашёптывали, то неутешно рыдали живые серебристые струны. А с его сочных малиновых губ слетали новые и новые, казалось бы знакомые, но в то же время какие-то необыкновенные слова:

Слушатели не сводили глаз с уст рассказчика-певца, их сердца полнились тревогой за Игоря, за его воинов…

А сказитель вёл дальше:

Нахмурились князья. Каждый из них не раз готовился с дружиной к бою, не раз делал первый шаг навстречу ворогу — знает, какие чувства охватывают всего тебя в последние минуты перед кровавой сечей…

Тревожно зазвучали струны, и певец вторил им:

Побледнели жены княжеские, прижались к ним, как цыплята к квочке, дети их — маленькие княжата.

И князь продолжал свой сказ:

А Владимир вновь прошёлся пальцами по струнам, закрыл глаза, подался вперёд, будто вслушиваясь во что-то далёкое, понизил голос до шёпота:

.

Здесь первой не выдержала княгиня Ольга Глебовна, жена Всеволода. Прижав двух своих малышей к груди, она в голос запричитала:

— Вот уже мне моего милого ладонька ни мыслью помыслить, ни думою сдумать, ни очами свидеть! А-а-а!..

Жены других князей тоже заплакали, заголосили, а мужчины сжали кулаки, стиснули зубы. Их глаза затуманились, они-то ясно представляли себе картину дикого поля, усеянного трупами русских воинов. Разве их самих не подстерегала такая же доля, да и не раз? Разве не сможет подстеречь и завтра? И разве прекратилась, исчезла половецкая угроза?

А когда Владимир обратился ко всем присутствующим и отсутствующим князьям, чтобы все стали на защиту Русской земли и возгласил: «Загородите Полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича!» чувствительный Рюрик стукнул ребром ладони по столу и воскликнул:

— Это наша обязанность, братья! Святая обязанность! Забудем про взаимные обиды, про прежние распри — объединимся и вместе выступим против ворога!

И князья, разогретые не столько мёдом и пивом, сколь услышанным, загомонили:

— Так, так! Нам нечего делить! Слава Игорю! У нас общий ворог — Кончак! Отомстим ему за раны Игоревы, за муки людские!

Владимир воспользовался неожиданной паузой и отпил из чаши прохладную сыту. А Славута взял новое перо, он торопился, записывал каждое слово, чтобы не забылось, не затерялось. Сердцем чувствовал, что каждый из князей захочет иметь владимирово «Слово о полку Игореве», а особенно Святослав. Да и как не захотеть, если про тебя в нём так правильно и красиво говорится!

Поздним вечером закончился, отшумел снем. Разошлись по покоям великокняжеского дома князья с княгинями и чадами, разъехались киевские бояре с боярынями. Отправились на отдых Святослав с Марией Васильковной, его брат Ярослав с семьёй и зять Владимир Галицкий.

Вскоре все уснули. Один Владимир не спал. Засветил свечу, положил перед собой свои и Славуты записи, достал из стопки пергамента большой чистый лист, сложил его в несколько раз, ножом разрезал сгибы, прошил иглой с ниткой и взял в руки перо. Он знал, что завтра за столом, на свежую голову, князья захотят снова услышать его «Слово про Игорев поход», поэтому нужно его привести в порядок: ещё раз взвесить, обдумать каждое слово, убрать лишнее, что-то добавить новое, переписать начисто.

Обмакнул перо в чернильницу, подумал немного, а потом твёрдо вывел заголовок: «Слово о пълку Игореве, Игоря, сына Святъславля, внука Ольгова».

…Стольный град Киев. Тёплая августовская ночь 1185 года. Просторная комната на втором этаже пышного великокняжеского дома, заполненная книгами и оружием.

Здесь, на Днепровских кручах, в златоверхом Киеве, в палатах великого князя, неподалёку от старинной Десятинной церкви, той ночью записаны чеканные строфы величественного чуда — бессмертного «Слова о полку Игореве».

Владимир Ярославич, будущий князь Галицкий! Потомки через много-много столетий назовут его гениальным поэтом.

В грозные времена лихолетья, когда храбрый, но нерасчётливый князь Игорь распахнул ворогам ворота на родную землю, весенним громом, вечевым колоколом прозвучал вдохновенно-могучий призыв Владимира Ярославича, обращённый ко всем русским князьям: хватит распрей и межусобиц, опустите стяги свои, вложите в ножны мечи, исщерблённые в братоубийственных войнах, преградите червлёными щитами пути-дороги Полю на Русь!

Смолкает под звёздами Киев. Скрипит перо. Бурлит кровь в жилах, громко бьётся сердце. Горит свеча…

Авторизованный перевод с украинского

В. Доронина

Е. Цветкова