Хан Кза лютовал на землях вдоль Сейма. Десятки сел сжёг дотла, сотни северян погнал в неволю, ещё больше, в основном детей и стариков, лишил жизни. Он взял приступом деревянный острог, что защищал Путивль, и спалил его. Защитников же острога, тех кто остался в живых, связал верёвками и, привязав к конским хвостам, стащил вниз по круче к реке и потопил. Трупы плыли по течению на виду у князя Владимира и всех путивльчан для устрашения их.
Потом Кза осадил Путивль.
Он знал, что в небольшом городе всего полтораста княжеских дружинников-гридней, которые хорошо владеют оружием, а остальные — беглецы из пригорода и ближайших сел. Разве это воины? Знал он также и то, что вокруг на много-много вёрст — до самого Чернигова и Киева — нет ни одной княжеской дружины, так как всё войско Игоря, ушедшее в половецкую степь, там и осталось… Ни Ярослав Черниговский, ни Владимир Переяславский, ни Святослав Киевский не придут Северской земле на подмогу, так как сами связаны силами Кончака. Поэтому чувствовал себя Кза здесь полным хозяином, как у себя в юрте. Свои силы, чтобы охватить как можно большую территорию, разделил на три неравные части: с большей остался сам с сыном Романом под Путивлем, надеясь без особых проволочек овладеть им, со второй частью послал Костука на речку Клевень, покорять ту округу, а третью поручил младшему сыну Чугаю, чтобы разорял берега верхнего Сейма.
Однако ни в первый, ни на второй, ни даже на третий день взять Путивль хану Кзе не удалось. Небольшая, почти круглая по контуру крепость вздыбилась против него высокими валами, дубовыми заборолами, а главное, мужественными защитниками. Утопив воинов из острога в Сейме, хан надеялся запугать путивльчан, а получилось наоборот: ещё больше ожесточил их, наполнил сердца непоколебимым решением — бороться до конца, стоять насмерть!
— Видите сами, братья, что с нами будет, если сдадимся! — обратился тогда ко всем защитникам крепости Владимир, показывая на плывущие по реке трупы. — Так поклянёмся ныне: Путивля не сдадим! Будем биться до последнего! Кза войдёт в город только тогда, когда ни одного из нас не останется в живых! Только тогда!
— Клянёмся! Клянёмся! — гремело на валах. — Путивля не сдадим! Лучше сожжём себя живьём, чем поддадимся ворогу!
Кза бесновался, но ничего поделать не мог. Подойти к Путивлю возможно было только со стороны поля, с севера, так как с других трёх сторон его оберегали высокие крутые откосы, по которым нечего и думать добраться к подножию вала. Но со стороны поля что бы ни придумывал Кза, прорваться в крепость ему тоже не удавалось.
Владимир поставил на этот участок вала лучших воинов — стрельцов-лучников, метателей копий, мечников, и они не позволяли половцам не только взобраться на заборола, но даже приблизиться к валу.
За время осады Кза совсем исхудал, почернел. Черные оспины делали его лицо похожим на старое потемневшее решето. В глазах — бешенство. Ещё бы! Собирался пройти всю Северскую землю, а застрял под Путивлем. Какой позор! Кончак узнает — засмеёт! Проклятье!
Он уже знал, что в Путивле находится семья князя Игоря — княгиня Ярославна с детьми, и поклялся захватить город во что бы то ни стало, чтобы их полонить. Вот это была бы добыча! Не только сам Игорь, а вся семья! За неё Игорь раскошелился бы — отдал бы все, что имеет! Пойдёт голым по Руси с протянутой рукой, как нищий, только бы вызволить жену с малыми детьми! Вот бы была утеха, настоящее отмщение за давнюю победу старшего брата Игоря — Олега над его ордою, когда ханские жены и ханские дети попали в княжеский полон!
Он вскочил с походного ложа и выскочил из шатра. Закричал охране:
— Всех беев ко мне!
Собрались беи.
Кза указал камчой в сторону валов Путивля:
— Там, за ними, княгиня Ярославна, жена Игоря с детьми! Как её взять? Кто скажет?
Беи подняли головы, начали чесать затылки.
— Чего молчите? — рассвирепел Кза. — Думайте! Говорите!
— Лучше нам Игореву волость пограбить, чем сложить свои головы здесь, — отважился нарушить молчание один, явно с согласия остальных. — Оставим Путивль. Спалим села дотла, всё там заберём!
Кза вскипел:
— Дурной совет даёшь! Села мы и так спалим! Теперь я вижу, что вы не воины, а паршивые бараны! Завтра утром все на приступ! Заготовьте длинные штурмовые лестницы, боевые топоры, щиты! Покормите пораньше людей, чтобы веселее были, и на приступ! Мы должны взять этот город!
— Как? — вырвалось у кого-то.
Кза повернул лицо к Путивлю, вновь поднял камчу.
— Мы обдурим Владимира Галицкого! Вот видите — перед вами ворота. Их так просто не взять — они хорошо укреплены. И всё же мы начнём приступ, пробиваясь к ним… Но это будет вовсе не главным нашим ударом. Владимир подумает, что именно здесь мы хотим прорваться, и стянет сюда все лучшие силы. А мы с ночи пошлём первейших своих батыров скрыться у выхода из глубокого оврага, что отделяет город от горы Перуна! — Он указал камчой вправо. — Там, недалеко от вала, дождёмся в укрытии нужного момента и бросимся на приступ! У Владимира там мало людей будет — мы быстро их сомнём и ворвёмся в город! Вы поняли?
— Ойе, ойе, — закивали головами беи.
— Тогда идите — готовьте все, как я сказал!
Путивль был весь в движении, как муравейник. На майдане горели костры — женщины в больших казанах варили кулеш, кормили воинов, детей и стариков, а потом в опустевшие казаны наливали воду — готовили кипяток, чтобы с валов лить на головы врагам, когда пойдут на приступ. Повсюду слышался незатихающий гомон: кричали дети, перекликались сторожа на валах, ревела в наспех сбитых оградах голодная скотина, переговаривались гридни, горожане, смерды из ближайших сел, ремесленники из пригородов, стонали раненые.
Владимир Ярославич стоял на звоннице, и этот гомон, этот тревожный гул, доносящийся из окружённого валами городка, как из ямы, холодил ему сердце. Что станет с этими людьми, с сестрой Ярославной, с её детьми, если город не выстоит?
Смерть от сабель половецких? Гибель в огне? Или ненавистный полон?
Страха не чувствовал, только давило бремя ответственности за всех, кто собрался здесь и ему доверился. Половецкий табор разместился в посаде. Там тоже горели костры, чернели над ними казаны, бродили воины. И ничто не предвещало нападения. Однако и никаких признаков снятия осады не было.
Неужели Кза надумал уморить осаждённых голодом?
Снизу по крутым ступеням кто-то поднимался. Слышны неторопливые шаги. Владимир глянул в тёмный проем — Ярославна.
— Уф-ф! Как высоко! Трудно сюда взбираться, — сказала она, подходя к брату.
— Так зачем поднималась? Сидела бы лучше с детьми.
— Не сидится. Хочу знать, что затевает проклятый Кза!
— Ничего не затевает. Или делает вид, что не затевает. Это меня больше всего и беспокоит — не подготовил ли какой хитрости?
— Как ты думаешь, Владимир, удержится ли Путивль? — Ярославна снизу вверх посмотрела в глаза брату. — Или все усилия напрасны?
Владимир обнял сестру за плечи, подвёл к заборолу. Он указал рукой на плотный и крепкий частокол по валу, на высокие башни, на которых дежурили лучники, уверенно сказал:
— Не бойся! Путивль Кза приступом не возьмёт! Разве что голодом нас заморит, но для этого ему придётся держать осаду не менее двух месяцев.
— У нас припасов всего на месяц.
— Подтянем животы — и два месяца продержимся.
Ярославна вздохнула.
— Тяжело нам будет и главное — неоткуда помощи ждать. Киев далеко, а Ярослав Черниговский такой трусливый, что вряд ли пришлёт сюда свой полк.
— Будем надеяться на свои силы. Пока я жив, ни тебя, сестрица, ни детей твоих никому в обиду не дам. А если погибну…
Он внезапно оборвал разговор и перегнулся через забороло, вглядываясь в густую листву ветвистого дуба, высоко поднявшегося над зарослями Перунового оврага.
— Что там такое? — почувствовав тревогу брата, всполошилась Ярославна.
— Див половецкий, — прошептал Владимир. — Следит с вершины дуба за Путивлем. Эге-ге! Да он там не один, внизу тоже колыхнулись ветки. Точно! И там кто-то скрывается! С чего бы это? С какой целью Кза послал их туда?…
Его рассуждения вдруг прервал приглушенный крик Ярославны.
— Владимир, смотри! Да не сюда, в другую сторону! Половцы на приступ пошли!
Вдоль яра, но с другой стороны ворот, с востока, к городу торопились сотни степняков с длинными лестницами и оголёнными саблями. У Владимира сжалось сердце: Кза решился ещё на один, четвёртый, приступ.
— Бей в набат! — приказал он звонарю и взял Ярославну за руку. — Иди к детям! А мне нужно на забороло! Сейчас там будет жарко!
Они начали быстро спускаться вниз, сопровождаемые набатным звоном колокола. При выходе из звонницы расстались: Ярославна поспешила в терем, а Владимир побежал к ступеням, что вели на вал. Туда же торопились все, кто мог держать оружие.
На валу его встретил воевода Волк — в кольчуге и шлеме, с мечом в руке.
— Князь, приступ, судя по всему, будет тяжёлый! Половцы уже несут двадцать штурмовых лестниц и столько же перекидных мостков через ров. Нужно сразу собрать сюда всех людей, чтобы потом не было поздно!
На слова воеводы князь не сразу ответил. Ему на ум пришло то, что заметил перед тем, как спуститься с башни звонницы: разлапистый дуб на склоне Перунова яра и половецкого дива на нём. Нет, не зря он там сидит. Что высматривает? Зачем следит? Не за той ли частью вала, что с другой стороны моста у ворот? А отчего качнулись ветки внизу? Кто ещё там затаился? Ещё один див-дозорный? Но почему он сидит так низко? Что оттуда увидишь? Похоже — там засадный полк половцев. Может, Кза именно это и надумал. И теперь ждёт подходящего момента.
Воевода заметил колебания Владимира.
— Так что повелишь, княже?! — напомнил о себе.
— Я слышу, слышу тебя, воевода, но думаю вот о чем, — Владимир потёр пальцами лоб. — Кза приготовил нам западню: главный удар нанесёт он не тут, а от Перунова яра!
Воевода всполошился.
— Ты знаешь это наверняка? Что-то заметил?
— Там див сидит на дубе, а внизу, показалось мне, притаился засадный полк — ветки кустов и деревьев качаются.
— Что же делать?
— Думаю, мне с дружиной надо быть там, а ты отбивайся тут! А потом станет виднее, как нам лучше действовать. Иди! Половцы уже совсем близко! И… стоять всем насмерть!
Они быстро разошлись в разные стороны. Воевода Волк направился к воинам у заборола и мрачно наблюдал, как приближаются нападающие, как готовят стрелы и луки. Князь Владимир Ярославич спустился вниз, где готовились к бою два стяга князя Игоря, оставленные им для защиты Путивля. Это были молодые боевые гридни, затянутые в кольчуги, с шеломами на головах. У каждого лук, колчан, полный стрел, меч на боку и увесистая сподручная булава, усеянная железными шипами.
Колокол на колокольне не утихал — сзывал всех, кто ещё задержался, на вал.
Гридни ожидали князя. Стояли плотно — между княжеским теремом и крепостными воротами. Впереди два сотника, позади них два гридня держали цветные хоругви — золотые кресты на голубом поле.
— Братья! — обратился к ним Владимир. — Вот и настало наше время! Судя по всему, Кза начал свой новый отчаянный приступ… Слышите, какой гвалт за валом подняли, — это его степняки пошли на штурм… Но мне сдаётся, что хан хочет взять нас обманом: в самое ответственное время битвы бросит на приступ свои главные силы в другом месте. Вот против них мы как раз и встанем! Идите за мною! Но из-за заборола никому не выглядывать — пусть хан думает, что нас там нет. Мы появимся только тогда, когда нападающие подойдут к валу на полет стрелы.
Он вывел оба стяга на вал, скрытно расставил всех в узких проходах между внутренними и внешними заборолами так, чтобы их не было видно с поля. Сам же поднялся на надвратную башню, откуда открывался ему вид на левое и правое крыло обороны.
На правом крыле уже бушевала битва. Половцы перекинули через ров лёгкие, наскоро связанные из жердей мостки, поставили на них лестницы, тоже скреплённые волосяными арканами, и, несмотря на потери от стрел, лезли наверх.
Гром, стук, лязг, отчаянные крики поднялись над Путивлем. Половцы карабкались вверх быстро и отчаянно, прикрываясь щитами. Другие, а их было несколько сотен, засыпали снизу вал своими лёгкими стрелами, мешая защитникам города вести прицельную стрельбу по нападавшим. Воевода Волк бросался от одного края к другому. Среди общего шума и крика звучал его сильный голос:
— Братья, держимся! За нами — наши дети и жены! Бейте супостатов булавами по головам! Поражайте сулицами! Поливайте их кипятком! Пронзайте копьями и стрелами!.. Держимся!!! С нами Бог и Матерь Божья!
На вал принесли икону Божьей Матери. Защитники города, когда её проносили мимо них, крестились и вновь брались за оружие.
Владимир с тревогой наблюдал за боем. Выдержат ли этот бешеный натиск пожилые горожане и необстрелянные смерды, что прибежали сюда с семьями из окрестных сел? Половцы лавиной лезли по прочным еловым лестницам вверх — друг за другом, друг за другом, как саранча. Падали десятками вниз, сражённые стрелами, оглушённые булавами, пронзённые метательными стрелами-сулицами. Но их место сразу же занимали другие, продолжая лезть и лезть наверх.
Прямо перед собой, на полет стрелы от ворот, он заметил группу всадников. Впереди на карем коне сидел худой старик в лёгком соболином головном уборе с малиновым верхом. Рукоять сабли сверкала на солнце яркими самоцветами. Кза?
Да, это был он, сам Кза, Коза Бурнович, или Гзак, как звали его по-половецки, неутомимый разбойник, вновь и вновь наносящий удары по Северщине, где, к слову сказать, не раз и ему перепадало от северских князей, в том числе от покойного Олега, брата Игоря.
Что же он теперь задумал?
Владимир прекрасно понимал, как хочется хану взять в полон княгиню Ярославну с детьми. Игорь с сыном, братом и племянником уже в полоне, а здесь его жена с детьми. Такого ещё никогда не случалось на протяжении беспрерывной вековой войны кочевников-половцев против оседлых славянских племён. Но не так-то легко хану взять хорошо укреплённый Путивль. Какую же хитрость он задумал?…
Вот Кза пристально посмотрел, как его воины, подобно рою пчёл, покрыли часть высокого вала. Поднимались и падали, поднимались — и снова падали. И никак не могли взобраться на деревянное забороло, чтобы врукопашную схватиться с защитниками, которые ни на шаг назад не отступали… Потом хан повернул голову вправо, так же внимательно осмотрел кудрявые заросли рощи, верхушки которых поднимались над краями оврага. И вдруг рывком снял с головы свой убор с малиновым верхом и махнул им, словно хотел кому- то подать знак.
Владимир тоже напряжённо всматривался туда же, тоже ждал. Неужели ему так и не удалось разгадать задумку хана? Неужели сейчас из засады не появится половецкое войско и не кинется на вроде бы не защищённую часть вала, на которой сейчас не видно ни одного воина?
И вдруг зелёная стена рощи всколыхнулась, словно разверзлась, из неё вырвались сотни половцев и, сгибаясь под тяжестью мостков и лестниц, побежали к валу.
У Владимира словно гора с плеч свалилась. Он разгадал замысел врага! Предвидел эту хитрость!.. Кза-то думал, что пока путивльцы перебросят сюда воинов, его батыры смогут захватить всю стену. Но ни он, ни бегущие воины и представить не могли, что их тут встретит хорошо вооружённая и опытная Игорева дружина. И не важно, что половцев около тысячи, а гридней всего двести человек — укреплённый вал удесятерит их силы!
Владимир опрометью бросился к ним.
— Братья! Дружина! На забороло! На забороло! Наш час пробил!
Пока дружинники поднимались с мест и становились к бойницам, он быстро надел шлем, застегнул пряжку подбородного ремешка, опустил забрало, выхватил меч из ножен.
Выглянул в поле. Половцы приближались. Передние уже готовились укладывать через ров неуклюжие, но крепкие помосты, а задние на ходу поднимали шестами с крючьями на концах длинные лестницы, чтобы кинуть их на вал.
— Стреляйте! Цельтесь точнее! — крикнул Владимир.
Гридни натянули тетиву луков и две сотни стрел, как молнии метнулись вниз, мгновенно вырвав из вражьих рядов несколько десятков нападавших. Отчаянные крики и ругань понеслись снизу.
Половцы засуетились, закрылись щитами, перекинули через ров мостки и на них поставили лестницы. Но и защитники не зевали — теперь их стрелы летели непрерывно и хотя половцы прикрывались щитами, немало их корчилось на земле от ран или лежало недвижно.
Владимир взглядом отыскал Кзу. От уже не стоял на месте, а со всей свитой быстро мчался сюда. Ещё бы! Именно здесь, по его расчёту, должна была решиться судьба Путивля.
К этому времени лестницы снова были приставлены и по ним, как муравьи, полезли вверх ловкие молодые степняки, тщательно прикрываясь щитами.
Владимир с обнажённым мечом встал в ряды дружинников.
— Братья, я с вами! Ни шагу назад! Стреляйте из луков, рубите топорами лестницы, бейте нехристей булавами, поражайте мечами! Не сдадим Путивля! — Потом кинулся к внутреннему заборолу, крикнул вниз: — Несите кипяток! Смолу! Да живее!
Бой стал более яростным. Прийдя в себя после первых потерь, половцы ещё упорнее лезли вверх, а те, что оставались внизу, засыпали защитников сотнями стрел.
Дружинники отвечали тем же, а когда нападающие поднялись вровень с заборолом, пустили в ход булавы, копья и мечи. Теперь половецкие лучники перестали стрелять, чтобы не попасть в своих, и по всему участку вала, прилегающему к Перунову Яру, разгорелся лютый рукопашный бой.
Половцы не привыкли брать приступом укреплённые городища и, почувствовав сильное сопротивление, начали быстро пятиться, но снизу послышался визгливый крик самого хана Кзы:
— Куда, паршивые свиньи? Вперёд! Кто отступит, тому не сносить головы!
И снова полезли его воины по лестницам, и снова схватились с гриднями врукопашную.
Наконец принесли ведра с кипятком и котлы с растопленной смолой.
— Куда, княже?
— Сюда! Лейте на головы окаянных! — и сам схватил ведро с кипятком.
Выплеснул сквозь бойницу прямо в разинутый рот половца, сцепившегося было с молодым гриднем и теснившего его назад. Обваренный выпустил из рук саблю, схватился за обожжённое лицо и с диким воплем упал навзничь, сбивая с лестницы тех, кто лез за ним.
— Давайте ещё ведра и котлы! Окропите их смолой! Сулицами, сулицами бейте их! Так их! Так! Не давайте вылезти на забороло!
Гридни хватали ведра с кипятком и котлы со смолой — лили на лестницы, и с них, отчаянно крича, падали вниз ошпаренные половцы.
Лестницы оголились. Теперь никто, как ни бесился Кза, не решался на них становиться.
Владимир похвалил гридней:
— Спасибо, братья! Спасибо молодцы! А как там дела у воеводы Волка?
Двое метнулись на надвратную башню.
— И там отбили, княже! Половцы отступают! — прокричали оттуда.
— Вот и ладно! Но зорко следите — ворог ещё не разбит, а только пока отброшен.
— Да нет — отступает повсюду! Не похоже, чтобы снова пошёл на приступ!
Владимир снял шлем, вытер потное лицо. Сердце его громко стучало в груди и медленно начало наполняться радостью.
Неудача взбесила Кзу. Он долго лютовал, топал ногами, брызжа слюной извергал потоки ругательств, а потом, обессилев, умолк. Медленно вошёл в шатёр, прилёг на кошму отдохнуть. Но это ему не удалось: в лагерь с воплями и криками неожиданно ворвался взбудораженный, встревоженный конный отряд. Кза выскочил в тревоге наружу.
— Что там?
— Беда хан! Беда! — подскакал к нему один из воинов. — Нас разбили, а хан Костук ранен!..
— Как это — разбили? Кто ранил хана?
— Урусы напали на нас… Внезапно… До Клевани мы не дошли…
Кза ничего не мог взять в толк.
— Какие ещё урусы? Откуда они взялись?
Он кинулся к походным носилкам, привязанным к иноходцам, идущим друг за другом. На них в мягких подушках лежал хан Костук с серым лицом и, не открывая глаз, тихо стонал. Многоопытный в этом Кза сразу заметил, что его зятю осталось недолго жить. Глаза ввалились, губы запеклись.
Кза содрогнулся. Он схватился за голову, наклонился над умирающим.
— Хан, кто тебя так? Почему это случилось? Ведь в Северской земле не осталось ни одного воина!.. О, я несчастный! Что скажу твоей жене, а моей дочери? Что скажу малым твоим сиротам — моим внукам? О, горе мне!.. Кто же это тебя так? Скажи — и я без жалости заставлю распять на уруских крестах его со всем родом до пятого колена!
Костук медленно приподнял веки.
— Хан, на меня напал князь Владимир, сын Святослава Киевского… С целым полком… внезапно… Я тоже, как и ты, думал: раз Игоря нет, то и войска уруского нет… А это вовсе не так… Владимир многих убил, похватал… Я отчаянно оборонялся, но стрела попала мне в живот… И я умираю…
— Где же Владимир?
— Он вслед за нами идёт… Беги скорее!
— С чего бы это я бежал? Я его встречу и отомщу за тебя!
Костук едва повернул голову.
— Мы… взяли в плен одного уруса… Отрезали ему уши… и он тогда сказал, что сюда шёл и другой их полк… Князя Олега Святославича… Он молодой, неопытный князь… Но с ним идёт старый воевода Тудор… Хитрый лис!.. Ты его знаешь… Как бы ты не попал в западню, хан!
Кза на мгновение заколебался.
— Ты это знаешь наверняка?
— Умирающий урус сбрехать не мог…
— Куда же подался Олег?
— По той стороне… вверх по Сейму, — прошептал Костук и, теряя сознание, закрыл глаза.
Кза изменился в лице.
— Вверх по Сейму!.. Но там мой сын!.. Чугай… Он попадёт к урусам в западню! Надо спасать его! О, вай-пай!
И он тут же приказал снимать осаду.
Прошло совсем немного времени, и орду из-под Путивля как ветром сдуло. Всё вытаптывая, уничтожая по пути села и убивая пленных, не успевавших за конными воинами, она покатилась вверх вдоль Сейма на соединение с молодым Чугаем.
Не выдержав быстрой езды, на первом же привале умер хан Костук, Кза приказал завернуть его в войлок, привязать к седлу и везти с собою.
Любава потеряла счёт дням и ночам. Вокруг неё дремучий зелёный лес, а она шла, сама не зная куда — только бы подальше от душегубов-кочевников. Продиралась через чащи, ведя Жданка за руку или неся его на плечах.
В лесу было страшно… Он такой огромный, высокий и жуткий, его корявые столетние дубы смотрят черными дуплами, наводя ужас. Того и гляди из-под замшелого пня выползет гадюка или выпрыгнет отвратительная жаба. Повсюду пугающие шорохи: поди знай, что за зверь притаился за соседним кустом или что за хищная птица смотрит на тебя из-за густой шелестящей листвы… А они со Жданком такие несчастные, беззащитные — босые, оборванные. На ней одна сорочка да юбка, на нём — короткая рубашонка да штанишки. Небольшая это защита. А вокруг столько опасностей! То продираются напролом, ломая кусты, могучие косматые зубры, то, похрюкивая, промчится выводок вепрей во главе с кабаном-секачом, то свернётся на солнышке, как раз на тропинке, холодный уж. Ночами, когда они укладывались спать под елью или пихтой, было совсем худо: их будили диким хохотом и шипением совы и сычи.
Страшно в лесу, но в поле ещё страшнее — там можно на половцев наткнуться.
Страдали от холода. Совсем отощали от голода. Чем тут поживишься? Ни орехов ещё, ни смородины или малины, ни желудей. Попадаются кое-где сыроежки. Но разве ими будешь сыт? В птичьих гнёздах искали яйца, а находили неоперившихся птенцов, которые навстречу им вытягивали тоненькие шейки и широко разинутые жёлтые клювики… Пробовали грызть мелкие яблочки-кислицы и груши, часто встречавшиеся на пути, но сразу же выплёвывали. Такими кислыми и терпкими они были, что судорогой сводило скулы.
Спасались земляникой, которая в это раннее жаркое лето густо краснела на полянах, но для голодного желудка этого было слишком мало.
Обессиленные, измученные, с изодранными в кровь руками и ногами, едва живые, так и брели они по лесу, пока как-то среди дня не вышли на опушку. Жданко едва шёл. Любава тоже чувствовала, что вот-вот упадёт — ноги подгибались, кружилась голова.
Они присели на холмике под сосной, откуда виднелась поляна, от которой начинался пологий спуск к какой-то речке с болотистыми берегами, и не заметили, как уснули, пригретые солнышком.
Их разбудил топот, грохот, бряцанье оружия и людской крик.
Вскочили на ноги. Вниз по поляне стремглав мчались всадники. Их было много. И гнали они коней так, будто догоняли кого-то или уходили от погони.
Жданко прижался к Любаве, задрожал всем худеньким тельцем.
— Половцы!
Любава от страха тоже обомлела. Но получше присмотрелась и в изнеможении прислонилась плечом к сосне, облегчённо вздохнула и залилась слезами.
— Так у них же червлёные щиты! Русичи! Наши!
Она прижала Жданка к груди, поцеловала в исхудалые испачканные щёчки, в испуганные глаза и не переставала повторять:
— Это же наши, Жданко! Наши!
Ей хотелось бежать к ним, но не могла. Ноги дрожали, отяжелев, словно приросли к земле. Хотела крикнуть, чтобы остановились, забрали с собой, но и крикнуть на смогла: язык отнялся, стал чужим, а во всем теле разлилось какое-то радостное бессилье.
— Наши…
Но почему они так быстро мчатся, так торопятся? Почему передние у самого болота быстро развернулись лицом к полю, откуда только что прискакали, и выстроились в плотные лавы? Почему задние вдруг проскочили мимо них, повернули вправо и исчезли за лесом, по ту сторону поляны?…
Всё это непонятно и страшно. Неясная тревога закралась в сердце, а глухой гул, донёсшийся до её слуха, заставил оглянуться назад. О, небо! Оттуда, как громадная, неоглядная грозовая туча, надвигалась половецкая орда. Уже стали видны островерхие шапки кочевников, развевающиеся жёлтые знамёна с изображениями бычьих и собачьих голов, небо вспарывали острия бунчуков, на которых болтались длинные конские хвосты, а позади них вздымалась вверх серая пыль.
Половцы! Да как их много! Их значительно больше, чем русичей, которых они, видимо, преследовали! Сейчас здесь, на этой широкой поляне вспыхнет бой. Нужно убегать! Оставаться опасно… Но она почему-то стояла, будто чего-то ожидая, никак не могла стронуться с места. Наконец она пришла в себя, оглянулась и прямо перед собой увидела старый, накренившийся дуб с двумя толстыми ветвями. Она взобралась с мальчонкой на него и уселась в развилке сучьев.
Пусть будет, что будет, бежать уже нет сил.
Вскоре мимо них пронеслась, прогрохотала орда. С криками, гиканьем, свистом, с высоко поднятыми саблями половцы с ходу ударили на русичей и сошлись с ними в рукопашном бою. Заржали, вздыбились кони, загремели о червлёные щиты русичей половецкие сабли, засверкали тяжёлые русские мечи, дробя деревянные шлемы степняков. Гул, треск, гвалт, крики понеслись от зелёного берега к самому небу.
Половцев было больше и мчались они по склону вниз, к лугу. Потому и потеснили сразу русичей почти к болоту. И те, отчаянно отбиваясь, прикрываясь щитами, медленно отступали всё дальше и дальше. Уже много русских воинов сложили головы, многие раненые, выпустив из рук меч и щит, сгибались, изо всех сил цепляясь за гриву коня, пытаясь удержаться в седле, чтобы не упасть на землю.
Любава в ужасе прошептала: «Это конец! Их всех порубят!»
Она уже не думала ни о себе, ни о Жданке. Всеми помыслами она была на широком болотистом берегу, где лилась кровь, где из последних сил держалась русская рать. Когда кто-то падал или опускал вниз щит, она вскрикивала и закрывала глаза.
— Боже, Боже! Что делается!..
Сердце её замерло, слезы туманили взор. Она с трепетом предчувствовала неизбежный конец.
Вдруг ручонки Жданка обвили её шею.
— Тётя Любава! Глянь — и там червлёные щиты! Глянь, как много! — зазвенел его голосок.
Любава открыла глаза и сквозь слезы, как сквозь туман, посмотрела в ту сторону, куда показывал мальчонка. Из-за леса, по ту сторону поляны, выскакивали конные лавы русичей, поворачивали вправо и что есть духу мчались вниз, в тыл половцам.
— Наши, Жданчик! Это наши! — воскликнула девушка и в порыве радости крепко обняла мальчика. — Ой, любый мой, дорогой мой, теперь мы спасены! Как же они вовремя, дорогие наши воины! Вот теперь они как ударят по этим изуверам! Бейте их, бейте! Спасайте братьев своих! И нас несчастных спасите!
Позднее, после боя, Любава узнала, что на берегу защищался с частью своего полка молодой князь Олег Святославич. Он оттянул на себя и задержал всю силу хана Чугая Кзыча, дав возможность хитрому и бывалому воеводе Тудору выполнить свой замысел — обойти лесок и ударить на половцев с тылу.
Но это будет позднее, а сейчас девушка вздрогнула от страшного крика над ордой — воплей ужаса, отчаяния! Попав в железные клещи, как между молотом и наковальней, половцы, продолжая отчаянно кричать, завертелись, закружились. Только что чувствуя себя победителями, думая, что загнали урусов в самое болото, они внезапно поняли, что их обхитрили, заманили в западню, и выход из неё уже закрыт. Теперь единственная мысль владела ими — как спастись, как отсюда вырваться?
Издалека это побоище напоминало Любаве пчелиный рой, только что вырвавшийся из дупла: он гудел, кружился, не зная куда лететь. На поляне всё смешалось, перепуталось — русичи и половцы, живые и мёртвые, раненые и те, что кинулись бежать без оглядки. Действительно, там всё сбилось в один клубок, который ревел, гремел, бесновался.
Так продолжалось долго. Теперь оборонялись степняки и, обороняясь, нащупывали в рядах русичей наиболее слабое место, где можно было бы прорваться.
И, наконец, нашли. Плотный их отряд с несусветным визгом, воплями хлынул в неширокую щель, пробитую в лавах своих противников, и покатился по поляне вверх, а там, прогрохотав мимо Любавы и Жданка, помчался в поле.
Погони за ними не было.
После этого бой скоро затих. Отдельные половцы и небольшие разрозненные отряды их складывали оружие и сдавались в плен. Русичи начали сносить своих раненых и убитых, ловили коней, оставшихся без хозяев, подбирали оружие. Постепенно умолкал шум, унимались бурные страсти. И над просторной, залитой кровью и заваленной трупами поляной снова установилась тёплая солнечная тишина.
Тогда Любава слезла с дуба, взяла на руки Жданка и с криком побежала вниз.
— Дорогие наши! Родные!
Хан Кза встретил Чугая в степи. Издали увидел необычно поределое войско, низко приспущенные знамёна и бунчуки, склонённые и понуренные головы джигитов — и понял все. Его сердце враз оборвалось и замерло.
И закричал хан на всё поле:
— Что-о-о? Что-о?
Ему никто не ответил. И та тишина, грозная, суровая тишина, что зависла над войском, подтвердила его страшную догадку.
— Нет! Нет! Не может этого быть! — Он вытянул перед собою руки, будто защищаясь от удара. — Нет! Нет! Не-е-е!
Со страхом и с отчаянием смотрел на покрытых черными попонами белых коней, между которыми виднелись походные носилки, и почувствовал, как проваливается под ногами земля.
А белые кони медленно приближались. Их вели, держа за уздечки, старые прославленные батыры Байток и Суюм, с которыми Кза рос, дружил и не раз ходил в боевые походы. Теперь их головы были склонены, редкие седые усы обвисли.
И всё же до последнего мгновения, вопреки всему, хан на что-то надеялся. На что — на чудо?
Чуда не произошло. Кони приблизились, и в носилках он увидел своего младшего, самого любимого сына Чугая, лежавшего на спине под ярким синим небом. Его открытые мёртвые глаза словно спрашивали: «Что же это, отец? Почему небо такое чёрное, чужое, неприветливое?»
Кза с криком кинулся к носилкам, прижался щекой к сыновьей щеке, гладил дрожащей рукой его черные волосы, заглядывал в тусклые глаза, рыдал над ним, как малый ребёнок.
Все вокруг стояли молча, знали, что утешить старого хана нечем.
А Кза приговаривал:
— Чугайчик, Чугайчик, сердце моё, что же с тобой случилось? О, вай-пай! Ясный сокол степной, почему так рано сложил свои крылья? А я-то надеялся баюкать внуков, а теперь вот тебя баюкаю на смертном одре! Что я скажу твоей старой матери и твоим сёстрам и братьям, всему роду? Чугайчик, Чугайчик! О, вай-пай! Горе мне!
Он бил себя кулаками в грудь, царапал ногтями лицо так, что кровь выступала на нём, воздевал руки к небу, словно умоляя вернуть ему сына, которого так неожиданно утратил. Вновь и вновь наклонялся над мёртвым и тихо, по-стариковски плакал.
— Как это случилось? — спросил наконец. — Почему вы не уберегли мне сына, батыры?
Байток и Суюм ещё ниже опустили головы. Потом Байток тихо, сквозь сжатые губы едва произнёс:
— Мы все были возле него, хан… Ни одно копье и ни одна сабля не могли его достать… Но достала проклятая стрела — попала хану прямо в шею… Что мы могли поделать? Как после такого спасти?
Байток приподнял шёлковый платок, которым был накрыт покойный, и Кза увидел на шее, под нижней челюстью, где она круто поднимается вверх, небольшую рану. Как раз там, где расположена жила жизни и смерти. Стрела попала прямо в неё, и смерть наступила мгновенно, неотвратимо… Вместе с кровью, что струйкой брызнула из-под острия стрелы, вылетела из юношеского тела и его молодая душа…
Кза долго и бездумно смотрел на эту небольшую круглую ранку, будто ожидая чуда, что ранка затянется живой плотью. Но и на этот раз, как и с Костуком, чуда не произошло: сын не отозвался ни единым словом, ни единым жестом на горячие заклинания отца.
— Хан, что будем делать? Здесь похороним или повезём домой? — нарушил молчание Суют.
Кза поднял голову, тихо ответил:
— Домой… Конечно, домой… Я хочу похоронить его на нашей земле, по обычаям наших предков. Мы насыплем над ним высокий курган и поставим обатас — каменную матерь-прародительницу, чтобы вечно плакала она над своим сыном… Там же похороним и хана Костука…
— Далеко, однако… А дни такие жаркие! Довезём ли?
— Найдите меду!.. В лесу… у пчёл, или у воинов заберите — они всякого добра немало в кладовых урусов забрали, так наверное у них и мёд найдётся!.. В меду довезём…
И мёд нашли.
Обоих покойников раздели догола, распороли животы, вынули внутренности, на их место натолкали полыни, чабреца и зверобоя. Затем залили растопленным на солнце мёдом. Потом, густо смазав и снаружи, завернули в плотные попоны.
За всё это время Кза не проронил ни слова — только ещё больше почернело его лицо. А когда набальзамированные таким способом тела ханов положили на седла и привязали верёвками под животами коней, вдруг поднял вверх руки и завыл, как волк, на всю степь, да так, что всем стало жутко.
— У-у-у-у!.. У-у-у-уа-а!.. Сыны мои, сыны мои, теперь айда домой!.. И клянусь небом, клянусь степью нашей Половецкой, я устрою вам такие похороны, каких не знал и не видал Дешт-и-Кипчак! И полетят с плеч головы урусов, и прежде всего — головы князя Игоря и его братии! И вымощу я вам из тех голов кровавое надгробие, чтобы вы вечно чувствовали, что ваша смерть отомщена!.. У-у-у-у! У-у-у-у!
Потом он вскочил в седло и пришпорил коня.
Высокие берега Днепра от Триполья до Киева в грозные, напряжённые дни конца мая и начала июня 1185 года были полны военным людом. Дружины Святослава и Рюрика, а также черные клобуки заняли все переправы и были готовы с оружием в руках встретить Кончака на дальних подступах к Киеву.
Ярослав Черниговский не присоединился к князьям, но не мог уже пренебречь огромной опасностью, нависшей над Русью. Он со своими дружинами и ковуями стал по Десне и Остру — на тот случай, если половцы двинутся на Чернигов.
Таким образом ни Киев, ни Чернигов не остались без защиты, и Кончак, зная об этом от своих лазутчиков и не имея поддержки хана Кзы, не рискнул бы на них напасть и ему оставалось ограничиться грабежами и разорением Переяславской земли.
Великие князья киевские прекрасно понимали, что они обязаны не только не допустить ворога к Киеву, но и помочь Переяславлю. Ведь они слышали, знали, что из самой глубины сердца князя Владимира вырвался отчаянный крик: «Уже половцы у меня, так помогите же мне!» Но и у них сил для решительного наступления было недостаточно. Потому оставалось надеяться на приход Давида Ростиславича, князя Смоленского.
Князь Давид со смолянами приплыл на челнах и стал табором в Триполье. Был он не в духе. Зело не в духе. Думал, что встретят его пышно, но ни Святослав, ни брат Рюрик Ростиславич не прибыли. И хотя Давид знал, что оба великих князя не пируют и не на соколиных ловах, а каждый день ждут нападения Кончака, своенравная, капризная душа его оскорбилась. Приплыть с войском за семьсот вёрст и удостоиться такой чести… Чтобы его, Рюриковича, встречал только какой-то воевода?
Он хотел было в тот же день поднять ветрила на челнах и отправиться в обратный путь. Но тут прискакал от Святослава боярин Славута. Низко поклонился и передал два письма: полное отчаяния от Владимира с просьбой немедленной помощи и строго деловое от Святослава с наказом идти на Зарубинский брод и переправиться на переяславскую сторону.
Давид вскипел.
— Об этом речи не было! Святослав звал меня Киев спасать, а теперь хочет непонятно куда загнать!
— Не непонятно куда, а лишь до Переяславля, княже, — спокойно и твёрдо возразил Славута. — Разве не всё равно, где бить Кончака — под Переяславлем или на Днепре? Этим мы обороняем и Киев, и Чернигов. Да и Смоленск тоже…
— Нет, не всё равно! — горячился Давид. — Мои люди устали за такую дальнюю дорогу, набили кровавые мозоли на руках: день и ночь сидели на вёслах! Наконец, где мы возьмём коней? А пешими идти в степь смоляне не привыкли!
Смоленские бояре поддержали князя:
— Мы плыли к Киеву! Без коней в степь не пойдём! Если бы тут была рать с Кончаком, то бились бы, а непонятно где искать встречи с ворогом не можем: и без того изнемогли!
Славута поскакал к Святославу. Что делать?
Святослав позвал Рюрика — вместе составили письмо. Уговаривали Давида не отступать от всеобщего русского дела и сообща ударить на врага. А Рюрик от себя написал отдельно: «Брат, положение у Владимира Глебовича на переяславской стороне крайне тяжёлое. Если мы не перейдём на ту сторону, вина за тысячи загубленных душ ляжет на нас. Помоги, брат! Не осрами род Ростиславичей! Не повтори так, как ты сделал девять лет назад, когда не помог мне и брату Роману в битве с половцами возле Ростовца, и поганые поэтому захватили шесть берендейских городов, победили нас, а многих воинов и бояр полонили».
Однако Давид оперся.
— На ту сторону не пойду! Придёт Кончак на сей бок — буду биться! А на ту сторону не пойду! Воины изнемогли в походе!
Несколько дней продолжались эти переговоры, несколько раз Славута, не жалея ни себя, ни коней, скакал то сюда, то назад. Наконец в один из дней, прибыв в Триполье с новыми письмами от великих князей, увидел с кручи удалявшиеся Давидовы челны, которые под порывами попутного ветра направлялись вверх по Днепру… Давид увёл свои полки назад, сбежал, не пожелав даже издали увидать противника.
Горестный стон вырвался из груди старого боярина.
— Давид, Давид, неразумно поступаешь! Поганые, как стервятники рвут живое тело Русской земли, а ты им помогаешь, крамолу чинишь, межусобицы княжеские зачинаешь, как некогда делал Олег Святославич! Тот же Олег крамолу ковал и стрелы по земле рассеивал! Тогда, при Олеге Гориславиче, засевалась и прорастала усобицами Русская земля, погибали жизни Даждьбоговых внуков. В княжьих крамолах век людской укорачивался! Тогда, в те времена по всей Русской земле редко ратаи перекликались, зато часто вороны кричали, падаль меж собою деля, и воронье галдело, на прокорм летя! О, стонать Русской земле, вспоминая прежние времена и прежних князей!.. Один-единственный князь был, что водил свои хоробрые полки на поганых за землю Русскую — Владимир Мономах, сын Всеволода! Половцы им детей своих пугали! Литва из болот и на свет не высовывалась. Угры-венгры заперли каменные города железными воротами, только бы в них Владимир Великий не въехал! А немцы радовались, что далеко проживают, аж за синим морем!.. Жаль, что старого Владимира нельзя было навеки оставить на горах киевских! Ныне одни его стяги стали Рюриковы, а иные — Давидовы! И теперь их полотнища в разные стороны реют, в разные стороны их копья летят!
Развернул Славута коня и, крикнув свите, вихрем помчался назад, к князю Святославу.
Выслушав боярина, князь нахмурился.
— В этом и зло — князья мне не помогают, худо времена обернулись! Но что поделаешь, не затевать же войну с Давидом, если с Кончаком не закончили. Не знаю, как там мой брат Ярослав, выступил ли на Переяславль или за Десной отсиживается, как это он уже не раз делал. Давид хоть до Триполья прибыл было, а Ярослав, может, и с места не тронулся. — Святослав вздохнул и после недолгого раздумья сказал решительно: — Больше нам помощи ждать неоткуда, сегодня же переходим Днепр и ударим на Кончака! Начинайте переправу!
В тот же день все русские полки, а также черные клобуки, перейдя Днепр, двинулись к Переяславлю, готовые дать решительный бой половцам.
Но Кончак не стал испытывать судьбу. Он быстро снял осаду и, перегруженный добычей и полоном, пошёл в низовье Сулы, а оттуда, ещё раз пограбив Посулье и вырезав почти всех жителей города Римова, отправился домой, в землю Половецкую…
Страшными оказались последствия необдуманного и наспех подготовленного обособленного похода князя Игоря.
Лишь решительные действия Святослава Киевского, Рюрика Русского, сынов Святослава — Олега и Владимира и особенно героическая оборона переяславцев во главе с Владимиром Глебовичем остановили половцев и обратили их вспять.
Но угроза нового нашествия, вероятно, более страшного, оставалась, и это начали понимать все, кому была дорога судьба отечества. Пожалуй, пребывая в далёкой половецкой неволе, начал это понимать и князь Игорь.