1

23 апреля 1185 года, в день Георгия Победоносца, христианского покровителя князя Игоря, над Новгородом-Северским затрубили боевые трубы. Их радостно-призывные медные голоса понеслись на с высоких валов крепости далеко вокруг — над посадом, что раскинулся на горе, над Подолом да пологими балками, где среди густых деревьев разбросаны халупы бондарей, тележников, шорников, кузнецов, кожевников, оружейников. Зов боевых труб летел и за Десной — над широкими лугами и тёмными борами, над серебристыми заводями и озёрами, над всем зелёным весенним миром, что любовался собой и своей красою в потоках утренних солнечных лучей…

Все жители города и околиц собрались возле собора Успения Божьей Матери и на дороге, ведущей к нему из крепости.

Стояло тихое тёплое утро. Над Подолом кружились голуби, а в высоте, в синем безоблачном небе, проносились быстрокрылые соколы.

Звонили во все колокола. Ворота крепости открыты, мост опущен. Молодшая дружина Игоря выстроилась на майдане перед собором святого Николая. Холеные, застоялые за зиму кони, нетерпеливо переступали с ноги на ногу. Блестели начищенные стальные шлемы гридней, колыхались над ними золотистые полотнища княжеских хоругвей и узкие треугольнички цветных прапорцев-флажков, прикреплённых к копьям, медью и бронзой сияла конская сбруя. Багрянцем осенних лесов горели на солнце червлёные щиты.

Перед хоругвью, поглаживая широкую чёрную бороду, на спокойном, сытом коне сидел боярин Рагуил; рядом с ним, красуясь дорогим одеянием и не менее дорогим оружием, гарцевал на нетерпеливом жеребце, как всегда со счастливой улыбкой, златоволосый Янь.

На паперти собора с крестом в руке стоял старенький отец Исидор, ожидая выхода князя.

Наконец тяжёлые, окованные железными полосами дубовые двери княжеских палат распахнулись, и из них вышел князь Игорь в походном военном снаряжении, княгиня Ярославна с детьми и боярин Славута. Отец Исидор отслужил короткий напутственный молебен, дал князю и княгине поцеловать крест. Потом Игорь провёл княгиню с детьми до крытого возка, там попрощался со Славутой.

— Не журись, учитель, вернёмся с победой!

— Счастливо, счастливо! — Славута поцеловал князя и княгиню, поднял руку, благословляя отъезжающих. Но взгляд его был грустен: то ли ему не хотелось оставаться, когда все уходят в поход, то ли томило какое-то предчувствие, которое он не мог ни высказать, ни понять.

Игорь вскочил в седло и остановил коня перед дружиной.

— С Богом, в добрый путь!

— Доброго пути! Доброго пути! — откликнулись те, кто оставался.

Снова затрубили трубы, и молодшая дружина двинулась.

На горе, перед Успенским собором, князя ждали два стяга старшей дружины, а на паперти — весь клир во главе с самим епископом. Вокруг толпились сотни людей: провожали своих на войну, ведь из каждой семьи кто-то уходил — отец или сын, муж, брат или любимый.

Игорь спешился и преклонил колено перед епископом. Епископ тоже, как и отец Исидор, отслужил краткий молебен, дал князю поцеловать крест. Хор прогремел «Многая лета», а дружинники и горожане-севрюки прокричали:

— Слава князю! Слава княгине!

Наступило время отправляться в дальний и опасный путь. Игорь сел на коня. Поднял руку.

— Люди и дружина! — прокричал на весь майдан. — До коих пор кровавые сабли поганых будут сносить головы наших людей? До коих пор оратаи наши, выезжая в поле, должны опасливо оглядывать горизонт — не крадутся ли половчане, чтобы забрать у него коня, а самого заарканить и потащить в неволю? До коих пор земля Русская вынуждена жить в страхе, что ненавистная орда прокатится по ней огненным смерчем и спалит всё дотла?… Не пора ли нам поднять свой меч супротив ворога? Настало ныне такое время! Ныне к вам обращаюсь, верная дружина моя, выступаем в землю неведомую, до самого синего Дона! На супостата! Вам хочу чести добыть, а себе славы!

Сотни воинов при этих словах подняли вверх копья и, потрясая ими, прокричали:

— Слава князю Игорю! Слава!

Игорь поклонился горожанам, которые пришли сюда проводить его и воинов в поход.

— Прощайте, люди православные! Пожелайте нам успеха на нашем нелёгком пути! А нам пора! В путь!

Тронул коня и войско двинулось вслед за ним.

Люди отвешивали земные поклоны князю и воинам, плакали, что-то кричали вдогонку… Непрерывно звонили колокола, трубили трубы. Глухо гудела под копытами твёрдая северская земля; за всю весну она ещё не приняла в своё лоно ни капли дождя — установилась невиданная ранее засуха. Вослед воинам долго по степи бежали табунками босоногие мальчишки и девчоночки, провожая отцов и старших братьев.

Но скоро отстали и они, а три стяга княжеской дружины по торному шляху, вздымая пыль, направилась к Путивску, на переправу через Десну.

Когда князь и княгиня приблизились к лесу, далеко позади послышался конский топот. Вслед за войском мчался одинокий всадник. Не замедляя бега коня, он свернул с дороги на обочину, обогнал молодшую и старшую дружины и, лишь когда поравнялся с князем, остановил взмокшего коня.

— Славута! Ты? — воскликнул встревоженно Игорь. — Что случилось?

— Ничего особенного не случилось, княже… — Старый боярин вытер потное лицо, отдышался. — Когда вы уехали, а я один остался, такая тоска вдруг накатилась, что и словами не передать! Разумом понимал — правильно сделал, что остался, чтобы дождаться Святослава и с ним через месяц-полтора идти в степь, а сердце разрывалось от боли и велело догонять тебя… Потому-то я, как отрок, а не седовласый муж, дал волю сердцу — схватил коня и вдогонку за тобой, княже, мой дорогой! Может, для чего и пригожусь в походе: совет ли дам, былину расскажу, песню спою, рану перевяжу, сердца воинам добрым словом приободрю или на битву настрою… Да мало ли что я умею! Ого, сколькому за долгую жизнь научился! А потребуется — и меч свой в ход пущу!.. Сына потерял в бою — может статься, тебя, княже при надобности смогу защитить!.. Вот почему я тут… Не сумел отговорить от похода, так, может, хоть какую пользу и тебе принесу… А Святослав простит старому другу его мальчишеский неразумный поступок!.. А может, и действительно мы вернёмся, пока он соберётся…

Лицо Игоря прояснилось.

— Спасибо, дорогой мой учитель! Спасибо за искренность, за то, что с детства и до зрелых моих лет неизменно любишь меня, за то, что сегодня не оставил меня наедине с моими мыслями, а идёшь, невзирая на годы, в этот поход, чтобы разделить со мною его трудности и радость победы.

Он наклонился с седла и, обняв Славуту за плечи, поцеловал в бледную после болезни щеку.

Вскоре полк спустился по склону горы к Десне, перешёл её по связанным плотам и прямым, наезженным шляхом продолжил путь к Путивлю.

Воины не торопились, ехали медленно, чтобы не запалились и не подбились кони, нагулявшие за зиму лишнего жира. Ехали тихо, без разговоров, шуток и смеха. Каждый углубился в свои мысли, ведь им предстояла не праздничная прогулка…

В четверг, под вечер, Игорь прибыл в Путивль. При радостных возгласах выстроенных на плацу воинов, под весёлый колокольный звон князь и княгиня въехали в город. Их встретили хлебом-солью, а юный счастливый Владимир на радостях чуть было не кинулся матери на шею, но вовремя спохватился и только поцеловал ей и отцу руки. Рядом с ним приветствовал прибывших Владимир Галицкий.

Хотя дорога была утомительной, Ярославна захотела сразу же подняться на крепостную стену, чтобы, как она сказала, окинуть взглядом всю сыновью вотчину — Путивльскую землю — и благословить её.

Отправив детей с няньками в палаты, князья в сопровождении боярина Славуты и Владимирова воеводы Волка по скрипучим ступеням поднялись на южную башню. С неё открывался величественный вид на раздольные долины и овраги, поросшие густыми рощами, на широкие серебристые плёсы Сейма, на бесконечные луга за рекой и тёмно-синие боры на самом горизонте.

В лицо повеяло тёплым ветерком. Пригревало солнце.

Ярославна пришла в восторг:

— О Боже, какое великолепие!

Полноводный Сейм под косыми лучами заходящего за далёкие леса солнца блестел, как чистое золото. Протекал Сейм далеко внизу, и Путивль с его высокими валами и ещё более высокими заборолами, казалось, плывёт по этому струящемуся золоту, как гигантский сказочный корабль.

Ярославна не впервые была в Путивле, но никак не могла налюбоваться красотой, каждый раз по-новому открывающейся ей. Глаза её вновь и вновь находили что-то необычное, волшебное, и от этого прерывалось дыхание, а из уст вырывалось восхищённо:

— Ой, мамочка родная, какая красота!

А вокруг действительно всё было славно. Красовалась ранняя весна. Нежной зеленью покрылись горы и долы. На востоке, на высоких холмах среди леса, блестели золочёные кресты монастыря, на западе острым шпилем возвышалась Перунова гора, где, как говорят, похоронен прадавний северский князь Путин, который и срубил этот город; за Сеймом темнели неоглядные боры, а внизу, под горой, синел широкий плёс, прозванный Братом и Сестрицей, потому что там когда-то, спасаясь от половцев, утонули брат и сестра…

— Как красиво вокруг! Какая прекрасная дунай-река! — радостно воскликнула Ярославна.

— Не Дунай, а Сейм, княгинюшка, — поправил Игорь.

Но Ярославна возразила:

— Дунай… У нас в Галичине каждую речку называют дунаем. Даже в песнях про это поётся:

Игорь спорить не стал и сразу согласился:

— Пускай так и будет. — И обратился к сыну: — Твой полк уже готов к походу, княже?

Владимир радостно зарделся от отцового торжественного обращения — «княже».

— Готов, отче, — уважительно склонил голову сын. — Четыре стяга гридней, кроме путивльской заступной[90] дружины, что остаётся дома, да шесть сотен черных людей, собранных со всей волости. Все хорошо вооружены. У каждого — щит, меч, копье, лук с сотней стрел, засапожный нож… По два коня — верховой и сумный[91].

Владимир и далее расхваливал бы свой полк, но Игорь перебил его:

— А что слышно от Святослава Рыльского?

— Гонец от князя передал, что Святослав, как и договорились, будет ждать нас на Пеле.

— Это хорошо… А Ярослав Черниговский прибыл уже?

— Князя Ярослава нет.

— То есть… Как это нет? — не поверил Игорь, меняясь в лице. — Должен бы уже быть здесь!

— Его не будет, отче, — опустил ясно-голубые, как у матери глаза Владимир. Смутился так, будто он повинен в том, что Ярослав не прибыл. — Но прислал тысячу ковуев с Ольстином Олексичем. С ним же передал, что сам прибыть не может, заболел…

— Заболел, заболел! — воскликнул сердито Игорь. — Знаю я его болезнь! Хитрый лис! Ещё ни в один поход на половцев не ходил! Неспроста Святослав, хотя и родной брат, его недолюбливает! Ишь, заболел!.. Плут! Трус чёртов!.. Обещал сам привести или прислать дружину в четыре или пять тысяч воинов, а лишь ковуев прислал…

Он не смог скрыть свою досаду и тревогу.

Славута тихо сказал:

— Игорь, а может, откажешься от похода? Ведь не собралось столько сил, как ты рассчитывал. Зато, если присоединишь свои полки к полкам Святослава, то будет ощутимая помощь князьям киевским, а половцам — урон великий!

Игорь распалился.

— Ты снова за своё, боярин! Должно, и догонял меня для того, чтобы при удобном случае повернуть мою рать назад? Так знай же — ничто и никто не остановит меня вернуться домой бесславно! Поход будет, хотя бы все силы земные и небесные ополчились против меня!

Славута умолк. Видел: не переубедить ему Игоря. Что ж, пусть идёт. Бывало, что и с меньшими силами князья ходили на половцев и возвращались с победой.

Солнце приблизилось к горизонту. С лугов потянуло прохладой. Игорь накинул на плечи княгине тёплый шерстяной платок и начал спускаться вниз.

Наступал погожий звёздный вечер. Путивль долго не ложился спать: в таборе, где остановилось на ночлег Игорево войско, горели огни, фыркали кони, перекликалась сторожа, по хатам и хижинам слышались голоса, в садочках шептались девчата со своими любимыми, которые утром уйдут в поход. В левадах распевали соловьи.

А в княжеских палатах, в украшенной зелёными ветвями гриднице князь Владимир устроил прощальное пиршество для князя с княгиней и воевод.

Не поскупился юный князь! На оловянных и глиняных блюдах, в серебряных и деревянных мисках лежали горы жареной рыбы и птицы, свинины и говядины, копчёное мясо диких кабанов и оленей, а также ржаной и пшеничный хлеб. Между ними стояли чаши с огурчиками, капустой и клюквой. В макитерках млели налистники — блинчики с творогом, в широких чашах блестели пухлые золотистые пампушки, смазанные маслом с толчёным чесноком. Надо всем этим изобилием возвышались высокие кувшинчики, жбаны, бочонки со сладким грушевым узваром, холодным пивом и свежим берёзовым соком.

Прославляли князя Игоря, княгиню Ярославну, князя Владимира Игоревича. Прославляли воевод и войско. Желали друг другу удачи в походе, победы над погаными.

Гридница шумела, веселилась, пела. Рожечники и гусляры заиграли танец, им стали вторить бубны. Из-за стола выскочил Янь Рагуилович, колесом прошёлся по сосновым доскам пола, а затем отбарабанил подкованными каблуками такие дрибадушки, что пыль взвилась столбом; взмахивая руками, прищёлкивая языком, подсвистывая, припевал:

Все хлопали в ладони, подбадривая его, а он высоко нёс взлохмаченную в танце голову, прищуривал задорные глаза, сверкал белыми зубами и, кружась в бесшабашной пляске, приговаривал дальше:

Он танцевал бы и далее, но Рагуил махнул рожечникам, чтобы перестали играть, а на сына нашумел:

— Хватит тебе, баламут! Ишь, поднял пылюку — аж дух забивает! Ты не один тут — дай людям повеселиться и самим попеть! Среди нас сегодня соловей-Славута. Всем хочется его послушать. Да и князюшко наш с княгиней могут каблуками отбивать в танце не хуже тебя…

Вытирая с лица обильный пот, Янь в завершение лихо топнул ногой и сел на лавку. А кругом закричали:

— Княже, к танцу! Княгиня, ударь-ка каблучками!

Ярославна глянула на Игоря, улыбнулась, повела бровью, будто спрашивала: как тут быть? Игорь развёл руками, поморщился.

— Друзья мои, Янь тут танцевал и прыгал здорово. Вряд ли кто прыгнет выше и станцует лучше. Да и то, что пристало Яню, пожалуй не пристало князю!

— Пристало! Пристало! Танец каждому к лицу! — загудели, зашумели вокруг.

Игорь пожал плечами, поднялся и подал княгине руку. Они вышли из-за стола и гусляры с рожечниками начали тихо и плавно, торжественно песню про гридня. Князь с княгиней плавно закружились в небыстром, грациозном танце.

И тут к музыкантам присоединился тихий голос Славуты:

Все замерли, охваченные очарованием песни, музыки и танца, забыли обо всем и смотрели, как ладно танцуют князь с княгиней.

Красивая это была пара! Игорь — сильный, стройный, кареглазый, с густым румянцем на загорелом лице, бережно придерживал Ярославну за стан и неотрывно смотрел в её большие голубые глаза. А она — в белом платье с широкими рукавами, положила руки ему на плечи, слегка склонила голову набок так, что коса упала ей на грудь, и, как лебёдушка, плыла перед ним, тоже не отрывая взгляда от своего лада.

Оба были задумчивы и грустны: мысленно прощались перед далёкой и опасной дорогой, которая завтра утром ждала князя и его воинов. Вернётся ли он к ней? Будут ли они снова вместе?

Долго в гриднице Владимира стояли шум и гам, распевались песни, велись неторопливые беседы. Долго ещё гости пили, ели и снова пили, пока Игорь не прикрыл свой кубок рукой, когда чашник хотел его наполнить. Никто этого не заметил, кроме Славуты. Старый певец недаром всю жизнь провёл рядом с князьями — хорошо изучил каждый княжеский жест, каждый взгляд. И теперь сразу понял, что Игорь хочет остановить, закончить пиршество, так как сам устал и княгиня устала, да и юный князь Владимир сидел истомлённый, грустный. Славута отложил в сторону гусли, поднялся и громко сказал:

— Братья, пора и честь знать! Воздадим князю Владимиру искреннюю благодарность за хлеб, за соль, за мёд и пиво, за усладу и веселье да на прощанье споем ему песню.

И он широко раскинул руки, призывая всех присоединиться к его голосу:

Все встали, и гром сильных голосов сотряс стены, всколыхнул потолок, вырвался сквозь открытые двери на волю; громкое эхо покатилось с горы вдоль широкой долины Сейма:

Юный Владимир стоял смущённый и счастливый. Это же он месяц-князь! Это же про него поют все! Мог ли он чувствовать, мог ли ведать, какой пророческой станет для него эта прекрасная песня Славуты?!

2

Тревожным и печальным был прощальный вечер в Вербовке. Все мужчины и отроки, кто только мог владеть оружием, шли в княжье войско. Поскольку дорога на восток, в Половецкую степь, вела мимо их села, воевода позволил им переночевать эту ночь дома, а рано-рано поутру всем вместе ждать на дороге князей — Игоря и Владимира.

Ждан договорился с братом Иваном провести этот вечер вместе. Как только смерклось, пошли к нему. Мать и Любава взяли с собой зажаренную ими дрофу, пойманную накануне Жданом в силок, десяток ржаных пирожков с сушёными грибами да глечик хмельного берёзового сока, что успел перебродить.

Варя тоже приготовила к столу все, что имела. Длинная зима съела запасы, потому и тут было не густо: какой-то тёмный, едва пропечённый корж, чугунок рыбной ухи, миска гречневой размазни да кувшин узвару из кислиц, груш и калины. Но и это казалось им пиршеством.

Когда сели к столу, Иван, как старший и хозяин хаты, разлил всем в кружечки берёзовый сок, а в маленький чугунок положил несколько ложек размазни и поставил в красный угол — домовикам.

Перекрестив стол и еду на нём, сказал:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа!.. Чтобы всем нам собраться снова после похода да отгулять вашу, Ждан и Любава, свадьбу! А то — как же оно? Уже и поминки справили по дедусе Любавы, и все посты прошли, а вы всё чего-то ждёте… Все соседи уже спрашивают, когда же?

Ждан печально улыбнулся.

— Всем не терпится?… Вот вернусь из похода — поженимся… Недолго осталось… Правда, Любава?

Девушка зарделась. На глазах у неё навернулись слезы. Ей стало страшно от одной мысли — вдруг Ждан не вернётся. Куда ей тогда деваться? У кого приютиться?

— Правда, Жданко, — промолвила тихо. — Я так стану тебя ждать! Возвращайся поскорей! Ведь без тебя…

В её последних словах прозвучала такая безысходная тоска, что душу у Ждана сковал ледяной холод. А ну как он не вернётся? Что ей здесь в Вербовке, среди чужих для неё людей, делать?

Видимо все подумали то же самое, и над столом повисла гнетущая тишина. Потом все вместе принялись за еду.

Маленький Жданчик быстро насытился и принялся шалить: то толкнёт Настуню ложкой под бочок — и та от обиды заплачет, то потянет кота за хвост — и тот дико заверещит на всю хату, то рогачом ткнёт в угол за печь, где в старом решете сидит квочка…

— Вот как возьму веник! — прикрикнула на него мать и шлёпнула ладонью по спине.

Жданчик захныкал, исподлобья поглядывая на взрослых и искренне не понимая, почему вдруг мама на него рассердилась. Потом прильнул к стрыю.

Ждан приласкал его, посадил к себе на колени.

— Не нужно шалить, Жданчик, а не то услышит злой баба-ага[92] и заберёт тебя в кожаный мешок и повезёт за тридевять земель… Аж в половецкие степи!

Глазки у малыша заблестели: послышались слова из сказок, которых так много знал стрый.

— А кто такая баба-яга? — спросил племянник, сразу переиначив непонятное ему слово «баба-ага» на знакомое — баба-яга.

— Не баба-яга, а баба-ага, — поправил его Ждан, улыбаясь сообразительности мальчика.

— Расскажи, стрый, расскажи сказочку про бабу-ягу! — стал просить Жданчик.

— Это не сказочка, а быль-былица, то что вправду было, — пояснил Ждан. — Так вот, слушай… Жила-была когда-то у меня и у твоего папани сестрица Настя… Настуня… Такая красивая, умная, бойкая, но непослушная. Всё норовила меня или твоего папу, то есть своих братиков, прутиком стегануть, за чуб дёрнуть, кота за хвост потянуть, как ты, или квочку с гнезда согнать… Вот и доигралась!.. Однажды налетел на наше село баба-ага — хан половецкий со своей злой ордой. Много людей убил, село спалил, а меня, твою бабушку Якилину и дедушку с Настуней связал и потянул в свою половецкую землю. Но мы с дедушкой убежали, и дедушка по дороге помер. Бабушку мне удалось вызволить, а сестрица Настя, твоя тётя, и до сей поры мучается где-то на чужбине. Не отпускает её баба-ага… Такой злющий!

— Баба-яга — костяная нога! Баба-яга — костяная нога! — выкрикнул Жданчик и погрозил кулачком далёкому страшному ворогу, а потом поднял глаза на Ждана. — А ты стрый убей бабу-ягу и вызволь тётю Настуню! Чтобы не мучилась! Пойдёшь? Спасёшь?

— Пойду, Жданчик, пойду! Вызволю сестрицу!

Догорела лучина в поставце, вечеря закончилась — пора на отдых.

Мать собрала посуду, Любава завязала её в узел, и все встали. Не хотелось расставаться: когда-то ещё удастся встретиться? Но пора…

Возле хатки, пропустив мать в дверь, Ждан придержал. Любаву за руку.

— Соловьи как поют! — и ласково сжал её горячие пальцы.

Они медленно направились по тропинке к леваде. Прямо перед ними за Сеймом, на тёмно-синем небе, как княжеский щит, висела круглая луна и в её ярком свете было видно на огороде каждую травинку. В густых кустах калины слышались соловьиные трели, на заводи — всплески рыб, и тёплый весенний туман нависал над рекой.

Ранняя весна, без затяжных холодов и дождей, давно пробудила травы и деревья. Всё вокруг дышало, буйно росло с неудержимой жаждой жизни, насыщая воздух такими запахами свежей зелени, что голова кружилась. А от стожка, что остался с зимы, пахло далёким прошлогодним летом.

Ждан остановился и заглянул Любаве в глаза. В них отражались луна в окружении звёзд, а в уголках блестели слезинки.

— Любимая моя, как мне тяжело оставлять тебя одну!

— Жданко, моё сердце в тревоге. Ноет оно и болит… Как бы с тобой чего не случилось лихого!

Ждан хорошо знал, что с каждым, кто идёт на войну, может случиться и самое наихудшее, но стал утешать девушку:

— Не тужи, серденько, я не погибну: у меня есть оберега, которая не даст мне пропасть.

— Что это за оберега?

— Ты, моя любимая! И лучшей обереги мне и не надо!

Любава спрятала лицо у него на груди и дрожащим голосом прошептала:

— И ты, Жданко, моя оберега! Ты моя доля и моя зорька ясная! А без тебя и свет белый мне не мил!

Он почувствовал у себя на груди её горячее дыхание и своими губами нашёл её мягкие трепетные губы.

Им обоим показалось, что земля колыхнулась под ними, что небо с луною и звёздами пустились вокруг них в бурный танец, а соловьи заливались и пели, как свадебные дружки.

Они взялись за руки и пошли к стожку, а там упали на мягкое прохладное сено и забыли про всё на свете — и про Кончака, и про князя Игоря, и про предстоящий поход. Только луна и они. Только луна, звезды серебряные, да их двое на всем безбрежном белом свете.

3

В эту самую ночь на далёкой речке Рось, где жили черные клобуки, произошло событие, имеющее отношение к северским князьям с их воинами и к Ждану.

Аяп поставил себе по русскому обычаю деревянную хатенку и в ней проводил всю зиму. Но как только с земли сходил снег и на деревьях начинали появляться почки, как только степь за Росью покрывалась молодой травой, он выгонял туда на выпас коней, ставил юрту и там жил, уже по обычаям своих предков, всё лето. На день его подменяли батраки, и он дневал в Торческе, а на ночь снова возвращался в юрту: там ему лучше дышалось. Да и другие причины, о которых он никому не рассказывал, даже родным, заставляли его это делать.

Юрта стояла на холмике, чтобы не было в ней сыро и чтобы ветром сдувало мошкару. Тёплая лунная ночь наполнилась таинственными звуками, прилетающими из степи и лугов. Аяп, лёжа на тёплой кошме, смотрел через открытый проем юрты на звёздное небо. Ему не спалось. Тревожные мысли сновали в его старой голове. Вот уже больше полугода нет вестей от Кончака. Что с сыном? Здоров ли? Или хищные птицы разнесли его кости по всей степи?

Собачий лай оборвал его думы. Неужели волки?

Он вышел из юрты и посмотрел в долину, где паслись кони. Они спокойно щипали траву. Значит, не волки.

Собачий лай приближался со стороны степи. В синей мгле завиднелась фигура всадника, который длинной хворостиной отбивался от собак. Кто бы это мог быть?

Аяп вдруг ощутил, как у него задрожали ноги. Неужели посланец Кончака?

— Отгони собак, старик! — послышался приглушенный голос. — А то бабки коням обгрызут. Тсе-тсе!

По выговору Аяп сразу понял, что это и впрямь гость с берегов Тора, и прикрикнул на собак.

— Аяп? — спросил незнакомец.

— Аяп, — дрожащим голосом ответил тот. — Кто ты, джигит? Откуда путь держишь?

— Привет тебе от сына Куна, — сказал он, не отвечая на вопрос старика, и протянул на ладони ханскую тамгу.

— Он жив? Здоров? — подался вперёд Аяп.

— А что ему сделается? Неделю назад я видел его, как вот тебя. Велел кланяться…

— Благодарю! Благодарю! Заходи, дорогой гость, в юрту. Попьёшь кумыса, поешь бешбармака — старая готовит мне, чтобы голодным не был… Как же тебя звать, джигит?

— Джабаем.

— Заходи, Джабай. Здесь опасности нет — я один.

Пока изрядно голодный гость ел и запивал из бурдюка холодным кумысом, Аяп молчал. А когда тот закончил, спросил:

— А что хан Кончак — жив, здоров?

— Живой и здоровый, Аяп, и велел тебе, чтобы передал ему через меня все, что ты разузнал. Что делается в Киеве?

Аяп промочил горло кумысом.

— Князь Святослав задумал на лето великий поход.

— Куда?

— Хан Кунтувдей говорит, что на Дон. То есть до самого Кончака.

— Какими же силами?

— Сейчас он поплыл Десною в свои земли собирать войско и договориться с северскими и смоленскими князьями. А князь урусов Рюрик уже готовится — недавно звал к себе в Белгород хана Кунтувдея и приказал в конце уруского месяца мая со всеми черными клобуками собраться возле Заруба на Днепре и ждать его там… Самое малое семь князей — Святослав, Рюрик, Владимир Переяславский, Ярослав Черниговский, Игорь Новгород-Северский, Всеволод Трубчевский и Давид Смоленский, родной брат нашего князя Рюрика, пойдут в поход. Сила большая.

— Когда же их ждать?

— Пусть великий хан Кончак сам думает… А я бы уже сейчас готовился!

— Благодарю, Аяп, — сказал Джабай. — Ты собрал драгоценные сведения… Хан Кончак велел передать тебе, что у Куна и волосок не упадёт с головы, если ты и дальше станешь служить Дешт-и-Кипчаку.

— Буду верно служить. А что мне делать? — вздохнул Аяп.

4

В четверг поутру, оставив в Путивле за старшего князя Владимира Галицкого, Игорь с сыном и ковуями Ольстина Олексича, которых прислал Ярослав Черниговский, выступил в поход. В субботу к нему на Пеле присоединился со своим полком князь Святослав Рыльский, и объединённое войско, что насчитывало теперь шесть тысяч воинов, направилось по едва заметной заброшенной дороге на восток — к Дону великому. Шло оно с обозом, сумными конями и растянулось на добрых пять вёрст.

Князь Святослав Рыльский привёл с собой тысячу воинов, как и Владимир Путивльский. Весёлый и радостный сидел он в седле прямо, как это делают обычно люди невысокого роста, подставляя солнцу продолговатое лицо с матовой кожей. Всем своим видом князь показывал, что весенний поход ему в удовольствие, что идёт он в Степь, как на долгожданную весёлую прогулку.

При встрече Игорь поцеловал племянника в обе щеки. Святослав вспыхнул от радости. Он любил Игоря, как отца, и во всем его слушался. Великий князь Рюрик, дядька по матери, княгини Агафии Ростиславны, по прежним обычаям считался после отца ближайшим ему родичем. Но Рюрик был далеко, в Белгороде, а Игорь — под боком, к тому же не Рюрик, а Игорь выделил из Северской земли волость молодому князю. Потому и держался он своих дядек по отцу — Игоря и Всеволода. Да и лицом, и характером — горячим, несдержанным — походил больше на Ольговичей, чем на Ростиславичей.

— Я так рад, что поход наш начался и что сухая солнечная погода нам благоприятствует, — признался Святослав, заглядывая в глаза Игорю.

— Я тоже рад, но давай отложим эту радость на потом, когда будем возвращаться из похода, — сдержанно ответил Игорь.

Объединённый Игорев полк[93] шёл не торопясь: воины берегли необъезженных после зимы коней. Четыре дня в дороге, на пятый, как обычно это делается при далёких походах, останавливались на отдых.

Но как не берегли, беды не миновали. На подходе к Ворскле неожиданно захромал под Игорем его любимый конь — Серый. Славута посмотрел — трещина в копыте. Это плохая примета! Игорь разгневался.

— Конюшего Ступку сюда!

Примчался угловатый, неповоротливый толстяк Ступка, далёкий рагуилов родич по жене, низко поклонился. С перепугу у него отвисла челюсть.

— Княже?

Игорь едва сдержался, чтобы его не ударить.

— Я больше не желаю тебя видеть! Лентяй! Обжора! Только спишь да ешь! — кричал со зла. — Совсем не смотришь за конями! Не пообрезал копыта вовремя — и погубил мне Серого, моего лучшего коня!

— Я сей миг погляжу, княже…

Игорю стало досадно не только из-за коня. Главное — что предвещает эта примета в походе? Ранение, смерть, поражение, несчастье?

— Сей миг, сей миг! — гневно оборвал он конюшего. — Видеть тебя не желаю! Забирай Серого — и веди назад! Да ухаживай так, чтобы я по приезде мог сразу сесть на него.

Ступка молча склонил голову.

Славута обрезал коню копыто, смазал мазью, что затягивает раны, натянул прочный кожаный чулок и завязал его сыромятным ремнём повыше бабки. Не говоря ни слова, Ступка поклонился князю и повёл Серого к княжеским коням.

— Пускай мне приведут Воронца! — крикнул вдогонку ему Игорь и сокрушённо развёл руками:

— Ну вот и остался я без конюшего…

— Отче, в моём полку идёт в походе твой прежний конюший Ждан, — сказал Владимир. — Может его прислать?

Игорь наморщил лоб.

— Но он же сидел у меня в порубе! Тайный лазутчик Владимира и Святослава! Как же мне ему доверять?

В разговор включился Славута.

— Никакой он не лазутчик, ни Святослава, ни Владимира Глебовича… Так, чего доброго, княже, ты и меня лазутчиком назовёшь, я тоже давно дружу с князем Святославом, а Владимира уважаю за необычайную храбрость и войсковое уменье!

— Не выдумывай, Славута, ты — это ты, а не какой-то там смерд!

— Я ручался за Ждана и сейчас ручаюсь. Это честный хлопец! — настаивал на своём боярин. — Он хотя ещё и молод, а многому успел научиться. Но, собственно, я не настаиваю, чтобы ты брал его конюшим… Он и воином будет хорошим. Я знаю!

Игорь обнял Славуту.

— Ну, ну, не ворчи, учитель. Пуская Ждан приходит! Наконец, я и сам мог убедиться, что он знает толк в конях…

Так Ждан совсем неожиданно для себя снова стал конюшим князя Игоря. Но обрадовался ли он этому? Не очень. До сих пор холодило его сердце воспоминание о княжеской темнице, до сих пор в ушах звучало бряцанье заржавленной цепи. Но что он мог поделать? Не перечить же князю! Зато безмерно обрадовался, увидев Славуту. Кинулся к нему и, как отцу, поцеловал руку.

— Боярин! Боярин!.. Я так счастлив, что ты здесь, вместе с нами!.. Если б Любава могла тебя увидеть, тоже была бы радость для неё. Ведь это ты её спас! Ты вернул её с того света!

Игорь с удивлением наблюдал эту необычайную, по его представлению, встречу. И даже ощутил неким укол ревности. Игорю почему-то всегда казалось, что своё сердце Славута безраздельно и навсегда отдал только ему одному, а выходит — он любит многих, и его любят все, кто знает. Чем же старый привораживает к себе людей? Песней? Правдой? Добротой?

Князю подвели нового коня — Воронца. Он взял повод, положил руку на седло, но тут к нему подошёл Славута.

— Княже, тебя не встревожила недобрая примета? Ты твёрдо намерен продолжать путь? — спросил тихо, чтобы слышал лишь один князь. — А может…

— Нет, учитель! — чуть ли не крикнул Игорь. — Дон зовёт меня! Там моя слава! Там дорога к городу Тмуторокани, которым владели мои предки.

И он легко вскочил в седло.

На девятый день пути, в среду, первого мая, в послеобеденную пору, полк Игоря достиг Малого Донца[94]. Сторожа разведала удобный брод и уверенно вела войско на переправу. Игорь с князьями, боярами и воеводами стоял на пригорке, откуда видел и тех воинов, что уже спускались в долину к речке, и тех, что ещё только подходили из глубины степи.

День был безоблачным, жарким, как и все предыдущие дни. Усталые и опалённые пылающим солнцем, припорошённые дорожной пылью воины обрадовались, увидев речку. Наконец можно и коней напоить, и самим освежиться! А может, князь велит и на отдых стать? Но улыбки на их лицах казались Игорю неясными, неестественными, будто воинов прикрыла какая-то тёмно-багровая, с зеленоватым отсветом тень, словно на них падал отсвет далёкого ночного пожара. Сначала он не придал этому значения, но тень всё больше сгущалась, и воины покрывались какой-то мглисто-кровавой пеленой. То тут, то там начали ржать кони.

Неужели собирается гроза? Так ведь нигде ни облачка!

И вдруг неожиданно для всех, а прежде всего для князя, из строя вырвался пожилой бородатый всадник и, указывая копьём вверх, закричал:

— Княже, ты глянь на солнце! На преславного золотого Даждьбога! Что с ним сталось? На его ясный божественный лик надвигается какая-то нечистая сила! Его пожирает чёрный змий! Он хочет проглотить наше дневное светило! О, мы, несчастные внуки Даждьбога, великая беда грядёт на Русскую землю! Что делать нам, княже?!

И князь Игорь, и Ждан, который теперь обязан был быть всё время рядом с князем, сразу узнали во всаднике путивльского кузнеца Будилу. В глазах кузнеца отражался ужас.

— Какой змий? Какая беда? С чего ты такое надумал, Будила? — спросил Игорь.

— Да погляди ты сам на солнце, княже! На солнце! Оно исчезает! Это грозное знамение, что нам всем предвещает беду!

Игорь всё время, пока воины спускались в долину, стоял спиною к солнцу. Теперь же, после слов Будилы, повернулся к нему лицом — и остолбенел. В груди похолодело, перехватило дыхание. Будила ничего не выдумал: и вправду, на солнце надвигался чёрный круг, похожий на голову змия. Из него вырывались зеленоватые пламенеющие рога. Этот круг закрывал уже всю верхнюю часть солнца, и только нижняя его кромка, похожая на серп молодого месяца, ещё светилась, как и раньше, горяче-жёлтыми привычными лучами.

Князь на несколько минут лишился дара речи. Как заворожённый, смотрел он на солнце и не мог оторвать от него глаз. Бояре и воеводы тоже были ошеломлены.

— Славута, что это? — наконец выдавил из себя Игорь.

— Знамение! — голос боярина дрогнул, зазвучал хрипло. — Знамение, что остерегает нас от беды и лиха великого!

Игорь взглянул на войско, которое остановилось в замешательстве и тревоге, и не увидел его. Все воины от него были скрыты тьмой. Ни лиц, ни оружия, ни коней не видно! То ли солнце совсем погасло, то ли последние его лучи ослепили ему глаза?

— Славута, я ослеп! — крикнул тревожно.

— Нет, княже, ты не ослеп, но ты долго смотрел на солнце. Сейчас это пройдёт! — успокоил его боярин.

Через минуту Игорь прозрел. Снова появилось и войско, и небо, и высокое дерево на другом берегу речки. С него донёсся пронзительный свист. Это половецкий див подал чужой, неведомой земле сигнал тревоги, потом спрыгнул с дерева, вскочил на коня и во всю прыть помчался на восток.

А что творилось в степи?! Тревожно кричали чайки, касаясь грудью серебряного плёса реки. На противоположном берегу промчалось стадо испуганных туров, и земля задрожала под их тяжёлыми ногами. В высоте заклекотали орлы. Из долины пахнуло ветром, как перед грозой, и погнало по молодому ковылю непривычные для глаза красноватые волны. Кони ржали, били копытами землю, а воины в смятении и отчаянии кричали, воздевали к небу руки, молились.

А солнце уменьшалось и уменьшалось. Оставалась совсем узенькая серповидная кромка.

Молодые князья, бояре и воеводы замерли подавленные, напуганные, растерянные.

— Видите? — спросил Игорь. — Что значит это знамение?

Все молчали. Разве не ясно? Знамение — к беде!

А Славута сказал:

— Княже, не на добро знамение сие! Не на добро!

Игорь опустил голову. Что сказать князьям? Повернуть полки назад? Не встретясь с половцами? Какой же срам падёт на него! Как же после этого смотреть боярам и дружине, простым людям в глаза?!

Он покачал головой, и это движение все расценили как знак, что в душе Игоря боролись чувства страха перед грозным знамением и стыда, который до самой смерти станет терзать его душу, если он, опозоренный, без боя возвратится из похода.

Славута приблизился вплотную, заговорил тихо, голос его дрожал:

— Княже, знамение зловещее, и я боюсь за тебя…

— Не следует поддаваться страху, учитель, — угрюмо ответил Игорь. — На войне все одинаково рискуют: и князь, и простой воин.

— Ты, видимо, не знаешь, Игорь, что это знамение касается прежде всего тебя…

— Меня? Почему?

— Понимаешь ли, я не говорил тебе раньше, а теперь скажу: над всем родом Ольговичей издавна тяготеет злой рок, связанный с этим знамением. Я проследил по летописям за сто лет твоё родословие — с тысяча семьдесят шестого по тысяча сто семьдесят шестой — и мне стало ведомо, что за это время произошло двенадцать подобных предзнаменований, и в те же годы, перед ним или сразу после него, погибло тринадцать Ольговичей… Неужели ты хочешь стать ещё одной жертвой?… Четырнадцатой?… Игорь, сын мой, вернись домой! Никакой это не срам! Тебя останавливает рука самой судьбы!.. Ромейские, гишпанские, франкские да чешские астрологи считают, что судьбами людскими, в том числе судьбами властителей, распоряжаются звезды. А судьбы Ольговичей, как видишь, вершит само солнце. Нет, пренебрегать этим предсказанием не следует, Игорь! Это — рука самого Даждьбога!

— Вернёмся, княже! — приблизился к ним и тысяцкий Рагуил. — Всё войско в тревоге. Посмотри в каком смятении и молодые воины, и старые мужи! В наши сердца закрался страх, и это Божье знамение не к добру! Вернёмся, княже!

Загудели глухо бояре и воеводы:

— Надо возвращаться, княже! Перст Божий предостерегает нас! Возвращаемся, чтоб не было нам лиха!

Игорь долго сидел на Воронце, молчаливый, углублённый в тяжёлые думы. И всем, кто сейчас видел князя вблизи, казалось, что он постарел на добрый десяток лет. Резкие тени — может и потому, что солнце угасало — пали на его лицо и сделали его каким-то чужим, суровым, потемневшим, будто это пятидесятилетний муж, а ведь князю только что исполнился тридцать четвёртый год…

В войске послышались поначалу несмелые, а потом всё более громкие голоса, в которых звучала несмелая радость.

Игорь поднял голову и встрепенулся, словно сбрасывая с себя невыносимую тяжесть. Солнце начало проясняться, сгонять со своего лика тёмное наваждение. Теперь только небольшой его край был закрыт круглым пятном, но и оно быстро уменьшалось.

Из груди Игоря вырвался радостный возглас. Он подождал ещё, пока солнце стало совсем чистым, а потом натянул поводья, поднялся на стременах и громко, на всё поле, чтобы слышало всё войско, произнёс:

— Братья и дружина! Таинств Божьих никто не ведает! Творец являет и знамения и волю свою всему миру! Мы же сможем только потом узнать, что хотел он и предназначил нам — добро или зло… Вот вы настаиваете, чтобы я повернул войско назад. А я уже не могу этого сделать и идти домой! Не могу! На Осколе ожидает меня брат мой Всеволод с дружиной. Что с ним станется, если мы не придём? Неужели оставим его на добычу ворогу? Нет, я так не поступлю, хотя бы все знамения пророчили мне беду!.. Хочу копье преломить на поле Половецком с вами, русичи, хочу голову свою сложить или испить шеломом воду из Дона…

Он говорил вдохновенно, громко, и его страстные слова разносились далеко вокруг, до самых последних копий, наполняли сердца мужеством, поднимали дух, вливали бодрость в сердца тех, чей дух ослабел, заставляли их подтянуться после сомнений и душевного разлада, поднять высоко головы и, потрясая оружием, прокричать славу своему отважному князю.

— Слава Игорю! Слава князю нашему!

Был он, Игорь, в эти минуты прекрасен! На виду у всех гарцевал на высоком пригорке на вороном коне, будто и не было только что лихого предзнаменования, и его лёгкий красный плащ развевался за плечами на ветру, как знамя. Золотой шлем блестел, подобно солнцу, глаза сияли мужеством и отвагой, а сильная рука вырвала из ножен меч и указала им на восток, за Малый Донец, туда, где в земле безвестной плыл великий синий Дон.

— Вперёд, братья! К великому Дону!

Войско пошло на переправу и не было среди воинов ни единого, кто бы роптал, уклонялся или незаметно юркнул в кусты, как трус.