Игорь только внешне казался спокойным и уверенным в себе. В действительности же у него на сердце бушевало смятение, а голова раскалывалась от тревожных мыслей и предчувствий. Одно понимал и знал твёрдо, что без боя с половцами, хотя бы короткой встречи с какой-либо, пусть даже и небольшой ордой, без победы над ней возвращаться с полпути домой — смерти подобно. Вся Русь станет смеяться над ним. А больше всего на свете он боялся насмешек, унижения. Его самолюбивая душа не вынесла бы такого бесчестия! Душа гордого Ольговича! Нет, лучше смерть, чем унижение! Смерть на людях, в бою — прекрасна!
Вместе с тем его глубоко потрясли суровые предостережения судьбы: сначала конь под ним подбился, а потом грозное небесное знамение, что являлось, как объяснил Славута, пророческим и фатальным для князей его рода.
Выходит, его подстерегает неведомая опасность! Смерть? Полон?
Ну что ж, он воин и давно привык к мысли, что когда-то сабля или стрела, боевой топор или копье могут не миновать и его, ведь он не в силах изменить свою судьбу!
Тревожные мысли и сомнения теснились в голове Игоря и причиняли душевные страдания. Но внешне князь казался спокойным, уверенным в себе, иногда даже улыбался и всё время находился впереди войска, ведя его всё дальше и дальше на восток. За два дня похода полки одолели расстояние от Донца до Оскола и, выйдя на Изюмскую сакму[95], достигли условленного места встречи. Всеволода всё ещё не было.
— Подождём, пока подойдёт мой брат, — сказал Игорь и разрешил остановиться на отдых.
Всеволод прибыл через два дня, приведя с собой две тысячи кметов-трубчевцев и курян. Это были отборные рослые воины, под стать своему князю, хорошо вооружённые и снаряжённые всем необходимым для дальнего похода.
На следующее утро объединённое войско северских князей под главенством Игоря круто повернуло вдоль Оскола на юг, к половецким степям. Затея Игоря представлялась ему хитрой и обещала несомненный успех. Князь решил ударить на половцев не в лоб — через Сулу, Псёл и Ворсклу, откуда Кончак, Кза и другие ханы могли ждать нападения русичей, а обойти их с тыла и нанести короткий, но сильный удар по их стойбищам и кочевьям там, где они никак не ждут — из-за Донца.
Путь лежал прямой — по Изюмской сакме на Сальницу, небольшую, но хорошо известную войсковому люду, купцам и путешественникам речку, впадающую как раз напротив Изюмского кургана в Донец. Там издавна существовал броди перевоз; там в прежние времена Владимир Мономах наголову разгромил сильные половецкие полки.
От нижнего Оскола Игорь послал Яня с отрядом сторожевых гридней вперёд, чтобы разведать брод через Донец и прилегающую к нему степь на половецкой стороне.
Вечером восьмого мая русичи подошли к Сальнице и стали на ночлег за холмом, который скрывал их от половецких наблюдателей, если бы они затаились на Изюмском кургане. Костров не разводили, шума не поднимали.
Весь день девятого мая войско отдыхало. И дружинники, и воины помылись в тёплой воде Сальницы и её мелких заводях, оделись перед предстоящими боями в чистые рубахи, подстригли волосы и бороды, починили одежду, обувь, сбрую. Молодые воины пасли на лугах коней. А возле походного шатра Игоря, что стоял на зелёном пригорке под тенистыми вербами, собрались бояре, воеводы да лепшие мужи на военный совет. Размышляли, как лучше и в каком порядке переходить Донец, куда направить первый удар — по побережью Донца на нижнее течение Тора, где кочевища Кончака, или за Сюурлием на верховья Тора. А может повернуть на запад, в тыл орельским половцам, и уже Муравским или Залозным шляхом напрямик, чтобы скоротать путь, вернуться домой?
Все сидели кружком. Просто на траве. Перед каждым на расстеленных рушниках — сухари, солонина, лук, чеснок, деревянные чаши с ключевой водой. Кашу или кулеш не варили, чтобы не выявить себя дымами костров.
Разговор шёл неторопливо. Каждый говорил то, что думал, помня при этом, что последнее слово всё равно останется за князем.
Воевода Ольстин Олексич, круглоголовый, черноволосый, с быстрыми, немного раскосыми глазами, которые он унаследовал от матери, сильно картавил:
— Княже, бгатья! А повегнем-ка на Огель да удагим тамошних половцев! Они нас не ждут, и мы их легко поколошматим, а оттуда нам пгямой путь домой — чегез Вогсклу и Псёл…
Тысяцкий Рагуил мыслил иначе.
— Чтобы ударить на орельских половцев, незачем было идти аж до Оскола, а повернуть бы вдоль Ворсклы на юг и Муравским шляхом дойти до Орели. По-моему, нам следует от Изюмского кургана идти прямо на Сюурлий, где весною пастбищ для коней и скотины невпроворот и где сейчас, наверняка, табуны, отары — и этим же Изюмским шляхом назад!
Молодые князья Святослав и Владимир, двоюродные братья, пошептались между собой, и слово сказал Святослав:
— Князья и старшие соратники, знающие люди говорят, что до Тора отсюда пятьдесят вёрст, а на Торе, как ведомо всем, кочевья и стойбище самого Кончака. Так почему же, если мы уже здесь, не погромить его?
Бояре зашумели, взвешивая, куда лучше направить удар. О грозном знамении, явившемся им на Донце, все словно позабыли, а если кто и помнил, то не решался вслух о нём говорить.
Молчали только князь Всеволод и боярин Славута. Всеволод знал, что вот-вот возвратится из разведки Янь и тогда станет ясно, что делать, куда идти, а до этого лучше других послушать — ведь среди многих мнений всегда можно услышать самые разумные. И потому Всеволод расстегнул рубаху и прислушивался к разговору, подставив грудь приятной прохладе, которую приносил с речки лёгкий ветерок. Славута сидел в сторонке под вербой и не вмешивался в споры, чувствуя себя лишь гостем в Игоревом войске. Если Игорь пожелает услышать его мнение, а не пожелать этого он не мог, тогда только он и скажет.
Игорь не заставил себя долго ждать. Выслушав всех, он повернулся к Славуте.
— А что ты скажешь, учитель?
Шум сразу улёгся. Славуту знали не только как княжеского наставника, когда тот был отроком, как великого книжника, но и как опытного воина, мудрого советчика и ещё более как прославленного певца.
Славута встал, чтобы все его услышали, расправил седую бороду.
— Моя дума такая. Чтобы зарываться глубоко в Половецкую степь, сил у нас недостаточно. Поэтому только быстрота и неожиданность удара могут привести нас к успеху. Я знаю, что отсюда верстах в тридцати, между речками Сюурлием и Каялой, есть хорошие выпасы и места для кочевий. Не думаю, чтобы этой весной там никого не было. Наверняка там стоят вежи какой-либо большой орды. Если нам удастся незаметно подойти к ней, то мы возьмём немалый полон, захватим коней, скотину и быстро вернёмся назад.
— Как же это совершить?
— Туда нужно идти не днём, а ночью, чтобы мы свалились на половцев, как снег среди лета!
— Ночью? По чужой земле? — послышались тревожные голоса.
Славута развёл руками.
— Я ведь говорил, что знаю эти места, как свои пять пальцев. Я проведу вас туда даже с завязанными глазами. Мы пойдём вдоль речки Ташлык, то есть Каменки по-нашему, и у нас будет вдоволь воды. У нас есть время покормить коней теми запасами овса, что у нас остались, и утром, со свежими силами, нагрянем на кочевья по обеим берегам Сюурлия! Если нам посчастливится днём разбить половцев, то мы ночью вернёмся снова сюда, за Донец, и нам отсюда откроется безопасная дорога на Русь!..
Вдоль Сальницы в сопровождении нескольких всадников мчался Янь Рагуилович. Ветер трепал его золотисто-пшеничные кудри.
Оставив своих спутников на берегу реки, он быстро поднялся по склону к княжескому шатру. Бояре и воеводы расступились, пропуская его в центр круга.
Игорь шагнул навстречу.
— Ну, что? С чем приехал? — спросил нетерпеливо.
Янь был усталым и неожиданно для всех серьёзным.
— Княже, мы далече проехали по степи. Сначала никого не встретили и уже думали возвращаться назад, как вдруг, выглянув из-за холма, я увидел половецких ратников с оружием — они объезжали, как сторожа, всю округу…
— Заметили вас?
— Нет! Но мне показалось, что они чем-то встревожены и ведут неослабную охрану шляхов…
— Неужели пронюхали что-то про нас?
Янь пожал плечами.
— Княже, или нужно быстро ехать туда и напасть на них, либо поворачивать к дому. По всему видать, пожалуй, не наше ещё время!
Игорь выпрямился, обвёл быстрым взглядом князей и гордо заявил:
— Если мы вернёмся домой не сражаясь, то срам нам будет паче смерти! А сейчас, как Бог даст! Поднимайте людей и переводите на ту сторону! Чтобы дотемна быть нам всем по ту сторону высокой гряды.
Войско Игоря переправилось через Донец на половецкий берег и по крутой тропе поднялось на высокую Изюмскую гору, в зарослях её пологого спуска дождалось вечера, после чего двинулось в степь. Впереди — сторожевые, за ними — передовой полк князя Святослава, потом — головной полк Игоря, куда входили его дружина и дружина Всеволода, а ещё дальше растянулось прикрытие.
Продвигались по чужой земле осторожно, не торопясь. Боялись гулким топотом копыт преждевременно себя обнаружить.
Степь жила своей обычной извечной жизнью. Густо пахло полынью и чабрецом, на все лады стрекотали, заливались сверчки. Издалека доносился протяжный волчий вой, прерывисто лаяли вышедшие на ночную охоту дикие собаки и лисы. Из-под конских копыт то и дело вспархивали испуганные птицы. А с высокого тёмного неба тихо улыбались звезды, своими мерцающими лучами скупо освещая воинам путь в чужую неведомую страну.
Когда войско миновало широкую долину и за холмом начало поворачивать на юго-восток, Игорь остановился и оглянулся.
Позади, закрывая полнеба, темнела мрачная Изюмская гора.
У Игоря перехватило дыхание. От неясного тревожного предчувствия сжалось сердце. Там, за горой осталась родная сторона, милая сердцу зелёная Северщина. Осталось все, что он любил — раздольные поля и дремучие леса, шумливые города и тихие села, полноводные реки и озера, знакомые стежки-дорожки, по которым ходил тридцать и четыре года, нежно-тихая синеокая жена Ярославна, маленькие сыновья и крохотная дочурка… Вернётся ли он к ним? Или сложит голову в этой недоброй полынной степи?
Из его груди вырвался невольный, подобный стону вздох, а с губ:
— О Русская земля! Ты уже за грядой еси![96]
Всем, кто окружал князя и кто услышал как эти слова произнесены, стало не по себе, даже жутко. Кто-то, как и князь, тяжело вздохнул, кто-то перекрестился, у кого-то невольно в глазах блеснули в лучах звёзд слезы. А над войском, перелетая от уст к устам, пронёсся шелест тысячекратным эхом:
— О Русская земля, уже ты за горою! Уже ты за горою!..
Тяжело, как тяжело расставаться с родною землёй, когда надолго отправляешься в чужие края! А ещё тяжелее, когда идёшь на войну и неизвестно, вернёшься ли!..
Вскоре показалась небольшая степная речка Ташлык. По её долине войско пошло вперёд — навстречу течению. В полночь сделали привал — напоили коней, немного отдохнули, а потом, по знаку Игоря, двинулись дальше. В глубину Половецкой степи.
Перед утром остановились ещё на один привал. На этот раз длительный. Воины покормили коней овсом, что оставался в дорожных саквах и который берегли на такой случай, попасли их, напоили вволю, сами подкрепились и улеглись хотя бы немного поспать. Но мало кто уснул. С восходом солнца все были на ногах. Игорь приказал раздать тяжёлое военное снаряжение, которое везли на запасных да сумных конях — латы, кольчуги, шлемы, щиты, луки, колчаны со стрелами, поручи и поножи, так как предполагал скорую встречу с половцами.
Теперь дружины выстроились так, чтобы сразу можно было перестроиться в боевой порядок. Продвигались от Каменки до Сюурлия — десять вёрст — не спеша, выслав вперёд и на оба крыла усиленную сторожу.
Прекрасное зрелище представляло собою в эти утренние часы 10 мая 1185 года, в пятницу, войско Игоря! Шло оно сомкнутым строем, плотно, по восемь всадников в ряду. Растянулось на такое расстояние, сколько глаз мог охватить. На левой руке каждого всадника — русский червлёный щит, и издали казалось, что из края в край широкое Половецкое поле перегорожено этими червлёными щитами, которые в лучах утреннего низкого солнца представлялись единым багряным стягом. На серебристых шестах реяли над войском яркие Игоревы хоругви, развевались знамёна других князей, трепетали на ветру треугольнички флажков на копьях старших дружинников. Поблёскивала конская сбруя, сверкали стальные латы, ослепительно горели на солнце золотые княжеские шлемы. Ласкали и радовали взгляд кони, подобранные по масти — вороные, серые, гнедые, белые, карие, соловые… Но всё же основным, главным цветом, бросающимся в глаза, был багряный цвет русских щитов — они, как мечом, разделили, перегородили пополам зелёную весеннюю степь.
Глаза Игоря блестели восторгом. Он оглянулся и воскликнул:
— Славута, погляди! Какое войско идёт! Какие соколы!
Войско шло бодро, с гордостью — и вправду было чем любоваться.
В пору ранней обедни[97] прискакали сторожевые.
— Княже! За речкой — половцы! Выстраиваются поспешно! А вдали, за ними, вежи с жёнами и детьми! А ещё дальше — стада, отары!
Игорь собрал князей и воевод.
— Братья, вот и встретились мы с кочевниками. Видимо, для них это неожиданность. Выстраивайте полки к бою! Я со своим полком стану посереди, по правую руку от меня — брат мой Всеволод, по левую — Святослав. Перед Святославом станет Владимир, а перед Всеволодом займут место ковуи. Вперёд выведем от всех князей лучших стрельцов, чтобы завязали бой.
На ходу перестраиваясь в боевые порядки, шесть полков Игоря быстро пошли низиной на сближение с противником.
Игорь выехал на возвышенность, откуда открывался вид на широкую долину половецкой речки Суурлык[98], название которой русские воины переиначили на свой лад — Сюурлий. Так было легче произносить. За речкой, на противоположном пологом берегу, гарцевали на конях половецкие лучники, подальше за ними стояли неровными рядами полки, собранные, видимо, в большой спешке — строй их колебался, ломаясь, а ещё дальше, в поле темнели вежи — юрты на возах, суетились женщины и дети, сгоняли стада и отары.
Игорь вздыбил горячего коня, указал мечом на реку.
— Братья, этого мы и искали! Ну, ударим-ко!
Сначала стрельцы, затем полки Святослава и Владимира и ковуи помчались к берегу. Половецкие лучники выпустили в них через реку по стреле, не причинив, однако, никому вреда, а потом, увидев, что русские полки с ходу пошли в наступление, повернули назад и поскакали к своим.
Здесь, на поле за Сюурлием, завязался короткий, но горячий бой. В атаку пошли четыре полка, составлявшие по численности более половины всего войска. Игорь и Всеволод медленно шли позади, готовые в случае надобности оказать нужную помощь.
Выпустив рой стрел, русские лучники обнажили мечи, сомкнули ряды и с криками побежали на половцев. Владимир поспешил за ними. Святослав начал теснить правое крыло противника, ковуи налегли на левое.
Половцы приняли удар, стараясь прикрыть свои вежи с семьями, но сразу же были сбиты с места и покатились назад. Охваченные страхом, поняв, что удержаться не удастся, они проскочили мимо веж, не останавливаясь и оставляя своих родных со всем добром на произвол судьбы. Три русских полка — Святослава, Владимира и Ольстина Олексича — рубили их, брали в полон, а потом рассыпались по полю, захватывая вежи с молодыми половчанками и жёнами половцев, а также одежды, золото, серебро, узорочье, и не останавливаясь, кинулись дальше — преследовать ворога, поспешно отступающего к Донцу и верховьям Каялы.
Игорь въехал в разгромленное половецкое стойбище. Здесь верещали дети, голосили женщины, стонали раненые. Проворные воины собирали в гурты стада и отары.
Бояре поднесли Игорю ханский бунчук — посеребрённое копье, к которому был прикреплён длинный пушистый конский хвост, и белую хоругвь с нарисованным на ней страшным драконом-змием, извергающим огонь из разинутой пасти.
— Это тебе, княже, — сказал Рагуил. — Захватили возле ханской вежи… Оказывается, мы попотрошили самого хана Кзу!
— Пускай знает, старый разбойник, как нападать на наши села и города! Пусть почувствует на собственной шкуре силу русского меча! — шумели бояре.
Игорь был радостен и счастлив. Победа! Достиг, чего хотел, — напился шеломом из великого Дона, победил самого хана Кзу и взял полон.
— Забирайте самое ценное — и поспешим отсюда! Здесь нет пастбища для коней и скота, ибо всё вытоптано, вскоре дышать станет нечем из-за трупного духа! Пойдём до условленного места, дождёмся наших — и двинемся в обратный путь.
Славута наклонился к плечу Игоря.
— Может, послать гонцов вслед за князьями, чтобы сразу возвращались?
Игорь, радостно возбуждённый победой, хмельной от неё, беспечно ответил:
— Сами вернутся, не дети… Пускай малость потешатся!
В нескольких верстах от места боя нашли красивое поле и стали табором. Полон поставили под охраной в середине, коней и скот пустили пастись.
Проходил час за часом. Время приближалось к обеду. Полки Святослава, Владимира и Ольстина Олексича почему-то не возвращались.
Игорь начал нетерпеливо поглядывать на солнце. И почему задерживаются?
Славута волновался ещё больше.
— Напрасно ты отпустил их от себя, княже. Сразу после боя нужно было выступать назад.
К вечеру были бы на Сальнице. А теперь уже степь зашевелилась.
— Ну, не так скоро соберёт свои орды Кончак! — ответил Игорь. — Пока-то гонцы домчатся до Орели да Самары, до Днепра да Поморья, пока тамошние ханы соберут своих людей, не один день пройдёт…
— Несерьёзно речёшь, княже!
Игорь промолчал. Ему и самому было тревожно.
Перед вечером вернулись ковуи. За ними прибыл полк Владимира и лишь перед самыми сумерками в табор медленно вошёл перегруженный полоном и другой добычей полк Святослава.
Добыча у всех была большой, и молодые князья радовались, как дети.
— Я погромил Сугревское городище и захватил почти тысячу полонянников, — хвалился Владимир.
— А мы набрали столько паволок[99] да дорогих оксамито[100], что на всё остальное и смотреть уже не хотели! Покрывалами и кожухами болота по топким местам мостили, когда возвращались из-под Шаруканя! — вторил ему Святослав.
Немногословный, сдержанный Ольстин Олексич не проявлял восторг так громко, но по глазам было видно, что и он тоже доволен и победой и добычей.
— Добге мы их потгепали! — сказал коротко.
— Это Бог силою своей потрепал ворогов наших, а на нас возложил честь и славу! — изрёк Игорь, искоса глянув на Славуту, как бы приглашая его прислушаться к тому, что скажет дальше. — Но мы пока что сделали только полдела, братья. Вторая половина дела впереди… Вы сами видели, что на Сюурлее перед нами стояли малые силы половецкие. Но завтра их будет целая тьма!
Поэтому не будем мешкать и ждать, пока они подойдут, а ныне же снимемся с места и пойдём через ночь! А если кто из половцев завтра нагрянет сюда, то не все погонятся за нами, а только те, у кого сильные кони. Значит, силы их значительно уменьшатся, и нам тогда — как Бог даст! Будем биться!
Славута слушал внимательно и в знак согласия кивал головой. Это были разумные мысли. Цель похода достигнута — итак, не задерживаясь, назад! Чтобы не стряслось беды!
Но тут вскинулся Святослав, взмолился:
— Стрый, далеко я гонялся за половцами, и кони мои не выдержат ещё одного ночного перехода! Это же непосильно для них — ночь, день и снова ночь! Они и так падают с ног!
— Возьмёшь половецких коней, княже, — сказал Славута. — Много их у нас…
— Пока мы их в темноте отловим, пока переседлаем, так и светать начнёт… Да и люди устали! Не выдержат! — И Святослав обратился к Всеволоду: — Скажи им, стрый! Мы же свалимся по дороге! Отстанем!
Всеволод поддержал Святослава.
— Игорь, нужно дать и людям, и коням отдых. Весенняя ночь коротка — не успеют половцы за одну ночь приспеть сюда! А мы тем временем отдохнём и на заре со свежими силами — в путь!
Игорь колебался и молчал, поглядывая поочерёдно то на Всеволода, то на Святослава, то на Ольстина, то на Владимира.
Решение в пользу Святослава помог принять Ольстин Олексич.
— Княже, кони и впгавду стомились… Люди тоже…
Игорь продолжал думать, глядя как гаснут малиновые угли костра. Потом кивнул головой и тихо произнёс:
Ладно. Ставьте сторожевых, отдыхайте. С зарею — в путь!
А хан Кончак всю ночь не спал. Узнав в полдень о неожиданном нападении урусов, он сначала удивился, не понимая, как они могли незамеченными пройти от Ворсклы до самого Суурлыка, а потом, не найдя объяснения этому, удовлетворённо потёр руки, подумав: «На ловца и зверь бежит! Ну, Святослав, теперь ты мой! Сам лезешь в расставленные мною тенета!»
У него не было ни малейшего сомнения, что на Суурлык пришёл сам Святослав Киевский с братией. Ещё две недели назад с Роси возвратился Джабай и привёз от Аяпа необычайно важное известие о том, что Святослав задумал большой поход на Дон и сейчас поплыл собирать войско!
«Быстро же ты его утратишь, Святослав! — злорадно усмехнулся тогда Кончак. — Узнав твои намерения, я нанесу тебе предупреждающий удар!»
Однако он скоро передумал. Для чего тащиться до самого Киева, когда урусы сами идут в руки? Не лучше ли приготовить Святославу западню здесь, на Половецкой земле?
Эта мысль ему понравилась. Зная со слов Аяпа, куда и какими силами ударит Святослав, он решил ждать его прихода дома, на Торе. Сюда и в ближайшие окрестные степи он сразу же созвал орельских и приморских ханов, которые и прибыли со своими ордами. Примчались даже Кулобичи из далёкой Куль-Обы! Есть чем встретить заносчивого Ольговича! Будет кому отплатить за Кобяка с сородичами и за недавний хорольский позор! Все силы Дешт-и-Кипчака стянуты в один кулак!
«Теперь берегись, Святослав! Теперь тебе не уйти!»
После полудня примчался к нему хан Кза. Качаясь, как пьяный, ввалился в юрту, в изнеможении опустился на подушку для сиденья, протянул в мольбе руки. На морщинистом, исклёванном оспой лице грязные потоки пота, редкие седые волосы слиплись прядями.
Кончак уже знал, с чем прибыл Кза, и в душе злорадствуя, молча ждал, что скажет хан-соперник.
Кза одним духом выпил чашку холодного кумыса, начал хрипло:
— Хан! — и тут же поправился: — Великий хан! Проклятые урусы захватили мои вежи и мои табуны! Полонили всех женщин и детей моего рода! Я едва успел вывести войско из-под удара! Что мне делать? О, я несчастный! Скажи, что мне делать?
Кончак с трудом сдержал свою радость, волною распиравшую грудь. Кза, тот самый Кза, который всегда стоял на его пути, который не признавал за ним права верховной власти над Дешт-и-Кипчаком, вот только что сам назвал его великим ханом! Как своенравна судьба! Враги сами своими руками очищают ему путь к полной власти! Сначала урусы прибрали Кобяка, хитрого и могущественного Кобяка, который хотел единолично править Степью, а теперь поставили перед ним на колени сильного и гордого Кзу!
Но хитрый Кончак ни единым словом, ни единым жестом не выдал своих чувств. Наоборот, наклонился и обнял Кзу за плечи, подбодрил:
— Не тужи, хан! Ты сохранил войско, а пока при тебе войско, ты — хан! Жён твоих и детей вызволим! И стада твои никуда не денутся! Уже завтра Святослав расплатится с тобой за оскорбление сполна!
— Какой Святослав? — удивился Кза. — Киевский? Я его там не видал… Над полками развевались стяги Игоря Северского…
— Игоря Северского? Так и он тут, мой сват? Пай-пай! — Кончак подбоченился. — Узнаю горячего Ольговича! Видно напросился, чтобы Святослав дозволил идти в голове… Вот он и потрепал тебя хорошенько!
Кончак всё же не удержался, чтобы не уязвить хана-недруга.
Кза вскочил на ноги. Слова Кончака больно задели его.
— Я отомщу ему!
— Мы отомстим! Мы! Вместе! И не только ему, а всем князьям, и прежде всего Святославу! — зло кинул Кончак и взял Кзу за плечи. — Настало наше время, хан! Вокруг меня ныне собралась вся степь Половецкая! Я приготовил Святославу крепкую петлю, и он уже всунул в неё голову! Осталось затянуть!.. Если мы погромим урусов здесь, тогда никакая сила не остановит нас в нашем походе на Русь! Ты понимаешь, что это означает?
Кза, конечно же понимал: Русь останется без защиты. Но он также понимал и то, что эта победа неизмеримо усилит власть Кончака над Степью. Если бы Кза не думал о вызволении своих родичей из уруского полона, он и пальцем не шевельнул бы, чтобы помочь Кончаку. Но что теперь делать — нужно!
— Мы разгромим их! — отозвался мрачно.
Кончак тряхнул его за плечи.
— Кза, помоги мне! Кза! Пусть твои лазутчики следят за каждым шагом Игоря и обо всем сообщают мне! Это хорошо, что он оторвался от Святослава. Мы погромим сначала Игоря, завтра погромим. А потом сообща навалимся на Святослава с князьями… Кза!
Кза вышел, а Кончак хлопнул в ладони и властно кинул молодому скуластому нукеру[101], что заглянул в юрту:
— Коня мне!
Чутко дремлет в поле Игорево войско. Далеко залетело от дома. Сонная ночь зависла над ним тёмным шатром половецкой степи. Только изредка кто-нибудь хрипло пробормочет во сне или всхрапнёт встревоженно конь, касаясь в траве мягкими чувствительными губами чего-то гадкого, мерзкого — слизняка или холодной луговой лягушки.
На востоке едва-едва зарделся край неба. Кровавый рассвет предвещает начало дня. Из широкой долины Сюурлия потянуло туманной прохладой и терпким запахом аира.
Славута приподнял голову, открыл глаза. Прислушался… Что его разбудило? То ли комары, то ли где-то в норе встревожилось гнездо степных шмелей? То ли…
Он наклонился, припал ухом к земле. Замер. Нет, не комары это и не шмели… Гудит земля. Степь гудит от тысяч конских копыт! И доносится этот гул со всех сторон!
Куда и сон девался.
Славута кинулся к Игорю — тот спал неподалёку на мягкой половецкой кошме — затормошил сильно.
— Княже, вставай!
Игорь протёр глаза.
— Что? Уже пора?
— Половцы!
Игорь подскочил.
— Не может быть! Откуда?
— Идут — и от моря[102], и от Дона, и со всех сторон. Сам послушай!
Игорь лёг на землю.
— Ну, что? — заторопил его Славута.
— Ты не ошибся, учитель… Верно, кони копытами бьют. Земля гудит, как перед грозой! Окружают нас поганые со всех сторон! Ну и кутерьма поднимется утром!..
Славута сокрушённо покачал головой.
— Если б только кутерьма…
— Ты думаешь будет хуже? Что же нам делать?
— Прежде всего будить людей, готовиться к бою, а потом всеми силами пробиваться к Донцу!.. Только теперь уже не до Сальницы — туда далеко, а к ближайшему берегу, напрямик. Здесь всего семь-восемь вёрст… И броды есть… Нам бы только добраться до реки — там леса, они нас спрячут, прикроют, да и половцам негде будет развернуться…
Игорь начал будить брата Всеволода и сына Владимира.
Прискакала сторожа, сообщила:
— В степи показались половецкие всадники.
Вскоре весь табор зашевелился, загудел. Одно слово — половцы! — мгновенно подняло всех на ноги, даже тех, кому сон милее всего на свете. Ещё толком никто ничего не знал — где половцы, сколько их, но тревога уже охватила людей, заставила молча, без промедления разобрать оружие, выстроиться в своих дружинах, стягах, полках. Полон с вежами поставили посреди, усилили охрану. Ждан подвёл Игорю Воронца.
Прошло немного времени. Небо посветлело, поднялось. Погасли звезды. Над степью занимался новый день — суббота, 11 мая 1185 года. Скользили с холма и таяли в долине клочья серого тумана.
И когда посветлело настолько, что стал проглядываться горизонт, все — и князья, и бояре, и дружинники, и пешие воины замолкли, онемели, потрясённые, как громом поражённые, не в силах вымолвить ни слова. Со всех сторон — куда ни глянь — к ним приближались густые, непроглядные как лес, половецкие орды! Тёмными тучами обложили они войско Игоря, подходя всё ближе и ближе. Развевались вдалеке половецкие стяги, болтались на длинных шестах пышные конские хвосты — бунчуки, в небо поднимались столбы рыжей степной пыли. И не знали русские князья, кому против кого выступать.
— Боже! — только и смог вымолвить Игорь бледнея.
А Всеволод в возбуждении выругался:
— Проклятье и гром на мою голову! Каким же я был недоумком вчера, когда не послушался тебя, брат!
У Святослава в лице ни кровинки, тонкие губы сжаты. Ведь это он во всем виноват! Он погнался за половцами дальше других, он позднее всех возвратился и, главное, настоял, чтобы ночевать в этом проклятом поле Половецком!.. Сейчас он готов положить голову под меч, только бы вернуть прошлый вечер и исправить свою ошибку!
Все долго молчали. И тишина эта нещадно давила и угнетала.
А земля гудела, стонала… И половцы всё ближе, ближе!
Немало лет прошумело над головой Славуты, не раз и не два глядел он смерти в глаза во многих боях — казалось бы пора и привыкнуть к опасностям, но и он, когда увидел эту зловещую тёмную тучу, что обступала войско Игоря, содрогнулся и почувствовал, как по сердцу повеяло зимней стужей.
Такого ему ещё не доводилось видеть! Быть грому великому! Идти дождю стрелами калёными с Дона великого!
Первым опомнился Игорь. Приструнив серебряными шпорами Воронца, поднялся на стременах, поднял руку и громко крикнул на всё поле:
— Братья и дружина! Судьба послала нам тяжкое испытание, а меня покарала за то, что я пренебрёг суровым знамением! Как видно теперь — собрали мы против себя всю землю Половецкую! Бой будет жестокий — не на жизнь, а на смерть. И не на кого нам надеяться — только на самих себя! Так встретим же смело ворога! Лучше костьми лечь, чем бесчестьем себя обесславить! Пусть лучше хищные птицы и звери дикие тела наши растерзают, чем осрамим мы землю Русскую!.. Станем, братья, в круг! В таком порядке: я впереди, слева от меня — Святослав, за ним — Владимир, потом Ольстин с ковуями и, наконец, по правую руку от меня — Всеволод! И станем, сдерживая ворога со всех сторон, пробиваться к Донцу! Тут недалеко! Только там, на Донце, в тёмном лесу, наше спасение! Там путь на Русскую землю!
Полки быстро выстроились в боевой порядок, давно испытанный для круговой обороны. Передний ряд закрылся стеною щитов, выставив в сторону врага частокол длинных копий. Внутренние ряды приготовили луки и стрелы. В середину поставили половецкие возы с ранеными, усилили охрану возле полона и стада.
Крепкий получился орешек — полк Игоря, опоясанный непробиваемой стеною червлёных щитов, ощетинившийся остриями копий и смертоносными стрелами, защищённый прочными латами, кольчугами и шлемами! Нелегко его раскусить — даже Кончаку со всеми его ордами!
Игорь со своей дружиной, закованной в доспехи, стал на стороне войска, обращённой к реке. Именно здесь и именно он должен был прорвать вражий заслон и вывести всех к Донцу.
Половцы остановились на расстоянии полёта стрелы, заполняя в своих рядах прогалины, окружали северян плотно со всех сторон. И русские князья, и воеводы пребывали в необычном удивлении: как сумел Кончак за одну ночь собрать всю силу половецкую?
Рядом с Игорем стали Славута, Ждан и Янь. Игорь взял Славуту за руку.
— Учитель, прошу тебя, выйди из ряда. Не по твоим летам это дело. Займись ранеными — их будет сегодня немало!
Славута хотел возразить, но Игорь нахмурил брови.
— Не нужно! Раненых будет невпроворот — кто поможет им лучше, чем ты? А если меня поранят или Всеволода, или Владимира?…
— Бог с тобой, Игорь! Что ты говоришь? Перед боем?
— Всё может быть: война; и ты это сам знаешь!
Старый боярин склонил голову, поцеловал князя в плечо.
— Ладно. Иду.
Здесь они и расстались: Славута поехал к веткам, а Игорь вернулся в свой полк. Ждан снял с него золотой княжеский шлем, очень заметную Цель для вражьих лучников и копейщиков, подал обычный шлем гридня.
Из-за горизонта медленно появлялся кровавый край солнца.
Битва началась внезапно, сразу по всему полю. На половецкой стороне раздался чей-то громкий гортанный крик, Игорю показалось, что это, голос Кончака, и тысячи и тысячи половецких стрел тучей взметнулись в малиново-голубое рассветное небо и сплошным дождём полились на полки Игоря.
Упали первые убитые, застонали раненые, вырвались и понеслись испуганные кони, что остались без всадников.
В ответ запели песню смерти северянские стрелы и вырвали из половецких полков немало черноглазых молодых всадников.
Стрелы сыпались беспрерывно, стучали, как град о шлемы, латы и кольчуги, о щиты и о железные накладки конских попон, выбивая из рядов то одного, то другого воина или коня.
Видимо Кончак, используя численное превосходство, решил пока что не вступать в рукопашный бой, а стрелами лучников обескровить русское войско.
Игорь это сразу понял, выхватил меч и поднял коня на дыбы.
— Вперёд, русичи! Вперёд! За мной, братья!
Гридни-копейщики опустили наперевес крепкие длинные копья и, набирая разгон, понеслись на половцев. За ними мчались мечники, а потом уже лучники, на ходу выпуская рои стрел, прикрывая тем самым передние ряды нападающих.
Удар был ужасным. Над полем навис грохот — это копья русичей встретились с половецкими щитами и будто гром грянул над самой головой. Зазвенели, зазвякали друг о друга русские мечи и половецкие сабли; заржали, вздыбливаясь и оскаливая зубы, обезумевшие кони; тысячи глоток) воинов кричали в боевом неистовстве.
Передние ряды половцев были враз смяты, сокрушены, повергнуты на землю. Задние тоже дрогнули и под натиском панцирных всадников Игоря начали отступать в степь.
Игорь подбадривал своих:
— Вперёд, братья! Ещё удар — и прорвём ворожье кольцо! Сильней нападайте! Смелее! А за нами прорвутся все!
Он бился в первых лавах, и его прямой обоюдоострый меч рубил без отдыха. Воронец грудью, прикрытой кольчужной сеткой, расталкивал низкорослых коней степняков, копытами вдавливал в землю тела раненых или выбитых из седла половецких воинов. Рядом с князем рубились сильнейшие северские витязи. Они глубоко врезались в плотные ряды ордынцев — уже совсем недалеко виднелась голая степь. А там где-то и Донец с его спасительными для русского войска зарослями и лесами.
Ни на шаг не отставали от князя Янь Рагуилович и Ждан. Как всегда радостно улыбающийся, бесшабашный удалой Янь кидался наперерез степнякам, готовым сцепиться с князем, и страшным ударом меча обрывал их дорогу жизни. Ждан вёл в поводу запасного коня — на случай, если Воронец под князем упадёт или будет ранен, а длинным копьём не менее успешно, чем Янь, защищал князя со своей стороны.
До открытого поля оставалось совсем недалеко.
— Ещё малость, братья! Ещё поднатужимся — и перед нами свободная дорога на Донец! — прокричал Игорь. — Вперёд, братья!
Но половцы тоже поняли, к чему стремятся русичи, и прилагали все усилия, чтобы остановить их боевой порыв. Сюда уже торопились свежие половецкие отряды. Придя в себя от неожиданного сильного удара Игорева полка, который расколол вражеский строй и глубоко вошёл в него, батыры Кончака с обеих сторон начали вновь осыпать русичей стрелами.
От них сразу упали десятки новгородцев.
Игорь поднял щит над собой, чтобы защититься, и вдруг почувствовал острую боль в шуйце[103]. Стрела влетела в широкий рукав кольчуги, найдя единственное незащищённое место между кольчугой и поручью, и пронзила руку насквозь.
Щит упал на землю. Игорь покачнулся.
— Княже, что? — вскрикнул испуганно Ждан. — Ранен?
Игорь побледнел. На гриву коня брызнула кровь.
Ждан схватил поводья Воронца, развернул его назад.
— Князя ранило! Прикройте его!
Янь прикрыл Игоря своим щитом, дружинники сомкнули ряды позади него, начали медленно отступать под роем стрел.
Замешательство в рядах русичей не осталось незамеченным половцами, и они усилили обстрел.
Игорь от боли и досады сжал зубы. Вот несчастье! Всё утрачено! А ведь так недалеко было до прорыва!
Стрела терзала рану, жгла огнём. А голову сверлила мысль: «Вот когда дало себя знать знамение! Несчастливая доля Ольговичей не миновала и меня!»
— Не отступайте, братья! Не отступайте! Я сейчас вернусь с подмогой! — крикнул он воинам, которые дрогнули и ослабили напор.
Но известие о ранении Игоря стремительно разнеслось по войску и породило уныние. Только началась битва — и уже ранен князь! Как же теперь без него в такое время?!
— Рагуил, возглавь полк! Не отступай, пробивайся дальше вперёд! Мне перевяжут рану и я вернусь! — крикнул он тысяцкому, а Ждану и Яню сказал: — Ведите меня к Славуте.
Посреди лагеря, на половецких возах, застеленных никому теперь ненужными шелками и бархатами, лежали раненые. Одни стонали, другие просили пить. Возле них хлопотали знахари и костоправы — вытягивали из ран стрелы, останавливали кровь, составляли и закрепляли сломанные кости, накладывали повязки.
Славута уже слышал о ранении Игоря и бежал ему навстречу.
— Стрела? Снимайте быстрее с коня!
Игорь сел на ближайший воз. Славута осторожно поднял тяжёлый рукав кольчуги, отломил наконечник стрелы и вытянул из раны древко. Потом снял поручи, закатил рукава кольчуги и рубахи, обнажил рану.
— Ну, что? — спросил Игорь, морщась от боли.
— Благодари судьбу, кость цела, — обрадовался Славута. — А рана, хотя и болезненная, не страшна. Вот мы тебе завяжем её — и сразу станет легче.
Он достал из торбочки свёрток чистого выбеленного полотна, отрезал нужной длины кусок, один конец густо смазал мазью, что пахла мёдом и чистотелом, и перевязал рану. Потом подвязал руку перед грудью.
Игорь сразу спрыгнул с воза.
— Куда? — оторопел Славута.
— Как это куда? — удивился князь и здоровой рукой указал в ту сторону, где ревела, бурлила, бесновалась битва. — Туда!
— С одной рукой? Ты же ранен!
— Ну и что? Моё место там! — Игорь повернулся к своим молодым спутникам: — Помогите мне сесть на коня!
Те переглянулись. Как помочь? Не поднимать же князя на руках.
Тогда Ждан опустился на колено, наклонил плечи, Янь наклонился рядом с Воронцом, и Игорь по их спинам поднялся и сел в седло.
Его увидели воины, и из сотен глоток вырвался радостный клич:
Князь Игорь жив! Князь Игорь с нами! Братья, вперёд!
Ужасно долгим и тяжким оказался тот субботний день для войска Игоря. Против восьми тысяч русских воинов билось не менее двадцати пяти, а то и тридцати тысяч степняков, и к ним всё прибывала и прибывала подмога.
С полудня начала донимать жара. Хотя стояла только первая половина мая, солнце пекло немилосердно, по-летнему. Металлические шлемы, кольчуги и латы нагревались так, что казалось, плесни на них воды — зашипит, испаряясь. Сухая земля под копытами вздымалась едкой пылью, забивала горло, нос, а пот, смешанный с нею, выедал глаза.
Хотя с утра никто не поел, было не до еды, зато всё сильнее донимала жажда. И люди, и кони изнемогали без воды… А её не было!.. Воды! Воды! За единый глоток каждый без раздумий отдал бы всю вчерашнюю добычу!
Сколько раз Игорь кидал свои дружины в атаку на север, в ту сторону, где открывался ближайший путь к Донцу. В кольчугах и латах, с копьями наперевес бесстрашно пробивались русские витязи в самую гущу половецких полков — кололи, рассекали мечами, били боевыми топорами и булавами, топтали конями, арканили и стягивали с седел… В упорном бою продвинулись далеко в степь, но до Донца пробиться так и не сумели. На их пути становились всё новые и новые свежие отряды половецких всадников и, казалось, не будет им ни конца, ни края.
Наивысшего напряжения битва достигла во второй половине дня, перед вечером.
Отразив все попытки русичей прорваться к Донцу, Кончак понял, что чаша весов склонилась в его сторону и ключи от победы оказались в его руках. Он усилил натиск с севера, со стороны Донца, с запада и юга, от Суурлыка, оставив едва прикрытым небольшим заслоном путь на восток. Противнику ничего другого не оставалось, как отходить к небольшой — протяжённостью всего в восемь или девять вёрст — речке Каяле, протекающей с севера на юг в глубокой долине с крутыми берегами и впадающей в Суурлык неподалёку от большого озера. Кончак уже знал, что вместо Святослава Киевского с объединёнными силами всей Русской земли, он совсем неожиданно для себя встретил лишь войско Игоря с родичами.
И, злорадствуя, воскликнул:
— Зарвался, Игорь! Хотя и смелый ты, хотя и опытный воин, а сейчас зарвался! Легкомысленно пренебрёг опасностью, ожидающей тебя! Вот тут мы тебя и прихлопнем! Вот тут, на Суурлыке или на Каяле и наступит тебе конец! Ой-бой!
Вымотав силы русичей беспрерывными обстрелами из луков, кратковременными, но острыми и кровопролитными наскоками, а особенно тем, что заставил их изнывать от жары и жажды, Кончак перед вечером кинул все силы в атаку.
И снова знойное небо потемнело от половецких стрел. Снова зазвенели сабли, закричали воины, заржали кони, застонали раненые. Шум, треск, гам, скрежет, топот, крики поднялись над кровавым побоищем и не утихали ни на миг.
С горящим взглядом и запёкшимися от жажды губами, с окровавленной повязкой на руке Игорь вихрем носился по полю, воодушевляя воинов. Мчался от Святослава к Владимиру, от ковуев к Всеволоду, а потом к пешим новгород-северцам — призывал держаться, изо всех сил пробиваться к Донцу. Он поднимал боевой дух и добрым словом, и помогая мечом, а главное, одним своим появлением в самой гуще боя.
— Игорь здесь! Игорь с нами! — прокатывалось по рядам, и воины с новой силой бросались в бой, забывая о том, что вот уже который час бьются они без еды и питья, что нещадно печёт их солнце и обжигает сухой степной ветер, что кони едва держатся на ногах от усталости и жажды, что будущее им неведомо. Смерть? Полон?
Вечер принёс прохладу, но не дал отдыха. Бой продолжался. Когда стало невыносимо тяжко, примчался Ольстин Олексич и Рагуил с несколькими воеводами.
— Княже, всем нам теперь конец! И воины, и ковуи, и витязи, и все бгатья погибнут здесь! — взволнованно картавил Ольстин. — Нужно бежать!
— Как это — бежать?… — не понял Игорь.
— Ночью с небольшой дружиной можно пробиться, княже, — начал объяснять Рагуил. — Пересядем на подменных коней, найдём прогалину на стыке половецких отрядов — и пробьёмся!
— А пешие воины из черных людей? А воины, у которых нет подменных коней? Как же они? Оставить их? Бросить на верную гибель?
— Всем не спастись! Напрасная надежда!
Игорь возмутился.
— Что вы молвите? Одумайтесь! Как могу я покинуть простых воинов и бежать с одними воеводами?! Будет ли нам хорошо или плохо — надо всё принять со всеми! Если я покину поле боя с воеводами и старшей дружиной, а простых воинов брошу, оставлю их в руках ворога, то как я отвечу перед Богом? Тогда мне во веки веков терзаться больше, чем если бы я смерть принял! Ночью будем все вместе пробиваться к Донцу! Таково моё решение! Иного не будет!
Пристыженные воеводы поскакали к своим стягам, и бой разгорелся с новой силой — ночной бой!
Своим острием полк Игоря был направлен на Донец. Мечами и копьями прокладывали себе путь северские дружины, устилая его своими и вражьими трупами. Когда кони начали падать от изнеможения и жажды, воины становились в пеший строй.
Игорь поощрял, подбадривал и своим самоотверженным мужеством, и словом:
— Братья, дружина! Тут к Донцу совсем близко! Бывалые люди бают, доброму молодцу и пообедать не успеть, как мы туда пешком дойдём! Так поднатужимся, братья, ударим ещё и прорвёмся!..
Отдельные стяги воинов поднатуживались и глубоко врезались в тёмные, несметные орды половцев, оттесняя их всё дальше и дальше в поле. Казалось, ещё одно усилие — и железный половецкий обруч треснет. Игорь бросался в гущу боя и сиплым от натуги и жажды голосом кричал:
— Соколы! Витязи русские! Ну, ещё малость! Ещё!
Но прорваться нигде не удавалось. Всюду на пути непробиваемой стеной стояли кочевники, которые против одного русского воина выставляли трёх или четырёх своих. И под утро стало ясно: не пробиться.
А на рассвете, в воскресенье 12 мая, стряслось наихудшее: вдруг начали бежать ковуи. Воспользовавшись тем, что Кончак перед ними оттянул значительную часть своих сил на север, они, как только занялась утренняя заря, прорвали относительно слабый оловецкий заслон и кинулись без оглядки в степь. Они не могли знать, что это была западня, хитро подстроенная Кончаком.
Над полем послышались тревожные голоса:
— Ковуи бегут! Ковуи…
Игорь пришпорил Воронца и помчался вслед за беглецами. Ни Янь, ни Ждан на своих усталых конях не смогли за ним поспеть.
— Вернитесь, братья! Вернитесь! — кричал в отчаянии Игорь.
Но ковуи то ли не узнавали его, то ли, охваченные ужасом, желанием во что бы то ни стало спастись из этого пекла, не хотели узнавать, мчались дальше, не обращая на него внимания.
Тогда Игорь снял шлем и ещё сильнее пришпорил Воронца. Неужели никто не узнает князя?
— Воевода Ольстин! Братья ковуи! — продолжал кричать изо всех сил.
Но его хриплый голос тонул в громком топоте копыт и диких воплях беглецов. Только один всадник оглянулся и остановился. Им оказался Михалко Гюргович, сын хана из Остра.
— Прости, княже, — склонил он голову. — Испугались мы! Смерти испугались!.. Ведь половцы считают нас всех отступниками, предателями и в полон не берут — рубят всех подряд!
За ковуями поднялась туча пыли, а в широкий прорыв в оборонительном кольце русичей хлынули отряды кочевников.
Игорь понял: это — конец! Никакая плотина не остановит весеннее половодье, если оно образовало себе проран! Никакая сила не остановит теперь половцев, которые воспользовались бегством ковуев и ринулись в самую середину русского войска!
— Проклятье! — воскликнул он. — Что они натворили! И сами погибнут, и нас отдали ворогу на истребление!
— Там Каяла, а за нею — озеро, — пояснил Михалко Гюргович. — Они хотят добраться до воды, напиться и, напоив коней, скакать оттуда дальше в степь… если удастся, конечно…
— Если удастся… Несчастные! Там Каяла! Сумеют ли они перебраться через неё… Но, впрочем, что нам теперь до них… Сами избрали…
Резкий окрик Яня, приближающегося вместе со Ждан ом к князю, вывел Игоря из оцепенения:
— Половцы!
Игорь поднял голову. Половцы мчались ему наперерез. Уже видны и оскал конских морд, и хищный блеск в глазах распалённых боем всадников.
— Бежим! — пригнулся в седле Михалко Гюргович и ударил Воронца камчой по крупу.
Кони скакали из последних сил. Но сил оставалось мало. Ни острые шпоры, ни кнут, ни ругань, ни мольба — ну выручай, дружище! — ничто не могло заставить бежать их так, как бежали сытые, напоенные и не изнурённые половецкие кони.
Янь и Ждан скакали рядом с князем, но начали отставать. Отстал и Михалко Гюргович — Игорь вырвался вперёд. Ему оставался один перестрел лука до своих. Совсем близко! Всего один полет стрелы!
— Ну, конь дорогой, скачи быстрей! Ну, Воронок, выручай!..
Воронец и так мчался, как мог, обессиленный, томимый жаждой стлался над землёй, хрипло дыша. С него клочьями слетала на землю пена, болезненно ёкала селезёнка. Силы его были совсем на исходе, он спотыкался, едва не падал с ног…
И в это время из гущи русского войска вырвался высоченный бородач, схватил ближайшего коня без всадника и помчался князю на выручку. Его растрёпанная борода развевалась на ветру, а в жилистой руке блестел на солнце обоюдоострый меч. Издалека был слышен хриплый голос:
— Князюшко, держись! Я — Будило! — спрыгнул на землю. — Бери этого коня!
Но тут он заметил, что скакавший к ним половчанин на полном скаку натянул лук.
— Не стреляй! Это князь Игорь! — крикнул во всю мощь Будило и кинулся преградить путь стреле, подставив ей свою грудь.
Стрела пронзила его насквозь. Будило громко охнул, взмахнул руками, как крыльями, но на ногах удержался и успел ещё крикнуть:
— Это наш князь! Не убивай его! — и, сбитый копытами половецкого жеребца, тяжело упал навзничь в траву.
Половчанин наконец его понял, опустил лук и схватил аркан, что висел у него на боку. Не успел Игорь соскочить с Воронца, как тонкая петля затянулась вокруг тела, вырвала из седла и сбросила в истоптанный бурьян.
Все! Конец! Смерть!
Из раны на руке вновь хлынула кровь, в глазах потемнело.
Потом он почувствовал, как на плечо легла чья- то тяжёлая рука. Его подняли и поставили на ноги. Как из тумана выплыло широкое, тёмное лицо с кустистыми, сросшимися над переносицей бровями. Узкие хищные глаза блестели взволнованно и радостно.
— Кинязь Игор?
— Ты кто? — спросил Игорь, ещё не полностью осознавая, что произошло.
— Я Чилбук из рода Тарголовичей… Теперь ты мой полонянник, кинязь! — И он засапожным ножом ловко срезал с пояса, украшенного серебром и самоцветами, княжеский меч. — Поезжай за мной. Ты уже кончил воевать!
Игоря окружили родичи Чилбука, радостно загалдели, как гуси, и помчались с поля боя к ближайшему лесу, стараясь поскорее выбраться из лавины своих одноплеменников, которые клином вливались в разорванную оборону русичей вместо ковуев.
Из русского стана им наперерез мчался всадник. До Игоря донёсся его отчаянный крик:
— Княже, княже!
Чилбук поднял лук, хищно оскалил зубы. Нет, он никому не отдаст князя — такую дорогую добычу!.. Ещё мгновение — и стрела пронзит грудь скачущему!
Ещё миг…
Но Игорь успел предупредить:
— Не стреляй, Чилбук! Это мой лекарь!
Тот опустил лук.
— Он тоже хочет сдаться мне в полон?
— Он торопится, чтобы лечить меня.
Славута приблизился, со слезами на глазах обнял князя.
— Игорь, ты ещё раз ранен? Нет? Слава Богу! А повязка опять в крови, начала сползать… Вот я наложу сейчас новую!..
Чилбук отвёл Игоря в безопасное место, на вершину холма, откуда было видно всё поле боя, дал кумыса напиться. Славута заново перевязал князю руку.
Сюда же люди Чилбука привели Яня, Ждана и Михалка Гюрговича, приставили к ним стражу.
Все были в отчаянии, смертельно угнетены. Янь кусал губы и плакал, как ребёнок. Ждан осунулся. Сидел, безучастно уставясь в землю. А у Игоря ни кровинки в лице не осталось. Он пылающим взглядом смотрел туда, где изнемогали, исходили кровью его полки.
После бегства ковуев половцы быстро рассекли русское войско надвое. Всеволода теснили к большому озеру, надеясь добить его дружины там.
А Владимира, Святослава и Рагуила, воины которых совсем изнемогли от жажды и усталости, припирали к крутым берегам Каялы. Возле озера гибли под саблями и окружённые ковуи. Недалеко же им удалось убежать! Две или три сотни бросились вплавь, пытаясь достичь противоположного берега, но измученные, едва живые кони, напившись воды без меры, быстро потонули, затянув за собой и всадников.
— Боже, что делается! — прошептал Игорь. — Всё пропало! Всё погибло!
Половцы наседали на русичей, как саранча, и расстреливали их из луков. Воины падали один за другим, устилая землю трупами. Те, кто прорвался до Каялы, с высоких круч видели внизу воду, но напиться не могли — речка протекала в глубоком ущелье. Отдельных смельчаков, которые спускались вниз, поражали стрелы половцев, стоявших на противоположном склоне.
К полудню с этими полками было покончено. Полонённых половцы связывали, тяжело раненных добивали, а с мёртвых сдирали оружие, одежду, обувь.
Держался ещё Всеволод со своими трубчевцами и курянами. Игорь хорошо видел, как он прорубался сквозь половецкий заслон к Каяле, перешёл её, ринулся к озеру, голубеющему вдали, и там, идя вдоль берега, отбивался от врага.
Часть его воинов пустилась вплавь, как и ковуи, к другому берегу, но и они не доплыли и до середины — утонули вместе с конями.
Долго блестел на солнце шлем Всеволода. Игорь видел, с какой яростью отбивался его единственный любимый брат от степняков, как он безумствовал в бою, рубя врагов своим тяжёлым мечом, как таяла горстка его удалых витязей, и с ужасом понял, что и Всеволода не обойдёт злая судьба.
Вот переломился в его руке меч. Кто-то подал ему копье, и молодой князь пронзил им грудь нападавшего на него половца, занёсшего над его головой саблю…
«Брат мой, храбрый буй-тур Всеволод! — мысленно воскликнул Игорь. — Прости меня, что завёл тебя сюда на погибель… Боже, пошли мне смерть, чтобы не видеть, как упадёт мой брат! Ибо я во всем виновен! Я! Великий грешник! Теперь вспоминаю я грехи свои перед Господом Богом моим, как много убийств содеял я и крови пролил в земле христианской! Это же я не пощадил христиан, взяв на щит город Глебов возле Переяславля… И за это несу кару от Господа Бога моего!.. Где ныне любимый брат мой? Где ныне брата моего сын? Где чадо моё? Где бояре мои думные? Где мужи хоробрые? Где полки мои? Где кони и зброя многоценная?… Не за это ли всё Господь отдал меня, связанного, в руки поганинам? И воздал мне Господь за беззаконие моё и за злость мою! И пали сегодня грехи мои на голову мою! На войско моё… Недостоин я теперь жить!..»
Он ударил здоровой рукой себя в грудь и, чтобы никто не заметил слез на его глазах, опустил голову. А когда поднял, то не увидел уже ни брата Всеволода, ни его славных витязей, ни червлёных щитов, ни пёстрых русских стягов… Ничего!
Затих над Половецкой степью шум боя, который продолжался беспрерывно субботу, ночь на воскресенье и воскресенье до полудня. Затихли звон мечей, грохот щитов, треск копий и топот копыт. Слышались только радостные крики победителей, стоны умирающих северян и карканье воронов, слетавшихся на кровавую тризну.
— Зачем я остался в живых? — прошептал Игорь. — Почему меня не сразила острая сабля или половецкая стрела?…
Подъехал с ханами Кончак. Сидел на коне прямо, гордо приосанясь. В черных блестящих глазах нескрываемая радость. Радость победы.
— Вот мы и встретились, Игорь! И я тебе не завидую! — сказал надменно. — Ты хотел завоевать Половецкую степь, а стал невольником, рабом простого кочевника Чилбука! Ой-бой… Что теперь скажешь?
Игорь молчал. Глаза его погасли, щеки — мертвенно бледны.
Кончак обратился к ханам.
— А кто полонил князя Всеволода?
— Роман Кзыч, сын хана Кзы, великий хан, — ответил кто-то.
— А князя Владимира?
— Копти, из рода Улашевичей!
— А Святослава Ольговича?
— Ельдечук из рода Бурчевичей!
— Значит, в наших руках все князья до единого! Что же нам с ними делать, ханы? Предадим смерти, продадим в неволю или выкуп назначим?
— Выкуп! Выкуп! — закричали ханы. — Да такой, чтобы вся Русь застонала! Чтобы князья запродали не только табуны свои, не только поля и леса, не только смердов и холопов своих, но и детей и жён своих!
— Ты слышишь, Игорь? — снова обратился к северскому князю Кончак. — Мы даруем тебе и всем князьям, воеводам, боярам, и твоим дружинникам и воинам жизнь! Но за это платить нужно!
Игорь поднял голову.
— Сколько? Прежде всего скажи — сколько за воинов?
— За воинов? Это просто: у вас на Руси много наших людей; у нас — ваших. Так обменяем воина на воина!..
— За бояр, воевод?
— По сто да по двести гривен — кто чего стоит!
— За князей?
— По тысяче гривен!
— А за меня?
Кончак заколебался.
— Две тысячи гривен! — выкрикнул Кза.
— Две тысячи! Две тысячи! — поддержали другие ханы.
Игорь скривил в горькой улыбке рот.
— Всё моё княжество столько не наскребёт!
— Наскребёт! Достанет! Или погибнешь в неволе! Как хан Кобяк в Киеве! — со злостью кинул Кза.
— Меня взял в полон Чилбук из рода Тарголовичей. Что он скажет? Какой выкуп хочет он получить за меня? — спросил Игорь.
— Чилбуку будет за это награда, а в полоне ты у меня, Игорь! — пояснил Кончак.
Видя, что его добыча ускользает у него из рук, Чилбук протиснулся через толпу вперёд и, кланяясь, слёзно взмолился:
— Как же, великий хан… Великий хан… Правда…
Кончак перебил его:
— Я беру князя Игоря на поруки, Чилбук! Он ранен и нуждается в лечении и уходе, который ты не сможешь ему дать, А князь, как видишь, стоит дорого! Он будет жить у меня, так как принадлежит не только тебе, а всей Степи половецкой! А взамен получишь вдвое больше, чем получит самый лучший наш воин! Тее! Тее!
Чилбук весь сжался, сокрушённо покачал головой, поцокал языком и отошёл в сторону. Не спорить же ему с великим ханом, самим Кончаком!
Кончак подал знак, и ханы начали разъезжаться. Каждый со своей добычей направился в своё стойбище, к своим вежам.
Домой, на Тор, Кончак возвращался перегруженный полоном и добычей. Игорю позволил взять с собою кого он пожелает и приставил к нему охрану. Князь захотел только, чтобы возле него были Славута, Янь и Ждан.
Солнце близилось к заходу. Пыль, которая на протяжении двух дней висела над степью, улеглась, рассеялась, и взору всадников открылось ужасающее зрелище.
Сколько мог охватить взгляд, повсюду в истоптанном бурьяне лежали, как снопы, убитые и умирающие. Между ними бродили одинокие степняки, подбирая то, что ещё оставалось и имело хоть какую-то ценность.
— Боже, Боже! Здесь целый полк! Две или три тысячи! — с болью воскликнул Игорь. — Посмотрите, какие витязи! Какие богатыри! Это же я завёл вас сюда на погибель, братья мои!
Вот раскинув руки, со стрелою в груди лежит и смотрит открытыми глазами в высокое небо безусый юноша. Лицо белое, русые волосы, а тёмные брови навеки застыли на мёртвом лице.
Красавец!
Чей это сын? Чей возлюбленный? Чьё материнское сердце обольётся кровью в далёкой Северской земле, когда туда придёт весть о неслыханном побоище? И старый отец оцепенеет от горя, и любимая девица в тоске заголосит над голубым Сеймом или над волшебной Десной, и младшие братья с сестрёнками застонут на пороге родной хаты! Но ты, славный витязь, уже ничего не услышишь…
А вот, наверное, смерд. Посконная рубаха, постолы на ногах, борода растрёпана… Раскинул руки, лежит в траве спокойно, как живой. И если бы не стрела в груди, могло показаться, что прилёг отдохнуть после тяжёлой дневной работы на пахотном поле…
Кто ты? Откуда? Что-то знакомое чудится в лице твоём!
Ждан тронул князя за руку.
— Так это же кузнец Будило, княже! Помнишь? Заслонил тебя собой!
Игорь смутился. Как не помнить! Кузнец Будило из Путивска! Язычник. Поклонялся прежним богам своих праотцев — Даждьбогу, Велесу, поклонялся нивам и лесам, рекам и озёрам, дубам и берёзам! И за это сидел на цепи в княжеской темнице! А ныне отдал жизнь, спасая его, своего князя!
И перед ним ты виноват! И перед ним ты в неоплатном долгу!
Игорь ехал молча. Стоны, доносящиеся со всех сторон, угнетали его, терзали сердце. Ему хотелось зажать уши, закрыть глаза, чтобы ничего не слышать и не видеть.
Внезапно Ждан ринулся в сторону, соскочил с коня. Истошный крик вырвался из его груди:
— Брат! Братушка!..
От этого крика все остановились. Кончак тоже. Иван лежал навзничь и был ещё жив. В его животе торчала стрела, а рядом с ним темнело озерцо запёкшейся крови.
Услыхав крик, он открыл глаза, пошевелился. Долго смотрел на Ждана, словно не узнавая. Потом медленно перевёл взгляд на князя, на половцев, на Кончака. Наконец приоткрыл сухие, со смертельной синевой губы, тихо промолвил:
— Ждан? Ты? Я так всё время звал тебя, братик! И ты пришёл…
— Я здесь, Иванушка! Я помогу тебе! Я сейчас…
— Мне уже ничто не поможет… Разве не видишь? — и взглядом указал на стрелу. — Не в ногу, не в руку, даже не в грудь, а в живот — а это всегда смерть… Послушай… Если вернёшься домой…
— Я ведь в плену…
— Из плена возвращаются… Так если вернёшься, позаботься о моих сиротках… Помогай им, пока вырастут… И матери… Мать не бросай…
— Всё сделаю, как говоришь!
— Вот и ладно… А ещё последняя просьба… Исполни последнюю волю… добей меня!.. Чтобы не мучиться…
— Да ты что, Иван? Как можно?…
Превозмогая боль Иван простонал:
— Умоляю тебя — добей!.. Возьми что-нибудь… Обломок копья…
Ждан закрыл лицо руками, склонил голову и в голос зарыдал. Кончак, внимательно слушавший разговор братьев, жестом указал охраннику на раненого, и тот одним ударом сабли избавил его от ужасных мук…
Путь их лежал на Тор, в стойбище великого хана, вдоль озера, где погибли ковуи и где до последнего бился яр-тур Всеволод. Берега, как и поле, были завалены убитыми и ранеными. На них с мерзким радостным карканьем уже спускалось воронье. Чем дальше отъезжали от Каялы, тем сильнее кочевники проявляли радость победы. Навстречу воинам, возвращавшимся с добычей, спешили все, кто только мог ходить. Звучали песни, гремели бубны. Половецкие девушки радостно встречали батыров-победителей, принимали от них подарки — золотые и серебряные крестики, перстни, фибулы — застёжки, гривны. Радость и веселье переполняли сердца кочевников.
А на душе у Игоря и его спутников — тяжесть неимоверная…
«Пересел ты, княже, из златого седла в седло поганина-кочевника, в седло рабское!» — думал Игорь, с болью и тоской озирая бескрайнюю половецкую степь, в которой полегло всё его войско.
На Торе, возле брода, Кончак подъехал к Игорю.
— Князь, ради прошлой нашей дружбы, ради тех двух тысяч гривен, которые ты рано или поздно внесёшь как выкуп за свою свободу, я не закую тебя в цепи и не кину в яму. Я отведу тебе просторную юрту, где ты станешь жить со своими людьми. С кем пожелаешь. Тебе будут служить двадцать воинов из ханских и байских родов, они же станут охранять тебя от разбойников-татей, которыми полна степь. Ты сможешь свободно ездить по кочевью, охотиться, развлекаться, приставленные к тебе воины всегда будут к твоим услугам…
— Благодарю тебя, хан! Ты по-доброму относишься ко мне… — ответил Игорь.
— Я не теряю надежды породниться с тобой, Игорь. Ведь мы — сваты, и наши дети подросли. Твой сын уже взрослый, а моя дочка — на выданьи.
— Будущее покажет, — спокойно ответил Игорь.
— Так-так, будущее покажет, — согласился Кончак и поднял глаза. — Что ты желаешь, князь? Говори. Исполню.
Игорь пристально взглянул на хана. Почему он так ведёт себя с ним? Каковы его тайные замыслы?
А вслух сказал:
— Если жив мой тысяцкий Рагуил, то пришли его ко мне, хан. И священника бы мне…
— Ну, попов да дьяков ваших у нас хоть отбавляй! Какого захочешь, такого и пришлю…
— Не надо, чтобы это был раб… Я хочу, чтобы он был в сане святой службы.
— И таких достаточно! Да и среди половцев уже немало крещёных. Особенно, если мать — уруска… Мой сын Юрий тоже крещёный… Будет тебе поп!.. Понадобится, так из Руси привезём… Из города Донца… Что ещё?
— Больше ничего.
— Тогда прощай… Сторожа проводит тебя куда следует, а я — к своим людям! Победа, ведь! Да ещё какая! Меня все видеть хотят!..
И Кончак, торжествующе посмеиваясь, пришпорил коня. И вскоре он уже промчался через мелководную речку на противоположный берег.
А там, среди тёмных островерхих веж, кипели весёлые толпы кочевников, гремели бубны и тулумбасы, заливались рожки, гудели домры, то тут, то там вспыхивали тягучие половецкие песни…
Игорю казалось, что с отъездом Кончака его душевные муки станут меньше. Он думал, что войдя в тёмное нутро половецкой юрты, тут же упадёт на жёсткую кошму и забудется в тяжёлом непробудном сне.
Но как жестоко он ошибался!
После того, как перебрались на другую сторону Тора, каждому пленнику половцы накинули на шею аркан и, хотя не заставили слезть с коней, в таком унизительном виде провезли через всё стойбище — напоказ всему люду.
Впереди всех пленных тянули Игоря.
Лучше бы ему погибнуть, лечь бездыханным трупом на поле боя, чем терпеть такое унижение! Вокруг него и других русичей ревело, бесновалось бушующее море степняков. Потрясая оружием, воины угрожали пленникам смертью, женщины тянулись к ним руками, требуя вернуть погибших мужей, сыновей, что-то неистово кричали, перемежая слова проклятьями, черноголовые босоногие дети визжали, швыряли в них горячую золу, плевались, забегая вперёд, показывали языки.
Игорь наклонил голову, сгорбился и ни на кого не поднимал глаз. А отовсюду летело:
— Кинязь Игор! Кинязь Игор! Улю-ю-лю-ю! Улю-ю-лю!
Вдруг всё замерло, мгновенно оборвались крики. Наступила мёртвая тишина.
Игорь поднял голову и на взгорье увидел Кончака. Тот сидел на своём горячем коне во всем боевом облачении, в том самом, в котором прибыл с Каялы. Он величаво возвышался над другими ханами и беями. Рука Кончака была поднята вверх. Этот жест, наверно, и оборвал внезапно тот жуткий рёв, который издавала разъярённая орда.
— Снимите с них арканы! — приказал Кончак. — В бою князь Игорь был нашим противником, нашим врагом, а сейчас он мой гость! И никто не смеет обидеть его ни словом, ни делом!
Арканы мгновенно упали наземь. Толпа расступилась, образовав широкую дорогу до самого Тора, где на высоком берегу, в тени верб и тополей, темнела одинокая юрта. Пленники поняли, что это их жилье и их сейчас туда проведут.
Игорь был так ошеломлён, что даже не мог сразу сообразить: все, что сейчас произошло, было заранее продумано Кончаком, чтобы ещё больше его унизить. Словом, Кончак представил происшедшее так, что великий хан ничего не знал и всё совершено по разумению самой стражи, а потом появился он и вновь проявил великодушие. Но так или иначе, но самолюбие Игоря было растоптано, его смешали с грязью, и позора этого не забыть до самой смерти!
Молчание затянулось. Охранники ждали знака, чтобы тронуться, но Кончак неподвижно, словно окаменев, сидел на коне и пристально смотрел на Игоря и его спутников. О чём он думал? Что таилось под его нахмуренным лбом? Какие новые замыслы он сейчас вынашивал?
Игорю хотелось поскорей бежать отсюда, скрыться от сотен глаз, неотрывно за ним следивших, словно ощупывая его придирчивыми взглядами с ног до головы. Наконец он не выдержал и тронул шпорами коня.
Но Воронец не успел сделать и нескольких шагов, как в напряжённой тишине неожиданно прозвучали два голоса. Сначала женский:
— Ждан! Братик! Ты?
И тут же другой, мужской:
— Вуйко Славута! Это я — Самуил!
Игорь оглянулся.
Из толпы пробирались двое: с одной стороны — красиво одетая молодая женщина, с виду русская, а с другой — рыжеволосый, коренастый мужчина, конечно тоже русич, который и одеждой, и фигурой, и цветом волос и бороды отличался от черноголовых, преимущественно худощавых половцев.
Женщина прильнула к колену Ждана, зарыдала.
— Жданчик, братик мой! Неужели это ты? Откуда?
— Я, Настуня, я! — потрясённый неожиданной встречей, Ждан гладил дрожащей рукой русую косу сестры.
— А как все наши? Отец, мама, братья, сестры? Где они? Что с ними?
Ждан помрачнел.
— Одна только мама у нас осталась. Дома она… Да ещё Иванова жена Варя с двумя детками… И больше никого из нашего рода нету… Меньшие ещё тогда, как тебя забрали, погибли, отец в прошлом году помер, а Ивана сегодня не стало… На Каяле… Стрелой в живот…
Настя зарыдала ещё сильней, зашлась в неутешном горе.
— А-а-а… — кричала она.
Тем временем между Самуилом и Славутой шёл разговор.
Пожимая боярину обе руки Самуил спросил:
— Вуйко, как ты здесь оказался? Вот уж никак не ожидал такой встречи!
— Об этом потом, — коротко ответил Славута. — Скажи лучше, что у тебя? Почему не возвращаешься домой? Уже пора!
Самуил понизил голос:
— Я ещё неделю тому назад должен был выехать из орды, да Кончак задержал. Со всей степи собрал войско… Мне кажется, что он каким-то образом пронюхал о решении Святослава идти этим летом на Дон и приготовился встретить его… Ну, а князь Игорь, не ведая об этом, тут как раз и подвернулся… И попал к нему в руки, как кур в ощип! Но теперь речь не об этом. Я думаю — как мне тебя вызволить?
— За меня назначен высокий выкуп — пятьдесят гривен.
— Ого! Ну да ладно, у меня кое-что есть… Я поговорю с Кончаком… А за Ждана?
— Он княжий конюший. Вряд ли Игорь его от себя отпустит…
В это время Кончак подал знак охране, и они тронулись.
— Я найду тебя, вуйко, — шепнул Самуил, пожимая Славуте руку.
Кивнув Ждану, который только что высвободился из объятий сестры, Самуил нырнул в толпу.
Стража сопроводила Игоря на берег Тора. В юрте было полутемно и прохладно, Посреди, на коврике, стояла большая миска с варёной бараниной, рядом лежал мокрый, только что вынутый из родника бурдюк с холодным кумысом. Игорь ничего не стал есть. Выпил две чашки кумыса и сразу, не проронив ни слова, лёг в отгороженный ковром закуток.
Сон не шёл. Болела рука. Болела душа. Перед закрытыми глазами, как наказание свыше, отчётливо виделось широкое поле, усеянное телами погибших русских воинов. В полубредовом видении перед ним проплывали лица брата, сына, племянника, в ушах звучал несмолкаемый шум боя — крики, стоны, лязг сабель, треск ломающихся копий, ржание коней… Боже, Боже, какое несчастье!
Он долго стонал, метался, крепко сжимая веки — и никак не мог заснуть. И только после полуночи, когда в половецком стойбище стих людской гомон и затих собачий лай, он погрузился в забытьё…
Славута, Ждан и Янь тоже уснули.
Проснулись оттого, что кто-то громко спорил со стражей. Янь откинул полог, выглянул наружу. Солнце стояло уже высоко — приближалось к полудню. Из стойбища долетали крики, пенье — там продолжилось начатое вчера гулянье.
Перед входом в юрту два охранника — это уже были не пожилые воины, а молодые джигиты, судя по одежде и оружию из богатых родов — спорили с Настей. Ханша стояла румяная, красивая, разгневанная, с корзиночкой в руках. Перед ней молодые воины скрестили копья и не пускали в юрту, где находился пленённый князь урусов.
— Да пропустите ж меня, ироды! Там мой брат!
— горячилась Настя и напирала грудью на копья.
Головы воинов качались, как заводные:
— Нельзя! Не велено!
— Кто это не велел? Да я сейчас пожалуюсь самому хану Туглию, моему мужу, и он вас…
Но тут она увидела Яня и замерла, поражённая красотой молодого витязя-северянина. Гневное выражение мигом исчезло с её лица, а губы раскрылись в радостной улыбке, обнажив белые, как перламутр зубы. Огромные прекрасные глаза засияли голубизной весеннего неба.
Она была так хороша, эта Настя-ханша! Её славянская красота, пёстрая восточная одежда были так привлекательны, что Янь на время лишился дара речи.
Вчера, когда она, взволнованная, заплаканная, прижималась к колену Ждана и что-то невнятно говорила ему сквозь слезы, Янь не обратил на неё никакого внимания. Да не до того было и ему самому. Измученный, томимый жаждой, угнетённый страшным поражением, он тогда едва держался в седле… А ныне, отдохнувший, сильный, молодой, вновь ощущал неудержимую жажду жизни. Снова сияет солнце, поют птицы, звонко бьётся в груди сердце… Он был не из тех, кто долго печалится, кто обращается к воспоминаниям о вчерашнем дне, когда наступил день сегодняшний, несущий новые радости и новые чувства.
— Кто ты, краса-девица? — наконец вымолвил он.
Настя обрадовалась ему, как цветок солнцу:
— Я сестра Ждана — Настя… Я тут… у хана Туглия… Конечно, полонянка… А ты кто такой будешь?
— Я — Янь… То есть — Иван, сын новгород-северского тысяцкого Рагуила, если слышать доводилось…
Он подошёл к стражникам и уверенной рукой развёл в стороны их копья. Те, увидев богатую одежду пленника и подумав, что это сам князь Игорь, расступились, пропуская Настю.
Янь взял её за руку, повёл в юрту.
— Благодарствую, Янь, — шепнула Настя. — А то эти псы…
— Эх, будь у меня крылья, то я соколом взмыл бы в небо и вырвал бы тебя из когтей этих степных стервятников, красавица! — запальчиво воскликнул Янь. — Разве твоё место здесь?
— И я с радостью полетела бы с тобой, сокол ясный! — не менее горячо откликнулась Настя, пожав Яню руку. — Хоть на край света! От этих полынных степей, от этих табунов, от старого ненавистного хана…
Схожи, видимо, были их сердца, а души — родственные, чуткие, непосредственные, влюбчивые. Достаточно им было обменяться взглядами, трепетно коснуться друг друга и, как от удара кресала о кремень, вспыхнул внезапно огонь.
— Ждан, к тебе сестра! — придя в себя крикнул в глубину юрты Янь и шепнул Насте: — Будешь ещё приходить к нам? Приходи! Прошу!..
— Буду, но не часто… А если ты сможешь, то приди ко мне…
— А хан?
— Хан Туглий проговорился, что скоро в поход пойдёт…
— В поход? Куда?
— А куда ходят половцы? Известно, на Русь… Проклятые!..
К ним подошёл Ждан. Обрадовался сестре — обнял, поцеловал.
— Спасибо, что пришла.
— Принесла вам полакомиться. Неизвестно, чем ещё тут кормят, — и сунула в руки Ждану корзинку.
— С голоду не помрём. Кумыс и мясо дают.
Он отнёс корзинку и сразу же вернулся, чтобы расспросить сестру о её жизни, но Настя вдруг бросилась бежать.
— Кончак! — показала она в сторону стойбища и юркнула в густо разросшиеся по берегу кусты.
Из юрты вышли Игорь и Славута, от яркого солнца прищурились.
К ним приближался отряд всадников. Впереди на гнедом жеребце Кончак. От его могучей фигуры веяло необузданной, дикой и хищной силой. Он был похож на степного беркута: острый взгляд узких глаз, крючковатый, слегка приплюснутый на кончике нос, цепкие руки… Охранники склонились пред ним в почтительном поклоне.
Не сходя с коня, Кончак поздоровался:
— Здоров будь, князь! Привёз я тебе твоего тысяцкого, как ты просил. Вот он! — и указал на Рагуила.
Тот слез с коня, поклонился князю, а Кончак повёл речь дальше:
— Я забираю от тебя боярина Славуту, которого выкупил его племянник Самуил, киевский купец и мой знакомец… Они сегодня же немедля уезжают домой… Думаю, что это пригодный случай для тебя, князь, оповестить кого следует, чтобы готовили выкуп… За тебя — две тысячи гривен, за князей — по тысяче, за думных бояр — по двести, за воевод — по сто, а дружинников и простых воинов обменяем на наших пленных, которых на Руси тоже для того достаточно… Чем быстрее прибудет выкуп, тем раньше поедешь, князь, к своей Ярославне… Что хочешь передать домой, говори, ибо я тороплюсь и Славуту сейчас возьму с собой. Самуил в дорогу уже собрался…
Игорь обнял боярина, заглянул в глаза:
— Учитель, я каюсь, что не послушал тебя, — глухо произнёс с болью душевной. — Но покаянием ничего не изменишь… В том, что случилось, только я виноват — и больше никто! Так на Руси и скажи — один я!.. Единственное для меня оправдание то, что бился на поле боя сколько сил было! Все князья, бояре, воеводы и воины бились ещё лучше… Отсюда скачи прямо в Путивль к княгине Ярославне, расскажи, как всё было… Ну, сам знаешь… Скажи, что велю отслужить заупокойную молитву по убиенным, а молебен за живых… Знаю, что такого выкупа, какой требуют ханы, не только моё княжество, но и Черниговское не наберёт. Потому пусть просит отца, князя Ярослава Галицкого да Святослава Киевского… Хотя на Святослава надежды мало, не друг он мне, не друг…
— Как и ты ему, Игорь, — тихо вставил Славута.
— Должно, что и так, — согласился князь. — Ну, поезжай! И пусть берегут тебя все святые!
Он обнял Славуту, поцеловал в лоб.
Растроганный Славута поцеловал князю раненую руку.
— Там в моей торбинке осталась мазь — прикладывай к ране, Игорь… Храни тебя Бог!..
Он ещё раз поцеловал князя, обнял Ждана, Яня и только что присоединившегося к ним Рагуила, сел на коня, на котором приехал тысяцкий. Помахал рукой.
— Прощевайте! И да поможет вам Бог всё пережить!
В тот же день, в обеденную пору, к Кончаку на курултай[104] собрались ханы, те, кто участвовал в битве на Каяле. Большой ханский шатёр едва их всех вместил.
Уселись кружком вдоль стен на шёлковых подушках, набитых промытой шерстью. Через открытый верх юрты золотистым потоком врывались солнечные лучи, радугой играя на дорогих ханских саблях.
Перед каждым на льняных русских скатертях стояли изысканные яства и напитки, на которые ради победы не поскупился Кончак, — плов с изюмом, политый топлёным маслом, плов с бараниной, приправленный шафраном, зажаренные лебеди и гуси, жареная баранина и молодая конина, русские коржи с мёдом и пшеничные пироги с мясом и изюмом, солёный овечий сыр, кумыс, ромейские вина, хмельной берёзовый сок, русский варёный мёд, заправленный хмелем, холодная просяная буза, тоже хмельная.
Ханы ели вволю, пили сколько хотели. Хвастались своими подвигами на поле боя, распевали песни. Их слух услаждали акыны, игравшие на двуструнных домрах и прославлявшие победы ханов. Потом снова пили и ели…
Когда миски и кувшинчики опустели, а ханы начали распускать шёлковые пояса, Кончак поднял руку, требуя внимания.
Акыны и прислужницы-полонянки, низко кланяясь, тут же вышли из шатра, а ханы, вытирая жирные губы русскими рушниками, замолкли.
— Преславные и достойные ханы! — громкий голос Кончака прозвучал торжественно. — Ныне мы одержали великую победу — наголову разбили дружины северских князей, которые, зазнавшись, ворвались в самое сердце Дешт-и-Кипчака. Такой победы кипчаки, с тех пор как поселились между Волгой и Дунаем, никогда не одерживали!..
Кончак немного помолчал. Промочил не спеша горло бузою. Ханы внимательно слушали: речь шла о славе их оружия. Но у некоторых, особенно у хана Кзы, рты скривились в недоброй усмешке. Ещё бы! Им ясно, что всю славу этой безусловно славной победы Кончак постарается присвоить только себе.
Рябое, в оспинах лицо Кзы покраснело, зоб раздулся, как у разъярённой гюрзы, а глаза налились желчью. Но он сдержался и промолчал. Пока не его время. Ещё не забыл, как сидел в этой юрте несчастным просителем, когда Игорь разгромил его орду на Суурлыке… Ну, что ж, послушаем, что ещё скажет великий (хм, великий!) хан дальше.
— Преславные ханы, — продолжал Кончак, словно не замечая косых взглядов Кзы, — а не воспользоваться ли нам таким удачным случаем да и ударить на Переяславль и Киев, чтобы погромить урусов и там, как ныне разбили всю северскую рать? Зимой нас постигла неудача на Хороле, зато теперь победа за нами! Почти все наши силы уже собраны в один кулак, — и он протянул вперёд тяжёлый, как молот, кулак, — а урусы в растерянности. Они сейчас угнетены неслыханным поражением, которое потерпел Игорь со своими родичами на Каяле. Святослав Киевский ещё не собрал своё войско, а Владимир Переяславский нас не ждёт. Я зову вас, ханы, использовать благоприятное для нас положение и завершить то, к чему стремились великие ханы Шарукан, Тугоркан, Боняк. Нам надо потеснить Русь так, чтобы она уже никогда не вылезала из своих лесов и болот, чтобы никогда не смогла быть угрозой для Половецкой земли!.. Я слушаю вас, ханы!
— В поход! На Русь! На Киев! — вскочили Токсобичи, Колобичи, Естебичи и Тельтробичи.
— На Киев! — поддержали их, немного подумав, Тарголовичи. Но молчал Кза Бурнович, молчали его родичи Бурчевичи и Улашевичи.
— А что скажет преславный хан Кза? — спросил, пристально глядя на него, Кончак. — Я зову тебя, хан, пойти на Киевскую сторону, где когда-то были разбиты братья наши и великий хан наш Боняк, где недавно сложил голову хан Кобяк! Объединим весь степной народ в походе на землю урусов! А тебя зову начать этот великий поход.
Все повернули головы к хану Кзе.
Он выпрямился, суровым лицом и твёрдым взглядом являя, что у него есть своё непреклонное мнение, и сказал:
— Преславные ханы! Я думаю, что нужно ударить по самому слабому месту Руси — по Северской земле! Пойдём на Сейм, где остались только женщины и дети, — это ведь уже готовый, собранный в одном месте полон! Возьмём там их города без особых усилий!..
Его поддержали Бурчевичи и Улашевичи.
— Пойдём на Сейм!
Кончак с досады позеленел.
— Да нет же, ханы. Надо ударить по Киеву — и тогда вся северская Русь падёт! Что нам сейчас жены и дети северянские…
Кза набычился, склонив голову упрямо продолжал:
— Кто как хочет, а я пойду на Сейм! У меня злоба на князей северских: покойный брат Игоря Олег, отец Святослава Рыльского, забрал тогда мои вежи и жену мою с детьми, и всё добро, добытые мною мечом! Да и Игорь хотел тут разорить моё гнездо!
— А мы на Киев, на Святослава. Это он взял в полон нашего хана Содвака! — зарычали Кулобичи. — Нашего отца!
— Воля ваша, а я на Сейм! И завтра же выступаю! — твёрдо заявил Кза, поднялся и направился к выходу.
За ним вышли его сторонники.
Кончак скрипнул зубами, тяжёлым взглядом провожая уходящих.
— Мы тоже выступаем завтра! Идите готовьтесь! Ойе!