Покинув обоз на возничих, Самуил и Славута, держа в поводу подменных коней, что есть духу скакали к Сейму. Охранная тамга Кончака открывала им все степные пути-дороги: ни один половец, увидев её, не посмел бы их задержать. На Руси они помчались ещё быстрее, так как воеводы, посадники, огнищане, услышав о поражении Игорева войска, немедля давали им свежих коней. Путь от Тора до Сейма они преодолели за шесть суток, а на седьмые, рано-рано в воскресенье, застучали в ворота Путивля-града.
— Кто такие? — зевнул кто-то спросонья на башне.
— От князя Игоря! Открывайте скорее! — крикнул Славута.
Наверху заохали, затопотали. Ворота открылись. Начали сбегаться дружинники, столпилась дворовая служба, подошёл князь Владимир Галицкий, прискакал путивльский тысяцкий Волк. Весть о страшном поражении в далёкой Половецкой степи ошеломила всех, как гром. Все онемели. Тысяцкий схватился за голову: с князем Владимиром ушли два его сына. Славуте пришлось напомнить, что прибыли они, собственно, к княгине, чтобы сообщить о тяжком горе.
— Где она? Ещё спит?
— Как же! — махнул рукой Владимир — Уже на валу… С тех пор, как ушёл князь Игорь, она бедная не знает ни сна, ни отдыха — чуть свет поднимается на вал и подолгу стоит там, как заворожённая. Всё смотрит и смотрит в тот край, откуда может прилететь её ладо…
Славута печально покачал головой.
— Не скоро прилетит… Подрезаны его крылья саблями поганых.
Поднялся на вал Славута с князем Владимиром. По стёртым сосновым ступеням взошли они на забороло и тут же увидели Ярославну. Стояла она в самом углу, возле южной башни, откуда открывался необозримый вид на Сейм, на широкие дали за ним. Там, где-то за горизонтом лежала таинственная и хищная Половецкая земля.
Княгиня их не заметила. Застыла в глубокой задумчивости и, охватив руками плечи, смотрела как выплывает из утренней дымки большое красное солнце, как начинают золотом гореть чистые плёсы реки, как тают, растворяясь в луговых зарослях, розовые туманы. Смотрела неотрывно. Но видела ли всё это?
Белое шёлковое платье с длинными и широкими рукавами свободно спадало с плеч, нечётко облегая её стройную фигуру.
Здесь, наверху, веял свежий ветерок, но она, казалось, не замечала этого, пристально вглядывалась в тот край, где всходило солнце.
— Княгиня! — тихо окликнул её Славута.
Ярославна встрепенулась, набросила на плечи большой цветастый платок, что висел рядом на перилах, и повернулась на его голос. В глазах её сначала вспыхнула радость, мелькнуло удивление, а потом, когда всмотрелась и узнала боярина, появился страх. Она схватилась за сердце. Побледнела.
— Славута, что случилось?… Почему ты так исхудал, осунулся и печаль на лице? Почему то один? Где князь?
Славута медленно, не торопясь, словно собираясь с мыслями, подходил к ней.
— Не волнуйся, княгиня… Князь живой. Лишь пораненный в руку…
— Пораненный в руку! И ты так спокойно говоришь об этом?… Почему же не идёт? И что с Владимиром? — голос её задрожал.
— Все князья живы, Ярославна.
— Вернулись?
— Нет.
— Почему?
— Они в полоне.
— В полоне! Боже мой! А войско?
— Войско тоже… Одни воины погибли, остальные попали в неволю.
Ярославна побледнела ещё сильней. В глазах заблестели слезы.
— Одни погибли, другие в неволе!.. Так вот почему последние дни я не находила места себе! Вот почему лютая печаль терзала моё сердце. Мой любимый ладо в полоне?! Его воины погибли или попали в неволю! Боже! Боже! — Она закрыла ладонями лицо и зарыдала. Потом, продолжая всхлипывать, вытерла слезы уголком платка, села на ступеньку лестницы, ведущей на башню. Каким-то чужим, мёртвым голосом произнесла: — Говори мне все! Рассказывай все, как это произошло!..
Ярославна слушала не перебивая, ничего не спрашивала. В её глазах дрожали слезы, белые руки, как крылья чайки, трепетали в волнении. Брат Владимир обнял её за плечи. В его глазах тоже блестели слезы.
Особенно поразило их в рассказе Славуты то, как страдали от жары и жажды люди и кони, как тучи половецких стрел разили русских воинов, как мучился Игорь от болезненной раны и ещё больше от мысли, что он стал виновником великого Несчастья родной земли.
Когда Славута закончил своё повествование, княгиня долго молчала, глотая слезы. Потом она поднялась, протянула вперёд через забороло руки и негромко, с щемящей болью в голосе запричитала:
— Ой, полечу я кукушкою печальной над дунай-рекою одиноко, омочу бебрян[105] рукав в Каяле-реке, утру князю кровавые раны на его могучем теле!
Ой, Ветер-Ветрило! Почто, господин, супротив веешь? Почто на крылах своих ты вражьи стрелы мечешь на дружины лада моего? Мало ли тебе простора наверху под облаками веять, корабли качая в синем море? Почто, господин, мою-то радость по ковыль-траве развеял?
Ой, ты Днепр, Славутич мой! В земле Половецкой каменные горы ты пробил собою, ты лелеял на себе челны-насады Святослава до самого стана Кобякова! Принеси же ты, Славутич, на своих волнах могучих лада милого ко мне, чтобы слез горючих по нему не проливать!
Ой, светлое, три светлое Солнце! Для всех ты тепло и прекрасно! Отчего ты жаркими лучами обжигаешь, жаждой мучишь воинов и лада моего, иссушило колчаны их и луки боевые?…
Она протягивала над заборолом свои трепетные руки, словно и вправду собралась лететь над рекой, чистым золотом блестевшей внизу. Лететь туда, в неведомое поле Половецкое. Она так истово причитала, словно своими мольбами-заклинаниями и впрямь хотела помочь и любимому князю, и его воинам в их тяжкой беде. Потрясённые Славута и Владимир онемели от глубины чувств, что изливались из сердца этой необыкновенной женщины, и долго молчали, не зная, каким образом обратиться к ней. Лишь когда она умолкла и разрыдалась, Славута бережно коснулся её локтя, тихо произнёс:
— Будет тужить, Ярославна! Пойдём. У меня совсем мало времени — я должен немедля мчаться в Киев. Совсем озверели, захмелев от победы, половцы. Вот-вот накинутся, как хищная стая, на Русскую землю, и пожалуй, прежде всего сюда, на беззащитную Северщину… Так пусть князь Владимир к этому, не тратя часу, готовится.
Ярославна перестала плакать, ещё раз глянула в мглистую даль, разделяющую её с дорогими людьми, смахнула с глаз слезы и покорно, как ребёнок, позволила взять себя за руку. Владимир медленно стал сводить её о высокого путивльского вала вниз.
…И покатилась страшная весть о гибели Игорева войска по всей Северской земле и застонали, заплакали люди от великой беды-напасти.
«И прослыша про то, пришли в смятение города посемские, и охватила их скорбь и печаль великая, какой прежде не бывало во всем Посемье и в Новгороде Северском, и во всей земле Черниговской: князья в полоне и дружина в полоне или перебита.
И метались люди в смятенье, смуты в городах начались, и не милы всем стали и свои близкие, многие забывали и о своей душе, печалуясь о своих князьях», — записал летописец.
В хорошем настроении возвращался князь Святослав в Киев из своих корачевских и вщызских земель, лежавших на многие десятки, а то и сотни вёрст вдоль верхней Десны до самой Оки. Четыре полка отборных воинов вёл он оттуда: два конных шли по правому, высокому берегу, по старой, наезженной дороге, а два пеших плыли вместе с ним на челнах.
Торопились. Потому князь в Трубчевск, к Всеволоду, не заезжал — проплыл его ночью в надежде, что утром к завтраку прибудет в Новгород- Северский, к Игорю, и там окончательно договорится с ним о предстоящем походе.
Ночь была тихой, ясной. Между скромными, стыдливыми зорями гордо красовался молодой месяц. В его серебристом холодном сиянии виднелись далёкие весенние берега. За кормою глухо шумела тёмная вода.
Спали свободные от гребли воины, спали на помосте, укрывшись кожухами, молодые князья — сыны Владимир да Олег, а самому Святославу не спалось: ныли суставы и в голове роились неспокойные мысли.
Как будто он всё сделал, чтобы предстоящий поход на Дон стал самым большим со времён Мономаха и закончился бы счастливо. Собрал свою немалую дружину, Рюрик приведёт не меньшую, а ещё черные клобуки, Владимир Переяславский, Ярослав Черниговский, Игорь Северский с братией… Вероятно, придут сами, как и в прошлом году, или дружины пришлют Всеволод Луцкий, Ярослав Пинский, его братья Глеб Дубровицкий, Мстислав Романович да Изяслав Давидович — оба из князей смоленских. Обещал прибыть сам Давид Ростиславович Смоленский, родной брат Рюрика, который не принимал участия в походах ни в 1168 году, ни в 1184 году, хворым сказался… Написаны и отправлены с гонцами письма в Галич Ярославу Осмомыслу и во Владимир Всеволоду Юрьевичу, князю Владимиро-Суздальскому[106] — двум могущественным властителям. Если они присоединятся и пришлют свои полки, то пусть тогда дрожит Кончак — почти вся Русская земля поднимется на него!
Лишь в полночь Святослав заснул.
Разбудил его лёгкий толчок: чёлн пристал к причалу.
— Новгород-Северский! — услышал голос княжича Олега.
Святослав откинул кожух, зачерпнул пригоршней мягкую деснянскую воду, плеснул себе в лицо.
Сон как рукой сняло. Ему подали рушник — он вытерся, встал на ноги и… увидел пустой причал.
«Странно, никто не встречает, — подумал с досадой. — Неужели дозорные на валу не заметили сотни челнов на Десне?»
Но вот послышался топот копыт. По спуску приближались несколько всадников. Впереди, на сером жеребце, скакал боярин Черныш. На берегу кинул поводья гридню, быстро сбежал на дощатый причал.
— Княже, я рад принять тебя, твоих сынов и бояр на Горе, — поклонился он. — А твоим воинам завтрак привезут сюда.
— Где же князь Игорь? Не захворал ли часом?
Черныш замер, вытаращил глаза.
— А неужто князь не знает?
— Что?
— Ну, как же? Минул почти месяц, как князь Игорь пошёл с князьями Всеволодом, Святославом и Владимиром да черниговскими ковуями в поход на половцев…
Святослав оторопел. Даже отпрянул, как от неожиданного удара.
— Как — на половцев? Не дожидаясь меня? Не предупредив? Да он в своём ли уме? Вот так новость!
— А я думал, князю это ведомо…
Растерянность, что отразилась на лице боярина, без слов говорила о том, что он действительно глубоко удивлён и обескуражен.
Подошли княжичи Владимир и Олег, за ними — бояре и воеводы. Известие о том, что вот уже месяц, как северские князья пошли в поход на половцев, ошеломила всех.
— Что же слышно от Игоря? — только и смог спросить Святослав.
— Ничего не слыхать.
— А боярин Славута? Где же он?
— Боярин Славута помчался вслед за князем Игорем.
— Как это так — помчался? — воскликнул, ещё больше удивляясь, Святослав. — Да что они, с ума тут посходили? Ну ладно Игорь — он всегда был легкомысленным… Но чтобы Славута!.. Просто невероятно!..
— Насколько мне ведомо, боярин оставался дома. Я сам видел, как он прощался с князем и княгиней. А потом, когда я распоряжался по делам в городе, ибо князь Игорь всё оставил на меня, Славута выбежал из палат, вскочил на коня и поскакал вслед за войском… С того времени я его не видал. Думаю, он князя догнал и пошёл с ним…
— Странно… Час от часу не легче… А княгиня Ярославна — она где? Тоже в поход пошла? — угрюмо усмехнулся Святослав.
— Нет, она с детьми осталась в Путивле. От неё были гонцы.
Святослав развёл руками.
— О Боже! Дивны дела твои, Господи! Все, что я с таким трудом ладил, в один миг рассыпалось!
Он закрыл лицо ладонями и сокрушённо покачал головой.
Все молчали. Понимали, что в душе старого князя сейчас бушует буря, и никто не решался утешать, успокаивать его, а главное, никто не знал, как это сделать. У каждого на сердце кошки скребли.
Наконец Черныш нарушил молчание.
— Княже, прошу к завтраку, ведь лихо лихом, а есть всё одно нужно…
— Да какой может быть завтрак?! — вскипел князь. — Игорь затаился от меня, обманул бессовестно, а я за его столом стану ныне трапезовать! Не бывать этому! Сейчас же трогаемся к Чернигову! На челнах позавтракаем!
Два дня плыли до Чернигова, и всё это время Святослав сердился на всех. Он то и дело подгонял гребцов: быстрей, быстрей! Нарочных к брату Ярославу не посылал, хотел заявиться неожиданно, как снег на голову, и высказать ему все, что на душе накипело. Ярослав тоже обманул его. Знал же, что пошлёт ковуев на помощь Игорю, а промолчал! Игорь оказался ему ближе, чем родной брат! Ну, что ж, коли так, то и он не станет с ним нянчиться, потакать ему. Теперь пусть выбирает — со мной или против меня! — решил Святослав.
Никто его не встречал. Действительно, явился в Чернигов нежданно-негаданно. Въезжал в ворота с тяжёлым сердцем, злой-презлой. Ну, погоди же, Ярослав!
И всё же Ярослава успели предупредить. Черниговский князь встретил старшего брата посреди широкого майдана перед Спасским собором. И сразу же кинулся к нему на грудь.
— Брат мой дорогой, такая беда! Такая беда! Если б ты только знал!.. — горестно всхлипывал он, обнимая и целуя Святослава в обе щеки.
— Что случилось? Кто-то заболел из твоих? Не дай Боже помер? — оторопел Святослав, чувствуя, как что-то оборвалось в груди и все слова укоризны, что приготовил он для младшего брата, исчезли сами собой.
— Нет, нет, слава Богу, все живы и здоровы.
— Так что же тебя так взволновало? Говори!
— Игорев полк погиб! А сам Игорь, пораненный, попал к Кончаку в полон!
— Откуда узнал? — Святослав почувствовал внезапную слабость, будто ноги отказывались держать его. — Да неужто так-таки весь полк? Это же шесть, восемь, а то и десять тысяч воинов!
— Только что прискакал Виловолод Просович, боярин торкский, он и рассказал…
— Веди меня к нему немедля! — крикнул Святослав.
Оба князя в сопровождении княжичей и святославовых воевод вошли в гридницу. Навстречу им поднялись черниговские воеводы и лепшие мужи. Низко поклонился исхудалый, обшарпанный боярин-торк Виловолод Просович, а когда он поднял голову, то все увидели в его воспалённых, покрасневших глазах слезы.
Святослав остановился перед ним.
— Расскажи, Виловолод, как это было?
Торк с натугой проглотил горький комок, что сдавил ему горло.
— Княже, это был с самого начала несчастливый поход. Солнечное знамение предостерегало князя Игоря и всех нас от великой беды. Но князь Игорь не внял знамению и повёл нас дальше — аж на Сюурлий и Каялу. В первой битве с ордой хана Кзы мы победили, но на следующий день рано-рано увидели, что вся сила половецкая нас окружила. Началась битва. Почти сразу же был ранен в руку князь Игорь. Весь день и всю ночь мы пробивались к Донцу, но достичь его не смогли. Стрелы половцев летели на нас тучами с утра до вечера, кони обессилили от голода и жажды. Многие воины полегли в той битве. В воскресенье в полдень упали знамёна Игоревы…
— Где же князь?
— Всё в полоне.
— А войско?
— Половина воинов полегли в степи вдоль Каялы и многие были поранены. Остальных заарканили половцы. Не знаю, удалось ли кому-нибудь спастись из того побоища…
— А как же тебе?…
— Когда нас прижали к озеру, многие кинулись вплавь к противоположному берегу. Но и люди, и кони были так измучены, так страдали от жажды, так обпились воды, что не смогли доплыть и все утонули. А я и несколько моих воинов сумели переплыть, затаились в кустах и пересидели там, пока стемнело…
Святослав тяжело вздохнул:
— О братья мои и сыны, дорогие мужи земли Русской! Дал бы мне Бог измотать поганых, да не сдержал я неразумную юность вашу и тем отворил поганым ворота на Русь. Воля Господня да будет во всем! Насколько раньше я попрекал Игоря, настолько мне его ныне жаль!..
О мои сыновцы, Игорь и Всеволод! Рано вы начали Половецкую землю мечами разить, а себе славы искать!.. Бесславно вы победили, бесславно пролили кровь поганую! Ваши храбрые сердца из твёрдого булата выкованы и в прошлых битвах победных закалены! Что же вы теперь натворили, какое посрамление моим сединам нанесли. — И он заплакал, а когда немного успокоился, махнул рукой Виловолоду Просовичу, чтобы вышел. И когда тот прикрыл за собою дверь, обратился к Ярославу: — Брат, собирай боярскую думу — будем совет держать, что нам теперь делать.
— Почти все мои бояре здесь, княже, да и твои с воеводами тоже, — ответил Ярослав. — Ты старший — садись на моё место и говори, а мы послушаем.
— Ладно. Пускай будет так. Сейчас не до споров, — согласился Святослав и занял первое место за княжеским столом. Когда все вокруг расселись, окрепшим голосом, в котором чувствовалась давно приобретённая привычка повелевать, произнёс: — Братья и дружина, замыслил я в это лето великий поход на половцев — на Дон! Да Бог рассудил иначе. Молодые неразумные князья Игорь и Всеволод, затаясь от меня, одни пошли в Степь, чтобы только себе славы добыть, и страшное поражение потерпели. Такого не бывало ещё на Русской земле! Не бывало! Вся Северская земля осталась оголённая, беззащитная. Игорь и Всеволод открыли половцам ворота на Русь! Не сегодня, так завтра они будут на Сейме — и потечёт кровь наших людей, запылают города и села…
Он умолк. Глубоко задумался. Удручённые бояре и воеводы тоже молчали.
— Что же нам делать? — наконец тихо спросил Ярослав. Он чувствовал и свою вину.
— Что нам делать? — переспросил Святослав и тут же твёрдо ответил: — Загородить Полю ворота на Русь червлёными щитами! Остановить Кончака и Кзу да и других ханов! Спасать землю нашу от опустошения, а люд наш от гибели!.. Прежде всего нужно заслонить беззащитное Посемье!
— И как можем сделать это? Какими силами?
— А вот как!.. Мои сыны Олег и Владимир с двумя полками, что идут за мною, повернут сейчас же на Сейм, к Путивлю. С ними пойдёт воевода Тудор, воин смелый и сведущий… Сделайте, князья, там все, чтобы защитить ту землю! Не теряйте ни минуты! Там осталась и княгиня Ярославна с детьми!..
— Да будет так, княже, — склонили головы молодые князья.
— Ты, Ярослав, немедленно собирай дружины свои и стань по Остре! Жди из Киева моих нарочных. Может статься, что половцы, гордыней охваченные после победы над Игорем, пойдут не на Сейм, а на Переяславль, а то и на Киев. Скорее всего на Киев! Тогда и мы станем против них!
— Сейчас всё подготовим и выступим немедля, — откликнулся Ярослав. — Ныне же я напишу письмо князю Давиду Ростиславичу! Пошлю гонцов в Туров, в Пинск и Луцк, чтобы поспешили князья на подмогу Киеву… И сразу же, сегодня отправлюсь в стольный град. Теперь нечего и думать о походе. Теперь главное — собрать все силы Русской земли для отпора Кончаку и его ордам!.. Идите все и делайте то, что велят вам ваши обязанности! Идите!
Любава достала из жлукта[107] ещё горячие, хорошо вызоленные сорочки и юбки, уравновесила их на коромысле, подняла на плечо и крикнула в раскрытую дверь хатки:
— Мамо, я на речку! Белье полоскать!
К ней донёсся голос матери:
— Иди, доченька… Да будь осторожна — не упади в воду, кладка ещё от батьки осталась — старая и уже шаткая.
Они скоро привыкли называть друг друга матерью и дочкой и были рады, что между ними установились приязненные, родственные отношения.
Из дверей выбежал Жданко. В выбеленных на солнце штанишках, державшихся на одной перекинутой через плечо лямке, в такой же рубашонке, светловолосый и синеокий, он походил на хрупкий ржаной колосок, только что выклюнувшийся из стрелки.
— И я с вами на речку! — крикнул с порога и заскакал на одной ноге.
— А бабуся отпускает?
— Отпускает, отпускает! Она кормит Настуню, ведь она маленькая… А я сам поел; Я уже большой.
Любава улыбнулась и подумала: она так сильно любит своего Жданка, что сердечно привязалась и к этому, по сути, чужому для неё ребёнку.
— Ну, иди. Да не балуй! А не то упадёшь в речку и утопишься. Мама Варя будет очень плакать. И мы все будем плакать!
— Я не стану баловаться. Я послушный! — прокричал обрадованный Жданко и вприпрыжку пустился по тропинке.
Кладка действительно была старой, почернелой, шаткой и на два или три пальца покрыта водой. Однако полоскать на ней всё же удобно.
Рядом покачивался на воде лёгкий сосновый чёлн, выдолбленный Жданом зимою. В нём лежала жердь, которой загоняли рыбу в сети, и липовый ковшик — вычерпывать воду. С тех пор как Ждан ушёл в поход, чёлн стоит без дела — ждёт своего хозяина.
Сложив в него белье, Любава принялась полоскать. Жданко бегал вдоль берега — ловил быстрокрылых бабочек.
Солнце поднималось всё выше и выше. Скоро уже и обедать пора…
Но вдруг отчаянный женский крик разорвал солнечную тишину, висящую над Сеймом и над левадами, и всё вокруг:
— Лю-до-о-оньки-и!.. Половцы!.. Убивают!.. Рятуйте!..
Валек выпал из рук Любавы. Девушка глянула на село и замерла от ужаса: с трёх сторон в него врывались степняки. Они мчались по улицам, как хищники, напрямик через огороды, заскакивали во дворы, хаты.
Рыскали по хлевам, ригам, шарили в амбарах, кладовых, гонялись за убегающими в поле или к речке, в левады или в лес людьми. Одних связывали, других убивали. Тащили все, что попадало под руки. Выгоняли из поветей коров, коней, птицу… Вот запылал один угол села, задымил второй… Столбы дыма и огня взметнулись в небо… Отовсюду крики, топот, ругань чужаков, детский визг, стоны раненых, мужские проклятья…
Жданко съёжился, прижался к коленям Любавы головкой и дрожал, как перепуганный птенчик.
— Мне страшно!..
Она и сама испугалась. Страх сковал её сердце ледяным панцирем, а онемевшие ноги словно приросли к земле. Нечто подобное она пережила в прошлом году в Глебове, когда на него неожиданно напали северяне.
Голос мальчика вывел её из оцепенения. Надо же что-то делать! Нужно спасать мать, Варю, маленькую Настуню!.. Вот-вот половцы ворвутся и к ним…
— Мамо! Варя! Бегите сюда! В леваду! — кричала она изо всех сил.
Но её голос растаял, затерялся в страшном гвалте, охватившем всё село. Она кинулась было бежать к ним, но стразу остановилась. Разве успеет? Вон к их подворью завернул один чужак, второй, третий… Ворвались в хату… Слышался приглушенный крик, детский визг… О небо! Что там происходит?… Неужели и мать, и Настуня уже мертвы, погибли?
Она перевела взгляд на подворье Ивана. Оттуда донёсся душераздирающий крик Вари:
— Детоньки-и!..
Половец тащил её за косы, она упиралась. Тогда он ударил её, как скотину, ногой в живот, связал сыромятиной руки…
Любава схватила Жданка, хотела занести его в кусты, чтобы он не видел этого ужаса, но мальчик услыхал голос матери и закричал сам что есть силы, пронзительно:
— Ма-ама!
Половцы услышали этот крик, увидели Любаву и Жданка. Один из них сразу же метнулся вниз к речке, быстро засеменил своими искривлёнными от верховой езды ногами. На ходу готовил лук к стрельбе…
Любава с мальчиком прыгнула в чёлн, шестом сильно оттолкнулась от берега. На ту сторону! В камыши! К лесу! Быстрее, быстрее! Только там можно спрятаться от этих хищных душегубов!
Какая же, оказывается, широкая река! Как медленно плывёт чёлн! А половец уже на леваде, поднял лук, прицелился.
Стрела плюхнулась в воду недалеко — за кормой. Половец оскалился, захохотал и наложил вторую стрелу. Он был уверен — попадёт.
Быстрей! Быстрей! Она оперлась шестом в дно — раз, второй… Шумела прозрачная вода, всё ближе зелёная стена камышей. Успеет ли она?
Стрела свистнула над ухом, обожгла плечо.
— Тётя Любава! У тебя кровь! — крикнул Жданко, показывая на белый рукав, по которому текла красная струйка. Но думать об этом было некогда. До кустов, до зарослей совсем недалеко — десять шагов, пять…
Она оглянулась. Половец всё ещё хохотал и накладывал третью стрелу.
— Ну, конец! Трижды судьбу не минуешь!..
Но тут чёлн с шелестом раздвинул высокий камыш и через мгновение оперся в твёрдый берег. Любава схватила Жданка на руки и, продираясь сквозь жёлто-зелёный кустарник, побежала по лесу. Бежала, не чувствуя боли ни в плече, ни в босых ногах, ступавших по колючей хвое, по сухим веткам и пенькам. Не чувствовала, как хлестали её по лицу еловые ветви… Бежала до изнеможения… И когда ощутила, что последние силы оставили её, упала на траву, прижала к себе маленькое дрожащее тельце мальчонки и зарыдала…
В то время, когда хан Кза с сыновьями Романом и Чугаем, зятем Костуком да другими своими родичами разорял оба берега Сейма, медленно приближаясь к Путивлю, Кончак, разделив свои силы на несколько отрядов уничтожал вдоль Сулы те одинокие селища и городки, которые уцелели от прежних набегов или усилиями Владимира Переяславского были вновь отстроены. Тертьтробичи сожгли Пятигорцы, Тарголовичи — Лукимья, Токсобичи дотла опустошили Мгарь и Луку, Колобичи приступом взяли мощный кснятинский городок, а Етебичи разорили все, что было живого между Щеками и Сенчою. И только сам Кончак увяз под Лубном. Думал взять его с ходу, но оказалось, что этот крепкий орешек ему не по зубам. Пришлось звать на помощь Токсобичей да Колобичей.
Посадник Мотыга стоял на забороле и смотрел вниз, на берег Сулы, где спешивались свежие половецкие отряды. Он был озабочен и угрюм. За четыре дня осады и непрерывных боев на валах исхудал, глаза запали, от бессонницы покраснели, борода была растрёпана, а рыжие усы, подковой окаймлявшие пересохшие губы, подпалились, когда тушил пожар. Причём один конец их был длиннее, а другой более обгорелый, короче — от этого лицо казалось искривлённым, словно болел зуб или опухла щека.
— Что, брат Мотыга, напирают поганцы? Теперь нам туго придётся, — прогудел у него над ухом Кузьмище, подходя и становясь рядом. — Вижу, вижу… Что же делать?
Кузьмище тоже осунулся. Вороньим гнездом торчал во все стороны чёрный растрёпанный чуб, а чёрная и густая, как лес, борода, также как и усы Мотыги, подгорела на огне и завилась порыжелыми баранчиками.
— А что делать — держаться надо! — ответил Мотыга. — Сколько сил наших станет!.. Иного выхода нет у нас!
— Ия так думаю… Вот только долго ли продержимся? Уже половина людей либо убита, либо поранена… Да ты гляди — они, кажись, сразу пойдут на приступ! А?
Кузьмище указал рукою вниз.
Половцы и вправду зашевелились. Одни погнали коней на луг, а те, что остались — не менее двух тысяч — начали взбираться по крутому склону к валу.
— Идут, проклятые! — И Мотыга закричал охрипшим голосом: — Братья! Стерегись! Опять начинается!.. На валы все! За заборола!
Он остался на восточном валу от Сулы, а Кузьмище быстро перебежал к воротам. Там наиболее опасное место, так как со всех сторон городище окружали глубокие овраги и кручи, а возле ворот от материка его отделял лишь сухой ров.
В городище тревожно затрубили трубы. Отовсюду к валам собирались лубенцы. Они несли луки-самострелы, длинные деревянные двурожковые вилы, чтобы отталкивать от стен лестницы нападавших, кошели из лозы с песком и землёй, чтобы засыпать ими глаза атакующих, подвозили кипяток и растопленную смолу… Мужчины становились к бойницам, женщины, подростки и старцы подавали им все, что требовалось для обороны. Даже раненые, кто ещё имел силы, брали копья или топоры и становились в ряды защитников. Повсюду стояли бочки и ведра с водой, чтобы гасить пожары.
Лубен в который уже раз готовился дать отпор врагу.
Кузьмище поднялся на надвратную башню и охнул: тысячи половцев окружили городище — и вдоль рва, и по горе, и по яру, что сразу отвесно обрывался в конце рва, и по широкой, глубокой долине, где текла Лубенка, и вдоль Нижнего вала возле Сулы… За рвом, на высоком холме, стояла группа всадников — ханов и их охранников. Среди них выделялась могучая фигура великого хана.
Кончак!
Его Кузьмище сразу узнал, хотя и прошло много лет, когда вместе с князьями гнался за ним да за Игорем от Щекавицы до самого Днепра. Ох, какая была тогда возможность схватить сучьего сына! Если б не случайный чёлн, стоявший у берега, не проливали бы ныне лубенцы свою кровь, не покрывалась бы Переяславская окраина трупами и пожарищами! Но, увы! Не повезло тогда!
Солнце клонилось к западу и, выглядывая из- за ханских спин, слепило Кузьмище глаза. Хитрый аспид — Кончак! И тут всё продумал. И солнце, ослепляя глаза русичам, ему помогает!
Кузьмище засунул за пояс боевой топор, взял в руку тяжёлое длинное копье.
— Ну, братцы, стоять крепко, ибо так или иначе — всё одно смерть! Сейчас начнётся!
Словно угадав его мысли, Кончак поднял руку и подал знак к началу наступления.
На приступ ринулись тысячи воинов. Они, как муравьи, лезли по крутым склонам наверх, пускали стрелы с привязанными к наконечникам горящими кусочками смолы, размахивали саблями и копьями. Те, которые бежали через ров, несли с собою длинные штурмовые лестницы.
И надо всем этим нёсся протяжный грозный рёв: «А-а-а!..»
В городе вспыхнули пожары. Их гасили женщины и дети.
По всем окраинам городища, где вал возвышался над крутыми склонами, половцы сумели подняться лишь до подножия вала, а во многих местах вообще не поднимались. Как им было подняться по отвесным глиняным стенам? Они только запускали вверх стрелы с горящей смолой, пытаясь поджечь сухое дерево заборол, да непрерывно кричали, чтобы нагонять на урусов ужас и чтобы те, пребывая в постоянном страхе, не успевали вовремя перебрасывать подмогу туда, где больше всего в ней нуждались.
Зато возле городских ворот завязалась лютая сеча. Хотя степняки не были обучены брать штурмом укреплённые города и неохотно шли на приступ, они имели многократное преимущество в людях и, пользуясь этим, все лезли и лезли на стены, как саранча.
Кузьмище едва успевал со своими людьми отталкивать лестницы и сбрасывать с заборол тех степняков, которым удавалось взобраться наверх. Он носился по дощатому помосту, как вихрь, и его громовой голос звучал повсюду, где было тяжелее всего.
— Держитесь, братцы! Держитесь! — всё время подбадривал он защитников. — Половцы выдыхаются! Уже все лестницы лежат внизу разбитые! А без лестниц им на вал не взобраться! Да и вечер скоро — и мы сможем передохнуть!
Солнце действительно быстро садилось за далёкий горизонт. Ещё час-другой — и стемнеет.
Понимал это и Кончак.
Когда стало ясно, что к защитникам на валы и заборола не так просто добраться и что они, несмотря на большие потери, не думают сдаваться, он приказал пустить в дело таран. Это было простое, наскоро приготовленное стенобитное устройство — тяжёлый комель толстого дуба. Его на арканах, вожжах несли полсотни дюжих половцев. Простое, но опасное орудие. Вот они перебрались с ним через ров и медленно приближались к воротам. Ещё сотня нападавших шла рядом со щитами и закрывали ими от русских стрел тех, кто нёс таран, и себя.
Кузьмище сразу сообразил, какая это угроза для ворот, а значит и для городища, и для лубенцев.
— Братцы, стреляйте! Но стреляйте не торопясь! Цельтесь точнее — в руки, ноги, куда сможете попасть, только не в щиты! Чтобы побольше аспидов поразить! — кричал он, а молодому долговязому кмету тут же приказал: — Беги что есть духу к посаднику Мотыге — пускам берет сотню, а то и две людей и поспешает немедля сюда! Да пусть захватят мешки и заступы — закладывать ворота землёй! Беги!
Женщинам велел нести и тащить к воротам все, что могло сгодиться для этого: доски, бревна, корзины с землёй, скамьи, столы, рогачи, возы, кадки и чаны — все, чем можно засыпать, забить большую дыру в валу, если кочевникам удастся высадить дубовые, окованные толстыми железными полосами ворота.
— Давайте сюда кипяток, подогревайте смолу! Наливайте их в горшки, глиняные кувшины, чтобы трескались на головах нечестивцев! Несите все, что можно бросать в них, — камни, колеса, бочки, жлукта, столы! Все, даже одежду, постели, седла… Только бы помешать поганцам орудовать этой колодой!
И полетело на головы нападавших все, что нашлось в городище. Тем временем Мотыга с сотней воинов закладывал ворота мешками с землёй, и вскоре здесь выросла тяжёлая и крепкая преграда… Когда уже в сумерках, невзирая на потери, половцы раздробили ворота, неожиданно наткнулись на непробиваемую земляную стену. Хан Туглий, руководивший здесь наступлением, кинулся к Кончаку — что делать?
Кончак скрипнул зубами, выругался и повелел снимать осаду. И так он потерял здесь столько дней! А предстоят ещё новые бои — Переяславль, Киев! Стоит этого какой-то Лубен? Он возьмёт его на обратном пути! Когда падёт Переяславль, когда склонит голову гордый златоверхий Киев этот орешек сам упадёт в его руки! Ой-бой!
Утром лубенцы высыпали на валы и с удивлением и радостью увидели, как огромное половецкое войско, вздымая за собой тучу пыли, быстро покатилось на запад. Трудно было этому поверить, но Кончак снял осаду, которая стоила ему нескольких сотен воинов и напрасно потраченных дней.
Кузьмище смахнул с глаза слезу, сгрёб друга Мотыгу в медвежьи объятия и радостно прогудел:
— Выстояли, братик! Выстояли, нелёгкая их всех побери!..
Кончак шёл на Русь быстро, а весть о нём летела ещё быстрее. Люди бросали всё и бежали в лесные чащи, в непроходимые болота, в глубокие овраги, прятались за высокими валами и за острогами[108] ближайших городов. Переяславль переполнился военным и невоенным людом. Смерды, холопы, закупы, ремесленники, огнищане, купцы брали мечи, копья, луки, щиты и становились на заборола.
Сам Кончак идёт! Все готовились к встрече с жестоким, беспощадным врагом.
И всё же появление половцев в воскресное утро, чёрной тучей надвигавшихся из-за Трубежа, стало для многих, как это часто бывает в подобных случаях, и неожиданным, и страшным. Все — от старого до малого — взобрались на валы и ужаснулись: никогда ещё не приходили сюда степняки такой огромной силой!
Понимая, что Кончак вскоре окружит весь город так, что из него и мышь не проскочит, Владимир Глебович успел послать гонцов к Святославу, Рюрику и ко всем князьям: «Уже половцы у меня, так помогите же мне!» Гонцам открыли Киевские ворота — и самые резвые княжеские скакуны вихрем понесли их в разные стороны к Днепру: к Киеву, к Триполью, к Ивану, Чучину[109], Каневу, где, вероятно, не сегодня так завтра, как сообщал Святослав, станут войска для обороны того берега.
А половцы всё двигались, взбаламучивая копытами коней светлые вода Трубежа и постепенно охватывая весь город в кольцо.
Владимир Глебович обнял княгиню Забаву, словно хотел закрыть собою от беды, и с горечью воскликнул:
— Ну вот, удружил Игорь! Не дождался, чтобы купно со всеми пойти в Поле! И свою силу погубил, и на нас погибель навёл!.. Бедная окраина Переяславская! И вновь ты расплачиваешься, как не раз бывало, за чужие грехи! И вновь прольётся невинная кровь люда твоего! Проклятье!
— А может, и нет вины Игоря в этом? Может Кончак и без того двинулся бы на нашу землю? — высказала сомнение Забава.
— Нет, княгиня, сейчас во всем, что случилось на нашей земле, князь Игорь в ответе, — поддержал Владимира Глебовича боярин Шварн. — Это он открыл ворота половцам на Русскую землю!
К вечеру Кончак обложил Переяславль со всех сторон, а рано поутру начал сильный обстрел городских заборол обычными и зажигательными стрелами. Сухое дерево быстро занималось огнём, и во многих местах вспыхнули пожары. Их заливали водой. На валах появились первые убитые и раненые.
Особенно сильный натиск половцев был направлен на острог, который защищал Киевские ворота. В нём закрылась хоругвь стрельцов, и они были для Кончака, как бельмо на глазу — не давали возможности приблизиться к наиболее уязвимому месту, где он надеялся добиться успеха.
Кончак кинул на него орды Туглия, колобицких и терьтробитских ханов. Те пошли на приступ.
Сначала окружённые в остроге успешно отбивались, Но перед вечером силы их поубавились.
— Жаль молодцев! Нужно их спасать! — забеспокоился Владимир Глебович. — Коня мне! Открыть ворота! Молодшая дружина, за мной!
Ивашка подвёл ему коня.
Поблёскивая золотым шлемом и золотыми стременами, князь вырвался из ворот во главе небольшой дружины и помчался к острогу. Орда Туглия не выдержала неожиданного удара и бросилась в рассыпную. Туглий в толчее едва не упал с коня — его поддержал Трат, случайно оказавшийся рядом.
— Открывайте ворота и выходите к нам! — громко крикнул князь обречённым защитникам. — Да быстро! Каждая минута дорога!
Ворота острога открылись и из них выехало сотни две всадников. Многие вели в поводу запасных коней с ранеными…
— Отступаем к Киевским воротам!
Молодшая дружина, вызволив своих побратимов, разворачивала коней назад. Но в это время хан Туглий оправился от переполоха и, охваченный страхом, что его промах заметит Кончак, повернул орду и ударил на переяславского князя.
Так случилось, что в первом ряду степняков оказался Трат. Он неуклюже скакал на своём неказистом коне и, подбадривая себя криком, потрясал тяжёлым ханским копьём. Бедняк из бедняков, он добровольно согласился пойти в поход, чтобы хоть чем-нибудь поживиться в земле урусов. Как пастух ханских табунов и стад, мог и не идти, однако Туглий не возразил и сразу согласился взять его с собой, даже дал хорошее оружие. Трат был счастлив. Не знал он, что этим счастьем обязан ханше Насте, которая давно уже прожужжала все уши хану, чтобы он заслал куда-нибудь подальше мужа Руты, чтобы она хоть какое-то время побыла одна и вздохнула спокойно.
Трат скакал рядом со всеми, кричал, размахивая копьём, и чувствовал в животе какой-то неприятный холодок. Он был опытным чабаном и превосходным всадником, но давно не ходил в походы и со страхом думал только о том, как бы защититься щитом от стрел урусов и не упасть с коня. Понимал: кто в этой круговерти падал на землю, тот уже никогда не поднимался.
Вот передняя лава половцев столкнулась с переяславцами, и Трат совсем неожиданно для себя увидел перед собой богато одетого всадника — в харалужной кольчуге, золотом шлеме, в лёгком красном плаще за плечами, что развевался, как знамя, и с длинным обоюдоострым мечом в крепкой руке.
Князь! Князь урусов!
Если Трат не испугается сейчас и насадит его на копье или возьмёт в полон, то прославится на весь Дешт-и-Кипчак и станет богатым человеком.
Трат направил острие своего длинного, тяжёлого копья прямо в грудь князю. А что ему было делать? Справа и слева от него — сплошная лавина воинов, позади ещё больше. Куда деваться? Только вперёд! И да поможет ему великий Тенгрихан!
Но в последнее мгновение Трат зажмурил глаза, копье покачнулось и вместо того, чтобы ударить князя в грудь, попало в бедро.
Князь громко вскрикнул, но в седле удержался. А Трат вдруг с ужасом увидел сбоку от себя молодого уруского воина с высоко занесённым мечом — это был Ивашко. Трат успел лишь услышать свист того меча. И тут свет померк в его глазах. Обе его вытянутые вперёд руки — левая, держащая повод, и правая — копье, отсечённые тем мечом по самые локти, упали на гриву гоня, а затем куда-то провалились. Это было последнее, что он видел в своей жизни — свои отсечённые окровавленные руки. Потом он на миг ощутил помутнённым сознанием, что сползает с седла, падает в тёмную яму, где неистовые конские копыта рвут его тело, дробят кости…
Потом он исчез. Исчез навеки, втоптанный в чужую землю, богатством которой так хотелось ему поживиться…
Несмотря на рану, Владимир Глебович продолжал отчаянно биться. Не раз его меч опускался на головы врагов, прельщённых блеском золотого шлема, тех самых, что окружали его всё плотнее, пытаясь достать саблей или копьём. Рядом с ним бились Ивашко и несколько десятков юных воинов, которые мечами, щитами и собственными телами заслоняли своего князя от вражьих сабель и копий.
Но силы становились неравны. Всё редели и редели ряды защитников Владимира. Вторую рану князю нанесли тоже копьём — в спину, под правую лопатку. Он покачнулся, но опять остался в седле, лишь перекинул меч в левую руку.
На валах, возле Киевских ворот, поднялся крик.
— Наши изнемогают!
— Князь ранен!
— Поможем им! Поможем!
Воевода Шварн стремглав скатился с заборола вниз, вскочил на коня.
— Дружина, за мной! Выручим князя! Вперёд!
Две тысячи воинов промчались из Переяславля, как вихрь, и всей своей железной силой ударили на половцев, окруживших князя и его небольшую дружину. И прорвали кольцо. И выхватили Владимира, живого, но израненного половецкими копьями. Третий удар, самый сильный, кто-то из нападающих нанёс ему в грудь, и князь упал на руки Ивашки.
— Это смерть моя! — прошептал он, сплёвывая кровь. — Игорь доконал меня!
Отступая с боем, дружина доставила князя в город. Его внесли в княжеские палаты, положили на кровать[110]. Лекари и знахари уже торопились с полотном, мазями, зельем. Княгиня Забава, едва сдерживая слезы, целовала его побледневшее лицо, гладила густые спутанные волосы. В сторонке, успокаиваемые нянями, плакали его дети.
А он подозвал к себе Шварна и прошептал, сдерживая стон и вытирая кровавую пену с губ:
— Воевода… вручаю тебе долю княгини и детей моих и всего Переяславля… Бейтесь до последнего, сколько сил хватит, на валах… В поле не выезжай и ворога в город не пускай!.. Князья нас выручат. Должны выручить, ведь мы здесь и их защищаем… На тебя и на них теперь вся наша надежда!..
А что же князь Игорь? Все дни после Каялы он был словно сам не свой, словно окаменел. Ел, пил, перевязывал рану, разговаривал, но и сам чувствовал и всем, кто жил вместе с ним, казалось, что это не он, а какой-то другой, с омертвелой душой человек. Видимо там, на Каяле, у него ранена не столько рука, а прежде всего сердце, душа. И если рана на руке быстро заживала и уже почти его не беспокоила, то душевную рану каждый день, каждую минуту растравлял, бередил собственным судом — своей совестью. Он обвинял себя — и небезосновательно — в смерти огромного числа своих соотечественников, в гибели всего войска, в тяжких муках воинов, что попали в половецкую неволю. Обвинял себя в реках слез северских детей, жён, отцов, матерей и, более всего, — в страшном разорении, опустошении Русской земли, которое ей в это время причиняли Кза и Кончак.
Его просьба, обращённая к Кончаку, о том, чтобы привезли с Руси попа, объяснялась прежде всего тем, что он хотел облегчить душу чистосердечным покаянием. Он понимал, что его умершей душе нужен ключ, чтобы отомкнуть её, разбудить от болезненного сна, от окаменелости, вместо безжизненной сукровицы, наполнить живой кровью, теплом, солнцем, людским прощением. А таким ключом, он был в этом уверен, могло стать только слово. Ведь мази, отвары, настойки, припарки годились лишь для тела, а для души необходимо слово. Кто его скажет? Рагуил? Ждан? Или — смешно подумать — Янь?
Так прошла неделя, вторая.
В воскресенье, накануне того дня, когда Владимир Глебович рубился с половцами, а потом исходил кровью и стонал от ран, из порубежного русского города Донца прибыли к Игорю на Тор его посланцы, которые привезли с собою старенького одинокого попа Сильвестра. Попик, как прозвал его сразу Янь, был маленький, щуплый, лысый, казался каким-то никчёмным — то ли от старости, то ли от чрезмерного пристрастия к браге и пиву. Но к удивлению имел длинную седую бороду и пристойный густой бас. Это последнее качество примирило с ним разочарованного его внешностью Игоря.
Для церковной службы на берегу речки был поставлен ещё один шатёр, и в тот же вечер в присутствии Игоря попик Сильвестр, одетый в блестящие ризы, с серебряным кадилом в одной руке и золотым крестом в другой, отслужил заупокойную молитву по душам погибших и молебен за живых.
Игорь горячо молился, целовал крест, бил поклоны, плакал, испрашивая прощения у неба и надеясь на просветление и облегчение души.
Но успокоение не приходило. Ночью он снова метался, вскрикивал, звал к себе княгиню Ярославну, сына Владимира, брата Всеволода, рыдал, в исступлении скрипел зубами, кляня себя и свою долю, и только под утро, как и все последнее тягостное время, обессиленный и разбитый, погрузился в тяжёлый непробудный сон.
На следующий день, после обеда, Рагуил заговорил о том, что было бы неплохо развеяться на охоте с соколами на лебедей…
— Говорят, возле озера и в низине Донца есть немало их гнездовий.
Игорь не стал возражать — рука уже совсем зажила и от мучительных мыслей хотелось хотя бы немного отрешиться. Ждан с Янем тут же договорились со стражей. Молодые половцы обрадовались возможности потешиться и быстрой ездой, и соколиной охотой.
Выехали в сопровождении пятнадцати стражей, которые, помня строгий наказ Кончака, внимательно следили за пленниками, но им не надоедали, держались в отдалении от князя и его спутников. Ждан — он стал теперь не только конюшим, но и сокольничим — держал на рукавице левой руки двух соколов, на их головах были натянуты кожаные колпачки-карнали, закрывавшие птицам глаза; Янь же вёз в саквах для полдника несколько кусков вяленого мяса. Он припас и бурдюк холодной ключевой воды, так как Игорь, пока его родичи и воины находились в полоне, наотрез отказался пить кумыс, бузу и, тем более, ромейское вино.
Игорь и Рагуил ехали впереди.
— Княже, — вполголоса сказал тысяцкий, — мой повеса, как ты знаешь, увивается за Настей. Молодица красивая, приглядная, ничего не скажешь, но чует моё сердце, что может он поплатиться головой! Ей-богу, поплатится! Стоит только вернуться хану Туглию и узнать про их шуры-муры…
— Я уже говорил с ним об этом, Рагуил. Но твой баламут не только отца не слушается, но и князя. Не бить же его! Да и не маленький уже — сам должен понимать на что идёт! — ответил Игорь.
Рагуил тяжело вздохнул и, оглядываясь, ещё понизил голос:
— Но я сейчас не о том, княже… Яню хоть кол на голове теши, а он как был ухарем, волокитой, так и останется им, несмотря ни на что! Махнул бы я на всё это рукой, но сердце-то болит: не сносить ему головы, если не обережётся… Однако ему, как сам знаешь, когда надо — ни находчивости, ни смелости, да и ума тоже не занимать стать. Смекалист, ох до чего смекалист и ловок! Ты видишь, как быстро он нашёл общий язык с нашими сторожами — стал для них совсем как свой. Сразу втёрся в доверие, больше времени проводит с ними, чем с нами. Они никогда теперь его не останавливают, когда он идёт в кочевье. Он даже по ночам свободно шатается невесть где… А этой ночью вернулся и шепчет мне: «Батько, есть возможность для князя Игоря бежать!» — «Хлопец, ты часом не пьяный? За нами следят двадцать пар глаз, коней нам дают только для охоты и прогулок, затем сразу отбирают… Какая тут возможность?» — ответил я. Он придвинулся ещё ближе и шепчет на ухо: «Настя меня познакомила с крещёным половцем, его мать Рута — русинка; так вот этот Овлур, или и по- нашему Лавр, может достать коней и оружие и проводить его до самого дома. Он согласился ехать с ним на Русь…» Что ты на это скажешь, княже?
Игорь задумался.
— А не западня ли это?
Рагуил пожал плечами.
— Не похоже. Для чего такое Насте? Янь клянётся, что верит ей. Да она же сестра Ждана — хочет помочь брату и всем нам. С северщины она. И чего греха таить — разумна и хитра. Говорит: пока Кончак с ханами в походе, самое время бежать! А не тогда, как вернутся домой тысячи половецких воинов и заполонят всю степь…
Игорь покачал головой.
— Она, пожалуй, правильно рассуждает… Но бежать я не соглашусь!
— Почему, княже? — не удержался и воскликнул тысяцкий, но тут же понизил голос. — Так ведь ты уже здоров. Раньше, понятно, и речи не могло об этом идти — куда с пораненной рукой?! А теперь — самое время. Почему не бежать?… Если посчастливится, не понадобится собирать людям северщины такой непомерно большой выкуп. Это раз… Потом, прибыв домой, расстараешься добыть столько серебра и злата, чтобы хватило выкупить всех нас — князей, воевод, бояр. Это — два… А кто кроме тебя крепко подумает о дружине и черных людях, что изнемогают в неволе? Тебе это лучше, чем кому другому удастся сделать! Попросишь у князей, у кого много половцев пленённых, чтобы выкупили, обменяли. Это — три… Но важнее всего то, что ты сможешь найти силы, войско — князья не откажут тебе в этом, чтобы защитить нашу Северщину, которая осталась совсем незащищённой от степняков… Вот что даст твоё бегство!.. Что же касается нас, то мы можем и не бежать. Только бы ты смог!
Игорь долго молчал, ехал, понурив голову. А потом, вздохнув, ответил:
— Всё это разумно, Рагуил, и я благодарен тебе, что ты заботишься и обо мне, и обо всем княжестве… Но только не могу я бежать!
— Почему же?
— Как я могу покинуть в неволе брата, сына, племянника, а сам сбегу? Как покину дружину всю, которую из-за своей гордыни и недальновидности завёл сюда? Что скажут мне люди, если один вернусь в землю свою, а братию, боярство и дружину оставлю здесь на расправу? Как смогу смотреть в глаза отцам и матерям, жёнам и детям? Нет, не уговаривай меня! Если терпеть муки неволи, то всем вместе! И мне прежде всего!
— Ну, по правде говоря, не такие уж муки мы испытываем.
— Видишь ли, пока половцы надеются взять с нас такой богатый выкуп, они будут обращаться с нами сносно. А после моего бегства всё сразу изменится. На князей наденут путы железные, вас забьют в колодки, а то и в ямы бросят, простых же людей истязать начнут…
— Княже, мы согласны всё вытерпеть! — воскликнул Рагуил. — Ибо верим, что когда ты окажешься на воле, то сумеешь заступиться за нас и вырвать из половецкого полона! Соглашайся, княже, другого пути для всех нас не может быть!..
— Нет, Рагуил, не соглашусь! И давай оставим этот разговор! — не повышая голоса, но твёрдо, даже строго сказал Игорь.
Рагуил замолчал и с досадой махнул рукой. Ну что тут поделаешь? Изболелась, выгорела Игорева душа! Совесть замучила его! Казнится князь, казнится изо дня в день, и по ночам не получит покоя, пока последний его воин не будет вызволен из неволи половецкой! Но что за помощь им всем — его муки и раскаяние?
Они долго ехали молча, углублённые в свои нелёгкие мысли. Даже забыли, куда и зачем едут. И только громкий голос Яня вывел их из задумчивости.
— Смотрите, смотрите! Лебеди!
Они взглянули в ту сторону, куда указывал Янь. Там, вдалеке, над голубым степным озером степенно поднялась пара ясно-белых долгошеих птиц и начала набирать высоту.
Игорь встрепенулся. В нём сразу проснулся охотник.
— Ждан! Соколов!
Подскакав к князю, молодой сокольник передал ему ловчую птицу. Князь снял с её головы колпачок, дал некоторое время привыкнуть её глазам к яркому свету и подкинул высоко вверх. Потом также выпустил второго сокола и сразу помчался вдогонку, чтобы не потерять их из вида.
Все устремились за ним.
Сокол никогда не берет свою добычу на земле и почти никогда не хватает её, подобно ястребу, когтями. Ловы его артистично красивы, точны, изящны. Это действительно захватывающее зрелище. Особенно оно впечатляет в ясный день, когда на фоне голубого неба сокол сначала гонит свою жертву ввысь и лишь там настигает её. Не удивительно, что соколиная охота издавна стала любимым развлечением воевод, бояр, князей, позже — царей. Она обставлялась пышно, богато, превращаясь со временем в настоящий праздник ловецкого искусства.
Заметив жертву, сокол не бросается за нею стремглав, а как бы подплывает под неё снизу, пугает и гонит кверху, как можно выше и выше. Потом делает крутой разворот, заходит сзади и взлетает ещё выше над нею. Вот теперь несчастная птица полностью в его власти!
Деваться ей некуда! С высоты, внезапно, как стрела, выпущенная из лука, падает сокол на неё и оттопыренным когтём наносит ей смертельный удар под левое крыло.
Жертва камнем падает вниз, на землю.
Сокол тут же мчится за нею, одним взмахом когтя перерезает ей горло и, торжествуя, пьёт ещё живую, горячую кровь…
Игорь остановился на пригорке и, приложив ладонь козырьком над глазами, стал следить за каждым движением ловчих птиц.
Вот они догоняют лебедей, загоняют высоко в небо, а потом бросаются на них с высоты — и те с жалобным криком, смертельно раненные, камнем падают вниз, в сизую ковыльную степь.
Тут все увидели, как содрогнулись плечи князя, смежились веки и голова упала на грудь. И близкие услышали скорбные, наполненные слезами и горечью слова:
— И ты, сокол, далеко залетел, птиц побиваючи, — до самого моря! Но не взлететь тебе снова в небо, не взлететь! Ибо навсегда подрезаны у тебя крылья! Подрезаны саблями поганых!..
Он не захотел видеть лебедей, не стал брать их с собой. Молча повернул коня и, ни на кого не глядя, поскакал назад.