Весть о победе Святослава Киевского и Рюрика Русского над половцами, на этот раз над самим Кончаком, весенним громом прокатилась по всей Руси. Князья и бояре, духовенство и купцы, ремесленники и смерды вздохнули свободно, полной грудью. Весь народ радовался, что отбита ещё одна, пожалуй самая большая угроза, нависшая было над Русью.
Не испытывал радости только Игорь. Тяжёлая досада терзала его сердце. Никак не мог он смириться с мыслью, что упустил такую счастливую возможность прославиться.
И подумать только, что стало помехой?! Гололедица и туман! Если бы не это, он со своей дружиной перелетел бы птицей через поле до Лубна и на виду у всех обагрил бы свой меч в битве на Хороле. И колокола всех церквей и соборов Руси воздавали бы и ему, а не только другим, великую хвалу!
Он уже не помнил или не хотел помнить, что в глубине души радовался той помехе, так как это была оправдывавшая перед сторонним взором естественная и независящая от него причина, почему новгород-северские воины не сумели прибыть к Лубну: дескать хотели, да непогодь не позволила присоединиться к киевлянам и переяславцам.
Теперь остаётся обвинять не себя, а туман. Проклятый туман! Отобрал у войска честь, а у него — славу!.. Теперь все колокола на Руси возвеличивают Святослава, Рюрика, Владимира Глебовича, а он, Игорь, остался в стороне. Ни с чем! Он! Игорь! Ольгович! Сын Святослава, внук Олега!
Как тут не досадовать!..
В конце марта Игорь пригласил брата Всеволода, сыновца Святослава Рыльского и сына Владимира в Новгород-Северский. Они прибыли в субботу, в предпоследний день первого весеннего месяца. После щедрого обеда с семьёй и приближенными Игоря, князья закрылись в хоромине хозяина.
— Братья, — сказал Игорь, пристально вглядываясь каждому в глаза. — Вы уже знаете о разгроме Кончака на Хороле, знаете, какую славу снискали Святослав, Рюрик и Владимир Глебович, три моих родича-недруга. Только нас с вами там не было. А разве мы не князья? Пойдём в поход тоже — и себе хвалу великую добудем!
Первым откликнулся брат Всеволод:
— Дело говоришь, Игорь, славно будет и нам погулять в чистом поле! Размять коней застоялых! Потешить и себя поединком с поганином-половчанином!
Святослав и Владимир в один голос воскликнули:
— Пойдём и мы! И мы готовы!..
Другого ответа от своих ближайших родичей Игорь и не ждал. Он хорошо их знал. Да и жили они всегда дружно, выгодно этим отличаясь от других князей.
— Спасибо, братья, за доброе согласие. Теперь давайте совет держать: когда, куда и с какими силами нам идти?
— Да ты уже всё обдумал, брат, так и говори, что в мыслях имеешь, — положил на стол свою могучую руку Всеволод, и дубовые доски едва не прогнулись.
— Да, братья, долго, не день и не два провёл я в размышлениях, и вот что надумал. Выступать в поход надо, когда степь хорошенько подсохнет и взойдёт молодая трава — подножный корм для коней. Так что лучшее время — конец апреля…
— Двадцать третье апреля — день Георгия Победоносца, твоего ангела-хранителя, брат, — пробасил Всеволод. — Вот в этот день и выступим!
— Правильно! — поддержали его молодые князья.
— Хорошо, — согласился довольный Игорь. — Хотя любой день апреля для этого годен, только бы счастливым оказался. Но если на Георгия будет сухо и степь зазеленеет, так и порешим: поведём с собой все силы, какие только сможет выставить Северская земля. Оставим лишь небольшие дружины в Новгороде, Путивле, Трубчевске, Рыльске и Курске… На всякий случай… Да призовём на помощь князя черниговского. Я сам напишу Ярославу, чтобы к нам присоединился. Его надёжные полки станут могучим подспорьем для нас. И последнее — куда идти?
— Как куда? — недоуменно переспросил прямодушный Всеволод. — На половцев, куда же ещё?!
— Конечно, на половцев. Но куда? И каким путём?
— Что такое ты, Игорь, замыслил? Говори прямо! — пророкотал бас Всеволода.
— Вот что задумал я, братья, — поведал Игорь. — Прямой привычный шлях походов: из Чернигова вдоль Поля на Ромен или Лубен, а там на Орель да Самару, а из Новгорода Северского — поперёк Поля до Сулы и уже оттуда тоже на Орель да Самару. Или прямо на Дон через Мерло, как мы в прошлый год ходили… На этих путях половцы всегда ставят пикеты с дивами[86]. Они легко выследят нас, вовремя оповестят своих… Поэтому предлагаю идти совсем по другому направлению. Из Путивля двинуться прямо на восток, аж до Оскола, и ты, Всеволод, из Курска тоже туда направишься, там и встретимся. А оттуда уже повернём вдоль Оскола на юг и спокойно доберёмся до половецких кочевий на Донце, где их и погромим! Для них наше появление не с запада, а с севера окажется большой неожиданностью!
Молодые князья вновь восторженно закивали старшему Ольговичу.
— А что!.. Ты это здорово придумал, Игорь! — одобрил старшего брата Всеволод. — Так мы зайдём в тыл поганым. Нежданно-негаданно! Погромим их — и назад! Там, в самом сердце Половецкой земли, нас и вправду никто не ждёт. И Кончак, и другие ханы Орель и Самару стерегут.
— В этом вся суть, — сказал Игорь и положил правую ладонь на стол, словно давая этим понять, что всё решено и другого мнения быть не должно. — Хочу ещё об одном предупредить… Братья, всё это надо держать в строгой тайне. Совершим наш собственный, ни от кого не зависимый северский поход! Хватит одним киевским князьям да переяславским себе славу добывать! Прославимся таким походом и мы! Ведь мы тоже исконные и не мелкие князья!.. Идите, готовьтесь! Времени у нас мало. Мои и Владимира стяги соберём в Путивле, подальше от сторонних глаз. Да и к Полю ближе. Туда же подойдёт и Ярослав из Чернигова… Святослав будет ждать нас на Пеле, а Всеволод на Осколе… Отыщем, братья, шлях до Тмуторокани, что была когда-то тоже русской землёй. Отчиной Ольговичей!
После завтрака Славута вымыл руки, расчесал перед бронзовым зеркалом длинные седые волосы, ровно подстриженную бороду и только после этого, чистый, опрятный, вошёл в любезную его сердцу хоромину, где привык проводить долгие часы.
В этой светлой просторной комнате одно окно выходило на юго-восток, а второе — на юго-запад. Посреди, между окнами, широкий стол. Рядом с ним добротно сработанный удобный стул с узкой резной спинкой. Между окнами — лавка, прикреплённая к стене, застеленная шерстяным одеялом, на нём вышитая покойной женой подушка. Уставая, боярин любил склонить на неё голову.
На одной стене висит оружие — мечи, луки, кольчуги, латы, шестопёры, тулы со стрелами, на противоположной — полки с самым драгоценным богатством, которым владел боярин — книгами.
Славута собирал их всю жизнь. Одни покупал за большие деньги в монастырях, где их создавали монахи, другие приобретал по случаю у купцов или у тех любителей книг, что обеднели и вынуждены были их продавать, третьи переписывал сам… И любил их, как детей. Любил рассматривать серебряные, деревянные или кожаные переплёты, жёлто-серые пергаменты, любил перелистывать плотные страницы с черным кружевом строк, возглавляемым красными прописными буквами. Ему было радостно даже просто посидеть здесь, вдыхая неповторимый запах выделанной кожи и старой бумаги.
Читал и перечитывал он свои книги бесчисленное количество раз и знал их почти каждую на память. Да и как не знать! Пятьдесят долгих лет миновало с того дня, когда он в хоромах покойного князя Всеволода вместе с княжичем Святославом впервые сел за книгу и вслед за учителем-монахом произнёс с трепетом: аз, буки… глагол… Пятьдесят лет!
Он медленно подошёл к полкам и вслух, как к живым существам, обратился:
— Добрый день, друзья мои любезные! Как поживаете? Как чувствуете себя?
Погладил холодный серебряный переплёт Евангелия, коснулся пальцами Библии, Псалтыря, что были первыми букварями всех великих и малых книжников его времени, переложил с полки на стол — для вдохновения, чтобы эти великие творения ума и рук людских лежали перед глазами. Ласковым взглядом окинул другие книги. Вот «Изборник» Святослава, Служебная минея», «Патерик», «Апостол», Александрия», «История иудейской войны Иосифа Флавия», «Девгениево деяние», «Сказание про Бориса и Глеба»… А там, подальше, интереснейшие из всех его сокровищ — летописи, в которых рассказывается история родной земли — Руси… А ещё дальше — десятки иных книг, даже сотни, что стали его вторым «я». Без них он уже не мог представить свою жизнь.
Потом открыл крышку небольшого сундучка с серебряными застёжками, достал из него украшенную серебром и перламутром книжку, перевернул тяжёлую верхнюю обложку переплёта. На титульной страничке краснела, как кровь, сделанная киноварью чёткая надпись: «Песни Бояна».
Много лет тому назад, в Чернигове, попала ему в руки обтрёпанная, без переплёта и названия эта книга. Он прочитал первую страницу и замер от удивления и восторга. И раньше были ему известны некоторые песни Бояна. Но они передавались из уст в уста. А тут вдруг у него в руках такая книга! Он заказал дорогой переплёт, придумал для неё название и долгие годы не разлучается с ней. Она открыла для него удивительный мир — мир его предков-северян. Прошлая жизнь предстала перед ним, как живая… Могучие князья — Олег, Владимир Мономах, Всеслав, Роман… Боги прадедовских времён, которым многие и до сих пор тайно поклоняются в лесах и рощах, — Даждьбог, или Хорос, Троян, Велес, Перун, Смаргл, Мокош… Нечистая сила, что населяла леса и жилища людей, поля, рощи, реки и озера — домовики, лесовики, полевые и водяные русалки, берегини, черти и ведьмы…
Но чаще всего в этих песнях шла речь о славных русских витязях, которые во чистом поле побеждали пришельцев-степняков.
Кони i ржуть за Сулою —
дзвенить слава в Киев i!
И сейчас, как и сто лет назад, степняки нападают на русскую землю, на зелёные берега Днепра и Сулы, Трубежа и Сейма, и сейчас, как и прежде, гибнут Даждьбоговы внуки… Будет ли этому конец? И кто остановит их? Святослав? Рюрик? Владимир Переяславский? Или Игорь Северский?
Славута вздохнул, положил книгу опять в сундучок и сел к столу. Здесь лежал раскрытый пергаментный свиток. Левая сторона его на треть заполнена чётким полууставом. Славута взял остро срезанное, расщепленное на конце гусиное перо и, подумав, начал писать:
«Кончак же стоял в лузе, его же едущи по шоломени оминуша. Иные ватаги, узревше, удариша на них. Кончак же, то видив, зане утече через дорогу, и менылицю его яша. И оного бесурменина яша, у нього бяшить живой огнь. То и того ко Святославу приведоша со устроеним огнём. Прочая же вся их — оних избиша, а инех изоймаша, а кони и оружие многое множество ополониша… Святослав, увидивша те Кончака бежавша, посласта по ним Кунтугдия в шесть тысяч. Той же, гнав, самого не обрете, бяшеть, бо тала стопа за Хоролом…»
Открылась дверь и вошедший служитель сказал:
— Боярин, прибыл посланец… Великий князь велит тебе немедля прибыть к нему.
Славута кивнул, отвечая:
— Передай: иду! Сейчас буду.
Оставив свиток раскрытым до следующего раза, отложил в сторону перо и встал… И отправился к князю.
Святослав никогда ни в чём не выказывал ему своего превосходства. Ещё с детских лет между ними сложились ровные, дружеские отношения. Славута был одним из немногих, кроме княгини Марии и княжичей, кто пользовался полным доверием и искренней дружбой князя.
Когда он поспешно вошёл в княжескую хоромину, где собиралась боярская дума, там уже сидели ближайшие к Святославу люди — сыны его Всеволод, Олег, Владимир и воеводы Роман Нездилович да Тудор, а по другую сторону стола — князь Рюрик со своими ближайшими воеводами.
Святослав указал на место рядом с собой.
— Садись Славута… Теперь, кажется, все собрались, кому положено быть на этом снеме, — и, обведя внимательным взглядом присутствующих, тихо сказал: — Братья! Минуло всего пять недель с того счастливого дня, когда мы погромили на Хороле богопротивного Кончака. Как сообщают наши люди из Лубна и Рымова, он снова зашевелился, снова собирает силы, чтобы напасть на нас… Докуда будем терпеть это лихо? Не пора ли сильной, дружной рукой преградить шлях поганым на Русь?
— Пора, княже! Пора! — послышались голоса. — Хватит! Нечего ждать, пока он сам, окаянный, придёт в нашу землю, а собрать силу и самим пойти в Степь!
— Мы с князем Рюриком тоже так думаем, братья! Но на этот раз пойдём не на Сулу и Орель, а до самого синего Дона, в самое сердце Половецкой земли!
— Для этого немалые силы потребны, — вставил слово воевода Тудор.
— Мы соберём такую рать, какой ещё никто из нас не водил на степняков! Князь Рюрик поднимет всю Русскую землю и черных клобуков! Владимир Глебович только и мечтает о новом походе. Я завтра направляюсь в свои Верховенские владения[87]. Соберу там большую дружину!.. Поеду водой по Десне, заверну в Чернигов к брату Ярославу и подниму его на этот поход! А потом — к Игорю и Всеволоду. Думаю, и они откликнутся, не откажут… Князь Рюрик, как мне известно, уже послал гонцов в Смоленск к брату Давиду Ростиславичу, и я не сомневаюсь, что смоляне Днепром прибудут вскоре к нам… Призовём и других князей!.. Как видите, сможем повести действительно великое войско, и на сей раз Кончака ждёт бесславный конец!
Снова все дружно зашумели:
— Так, княже! Только общими силами! Защитим Русскую землю от поганых!
— Когда же выступим? — спросил Славута. — Может, следовало бы нанести половцам предварительный удар, чтобы ввести их в обман? Потрепать — и назад! Пускай думают, что это и есть наш основной поход, и, отбив его, распустят свои силы! А мы — тут как тут!
— Толковая мысль, — согласился Святослав и обвёл оценивающим взглядом воевод. — А что, если послать нам Романа Нездиловича с берендеями? Пускай на этих днях снимется и коротким, но смелым ударом малость пуганёт степовиков… Как ты думаешь, Роман?
Наполовину берендей по рождению, воевода Роман тряхнул смоляным чубом, ответил быстро, без колебаний:
— Сделаю, княже! Два дня на сборы — и айда!
— Вот и добре! А мы выступим в конце мая, когда как следует подготовимся.
Все согласились с таким планом.
Решение снема было очень важным. Шла речь о большой войне, которая должна, если посчастливится, надолго отбить охоту у половцев нападать на Русь. Но никто из участников снема ни сном ни духом не ведал и ведать, конечно, не мог, что готовит им ближайшее будущее. А это будущее уже надвигалось на Русскую землю, и было нежданное, грозное и кровавое.
Князь Ярослав в честь брата, великого князя киевского, велел звонить во все колокола Чернигова. И пока челны Святослава приставали к причалу, пока великий князь со Славутой сходили на берег, где в окружении бояр ожидал их Ярослав, в предвечернем небе плыли и плыли торжественные перезвоны и уносились за полноводную весеннюю Десну до самой Чёрной могилы, до Болдиных гор и во все стороны света — на Красное, на Любеч, на Городню да Мену…
Невысокий, нарядно одетый, с ровно подстриженной чёрной бородой и с хитринкой в карих глазах, Ярослав широко раскинул руки и обняв, трижды крест-накрест поцеловал брата в уста.
— Здрав будь, брат мой, великий княже мой! Твой родной Чернигов рад твоему приезду и с любовью приветствует тебя!
Потом обнял Славуту.
— Учитель! Мой дом — твой дом! В нём ты будешь желаннейшим гостем! Не гостем, а хозяином, ибо Черниговская земля — твоя отчизна, и мне хочется, чтобы ты сейчас и всегда чувствовал себя тут, как дома!
Ярослав умел быть радушным, когда того хотел. Умел и лукавство проявлять одновременно. И подчас трудно было определить, когда он тот или иной.
Эту черту характера брата хорошо знал Святослав, потому сразу прервал его медоточивые слова:
— Не гостить приехали мы, Ярослав, а по великому и важному делу к тебе пожаловали… Потому на пир нас приглашай вечером — осушим чашу за твоё здоровье, но перед тем найди время, чтобы могли мы с тобой совет держать!
— Хорошо, брат, — склонил голову Ярослав.
Резвые кони быстро вынесли их на невысокую гору, где вздымались мощные валы и дубовые, потемневшие от времени и непогоды стены города. Позади гарцевали молодые гридни из охранной дружины Ярослава. Тысячные толпы людей собрались вдоль дороги и на окрестных холмах. Каждому хотелось поближе увидеть Святослава, победителя Кобяка и Кончака.
Въехав через Киевские ворота в город, передовая группа всадников направилась к хоромам князя. Когда все спешились, Ярослав сразу повёл гостей к себе, усадил за стол, велел подать сыты и берёзового сока, а потом без обиняков спросил:
— Скажи, брат, что привело тебя ныне ко мне?
Святослав усмехнулся в седую бороду. Заинтересовался Ярослав — поскорее хочет узнать в чём дело. Таким он и в детстве был: любопытный и скрытный. Сам хотел обо всех всё знать, а своих мыслей никому не поверял.
— Ярослав, брат мой, княже черниговский, — начал великий князь. — Степь всё сильней и сильней давит на нас. Тебе хорошо известно, сколько бед приносят поганые Русской земле, в том числе и окраине Переяславской, твоему зятю Владимиру Глебовичу. Постоянные нападения половцев вконец обескровили её! Села сожжены, города разорены! Многие городки вдоль Сулы, построенные двести лет назад нашим пращуром Владимиром, разрушены Кончаком… Даже на Киев и Чернигов зарится, окаянный!
Ярослав перебил брата:
— Всё это я знаю, Святослав, — сказал мягко. — Не понимаю только, к чему ты клонишь…
Святослав наклонился к столу и свою сухую горячую ладонь положил на твёрдый кулак Ярослава.
— Брат мой, прямо скажу главное: замыслили мы новый, ещё больший, чём прошлогодний зимний, поход на Кончака. В двух предыдущих твоих храбрых полков, к сожалению не было. Надеюсь, на этот раз ты присоединишься к нам и неизмеримо усилишь наши силы. С этим я и прибыл к тебе, Ярослав. Что скажешь на это?
— Когда мыслишь начать поход?
— В конце мая или в начале июня.
Ярослав поверх плеча Святослава глянул на небольшую шкатулку, что стояла у противоположной стены на низком пузатом шкафчике. В ней лежало письмо от Игоря, зовущее принять участие в весеннем походе северских князей на Дон. «С кем же идти? Как быть? — думал Ярослав. — Сказать Святославу о письме или промолчать? Пожалуй, лучше промолчать! Ведь Игорь предостерегает, что поход будет только их, северский… Так с Игорем или Святославом идти? Или ни с тем, ни с другим? Может, лучше остаться дома, как уже не раз поступал? Пускай они воюют, а я приберегу силы! Это, должно, самое лучшее, что можно придумать… Святослав уже стар, кто ведает, когда Бог призовёт его к себе? Вот и освободится в Киеве великокняжеский золотой стол — а я уже здесь! Да не один, а со своими могучими полками! Конечно, мои племянники, сыны Святослава, так просто не уступят Киев, кто-то из них, то ли Глеб или Олег, то ли Владимир или Всеволод Чермный, то ли Мстислав, захочет овладеть отцовским столом, но что они смогут сделать даже сообща, когда меня подопрёт вся мощь Черниговской земли? Ведь Киев ныне совсем не тот, что раньше был, — не та сила у него без Киевской земли, которая принадлежит Рюрику Ростиславичу… Ох, уж этот Рюрик! Сильный князь! Он ведь тоже захочет возвратить себе Киев. Тогда я объединюсь с племянниками против Рюрика. Да ещё и Игорь с братьями будут за меня. Этих нужно держать при себе, чтобы было на кого опереться… Да, тут нельзя оплошать. Думай, Ярослав, прежде всего о себе!»
Молчание затянулось и Святослав сжал кулак Ярослава, ожидая ответа.
— Ну? Чего же ты молчишь?
— А что говорить? — вопросом на вопрос ответил Ярослав. — Я не против. Присоединяюсь. Как все.
Святослав облегчённо вздохнул, откинулся на спинку стула.
— Спасибо, брат, спасибо… Теперь и с Игорем будет легче договариваться. В последнее время стал я примечать, что вы сдружились. Так когда он узнает, что ты идёшь, и сам пойдёт без колебаний…
Ярослав как-то неуверенно улыбнулся.
— Конечно, конечно, — и быстро перевёл разговор на иное. — А теперь, когда важные дела остались позади, как раз в пору и к трапезе приступить, да и время уже — княгиня ждёт… Прошу… И вы с дороги голодные, устали…
Реки — самые удобные пути в такой бескрайней низинной стране, как Русь. И больших рек, и меньших речек здесь всюду много, они полноводные, плавно текущие, без опасных порогов, кроме днепровских, плыви по ним во все концы, куда хочешь! Летом — по воде на челнах, зимой — по льду поезжай на санях или верхом…
От Чернигова до Новгорода-Северского против течения три дня плыть, и Святослав, не задерживаясь у брата ни одной лишней минуты, на следующее утро отправился дальше в путь. Попутный ветер туго надул прямоугольные паруса, молодые сильные гридни дружно налегли на весла и небольшая флотилия быстро помчалась в глубь Северской земли.
Хотя вербы уже засеребрились, весна на Десне не была тёплой. От синих талых вод, что прибывали с севера, веяло холодом. Великий князь в последний раз помахал рукой Ярославу, стоящему на причале, плотнее запахнул на себе кожух и сел под деревянным навесом в носовой части челна рядом со Славутой. Накинув на ноги лохматую медвежью шкуру, сказал:
— Не нравится мне в последнее время брат Ярослав. Ко мне остыл, с холодком относится, завёл дружбу с Игорем… Ни разу не пошёл со мною в поход против поганых, зато ведёт переговоры с Кончаком… Неужели мечтает о великокняжеском столе? Так этот каравай не по его зубам!
Славута покачал головой:
— Не верится, чтобы Ярослав замыслил что-то лихое против тебя, княже. Разве что на будущее примеряется. На всякий случай… Да и кто из князей, да ещё черниговских не грезил и не грезит стать великим князем?
— В том то и беда, что каждый хочет стать великим князем, а слушаться его некому! Всяк на свой салтык[88] норовит сделать! Русь развалилась, распалась, и поганые обдирают её со всех сторон!
— воскликнул с горечью в голосе Святослав.
— Твоя правде, княже, — скорбно произнёс Славута. — У Руси ныне две беды: княжеские свары и половецкие набеги… И какая из них страшнее — трудно сказать… По-моему, первая… Если бы князья слушались только великого князя, если бы все заодно стояли, то и половцы не были бы страшны! Мы их всем миром выгнали б из наших степей, как это сделал когда-то Владимир Мономах, который загнал Атрака — отца Кончака аж за Обезские горы… А сейчас выгнать их не можем, потому как силы Руси распылены, разъединены. Даже сердце Руси — Киев и Киевская земля — не принадлежат одному князю: Киев — тебе, а земля — Рюрику. А между вами, хотя вы и мирно живете, не всегда единое мнение. Что же говорить про других князей?… Вот и выходит, что главное зло наше — княжеские раздоры, княжеские межусобицы!.. Утихомирь князей, Святослав! Обрати к себе сердца покорных ласкою, а на непокорных накинь узду, чтобы послушны стали! И тогда, собрав силы в единый кулак, ударь на поганых, чтоб навсегда отбить охоту ходить на Русь!
— Но отогнать их от наших рубежей нужно сейчас, сегодня! — воскликнул Святослав. — Ибо пока мы объединимся, они весь люд наш со свету изведут — некого объединять будет.
— Для этого мы и едем ныне и к Ярославу, и к Игорю, и к Всеволоду, чтобы остановить вражеское нашествие… Но главной целью твоей жизни, Святослав, было и будет всегда объединение Руси! Разве не об этом мечтал ты, когда в Новгороде-Северском княжил и когда сидел в нашем благословенном Чернигове?…
— Мы вместе мечтали об этом, друже, — Святослав положил руку на колено Славуты. — Вместе! Вот уже и чубы наши покрылись густой изморозью, а мы всё ещё продолжаем лишь мечтать об этом… Потому что нам это не под силу. Не получается. Не объединить ведь то, что не объединяется!.. Попробуй, к примеру, привлечь на сторону Киева гордого Ярослава Осмомысла — не согласится! Подпёр горы Угорские своими могучими полками и сидит себе, в ус не дует в своём Галиче, на высокой горе, воюет с непокорным боярством, которое тоже стало таким же злом, как и княжеские распри, и не думает о том, что Киев едва держится под натиском кочевников… А Всеволод Владимиро-Суздальский! Сильнейший князь! Шеломами своих полков мог бы Волгу вычерпать и Дон расплескать! Так нет! Сидит за лесами, за голубыми реками, и не страшны ему половцы, потому как далеко сидит… А про всю Русь и думать не желает!.. Даже брат, родной брат Ярослав мне не помогает, а тайно ставит палки в колеса! Так что же говорить о других князьях!
Голос Святослава дрогнул.
Славута обнял его за плечи.
— Тяжело тебе, княже-друже! Тяжко! И всё же нужно выстоять! Половцы — сила грозная, но всё же не такая, что сломит нас на корню! Мы сумеем ей противостоять… Страшно иное: те народы неведомые, племена дикие — гоги и магоги[89], которые появятся из земель восточных, незнаемых, чтобы покарать нас за грехи наши! Вот перед ними Русь не устоит, если останется разъединённая, как ныне!.. Вот чего нужно бояться нам, княже! От этого день и ночь изнывает в тоске моё сердце!
За бортом тихо плещутся синие воды Десны и звонкая тишина стоит над весенней землёй. И так же тихо течёт беседа двух седоголовых мужей, которых судьба соединила в детстве и провела через долгую жизнь по тропинке верной дружбы.
При подходе к Новгороду Северскому Славута неожиданно захворал. Его вдруг затрясла лихорадка, поясницу не согнуть, не разогнуть. Голова огнём пылала, а ноги так остыли, словно их снегом обсыпало.
— Ох, тяжко мне, — пожаловался он. — Неужто это смерть моя? Хотя бы до Игоря доплыть да повидать моего князюшку любого…
Святослав не ревновал своего друга к Игорю, так как знал, что эта дружба не такая, как между ними, а совсем иная. У Славуты к Игорю чувство отцовское. С особенной силой оно разгорелось, когда Славута осиротел, потеряв почти сразу жену и сына. Не удивляло его и то, что из всех младших Ольговичей Славута больше всех привязался к Игорю. Честный, прямодушный и безмерно смелый, Игорь всегда располагал к себе сердца всех, кто узнавал его поближе. Было время, когда между Святославом и Игорем возникла если не дружба, то братская приязнь, и только великокняжеский стол, которого добился Святослав не без помощи Игоря, охладил их отношения и внёс в них какую-то непонятную холодность, чуть ли не враждебность. Что греха таить, властителя или боятся, или презирают, и всегда завидуют ему.
— Ну, что ты, друже! Доплывём! — подбадривал боярина князь.
Из Путивска он послал гонца в Новгород-Северский к Игорю, чтобы тот ждал их на пристани с носилками.
Игорь встретил их с большой свитой. Больного на конных носилках вывезли наверх, в княжеский замок, где Ярославна уже распорядилась приготовить для него просторную, жарко натопленную хоромину, и постельничьи быстро переложили его на кровать.
Княжий чашник принёс горячее молоко и миску коржей с мёдом, а древний знахарь Гук, что состоял при князьях уже полсотни лет, — жбан холодной воды с уксусом, чтобы охлаждать больному лоб, и мешочек горячих отрубей, чтобы согреть ноги.
К коржам Славута не притронулся, а молоко выпил. Мокрый холодный рушник, который Гук ежеминутно прикладывал к пылающему лбу, вытягивал из головы жар, а горячие отруби заставили остывшую кровь забурлить в ногах, и они постепенно согрелись.
Славуте стало легче.
После ужина к нему пришли оба князя — осанистый, среброглавый Святослав и стройный, чернобровый красавец Игорь.
Игорь присел на кровать, пожал Славуте руки.
— Как тебе, учитель? Тяжко?
Славуте было нелегко, но всё же не так, как на челне, где как ни кутайся, ветер пронизывал насквозь. И он сказал:
— От забот Ярославны и твоих, княже, мне лучше стало.
— Я подожду, пока ты поправишься, Славута, — подсел к кровати Святослав.
— Нет, нет, — возразил боярин. — Не жди меня, княже… Я не знаю, когда поднимусь, а ты должен ехать! Время потеряем — не догоним. Плыви — собирай дружину!.. С Игорем договорился?
Святослав утвердительно кивнул головой.
— Договорился… Игорь охотно согласился принять участие в летнем походе на Дон и до сих пор жалеет, что туман и гололедица помешали ему прибыть зимой на Хорол.
— Я рад это слышать, — сказал Славута и поднял глаза на Игоря. — Княже, сын мой, наступают тяжёлые годы для Руси. Поганые объединяются, чтобы вытоптать нашу землю. А что мы противопоставим им?… Моё заветное желание — увидеть вас, наследников Владимировых, в единении и любви! Тогда нам ни половцы, ни ляхи, ни литва, ни гоги и магоги не страшны. Тогда и умереть можно спокойно с мыслью: никто Русь одолеть не сможет… Начните же вы, братья, объединяться!.. Игорь, сын мой, прислушайся к голосу Святослава, покоряйся ему, он старший по возрасту среди вас, он великий князь, властитель земли Русской!.. Начни ты — и за тобой пойдут все младшие Ольговичи, а там и Мономаховичи да Всеславичи спохватятся.
— Учитель! — воскликнул Игорь. — Ты говоришь так, будто прощаешься с нами и оставляешь нам свой завет… С чего бы это?! Разве так плохо себя чувствуешь? Сам же сказал, что тебе стало лучше…
— Пока есть силы, хочу сказать то, что думаю… Чтобы не оказалось поздно…
— Не будет того! Я верю — тебе ещё жить и жить…
— В шестьдесят лет пора оглянуться назад, взвесить, по правде ли жил, оставил после себя добро или зло, хоть какой-то след на земле — сынов да дочек народил, дом построил, поле вспахал, ворога грудью остановил, мудрую книжку написал… Или никакого следа по тебе не осталось — ни доброго, ни злого.
— По тебе, учитель, заметный след останется, — сказал Игорь. — Твои ученики, твои летописи, твои песни…
— Э-э, мои ученики… Сейчас они выросли, стали князьями и делают все, что им на ум взбредёт… Мои летописи… Кто ведает, в чьи руки они попадут после меня? В дружеские или в недобрые? Не истолкует ли мой преемник-летописец мои записи в угоду себе да князю своему? И вообще, судится ли им долгая жизнь? Ведь пергамент такой непрочный, а огонь такой всепожирающий!.. Одни песни поживут некоторое время, так как разлетелись по свету, как ласточки, глядишь какая и совьёт себе гнёздышко в чьём-то сердце!
— Вот видишь!
— Нет, мне сдаётся, что не всё я сделал, что мог… Судьба была щедрой ко мне. Сын смерда, я стал, благодаря судьбе и добрым людям, боярином. Тёмный, как ночь мальчонка с берегов Днепра-Славутича я, опять же благодаря судьбе и добрым людям, прозрел, стал просвещённым книжником на Руси. Мне открыли свои знания Нестор и Сильвестр, Владимир Мономах и Кирило Туровский, Илларион и Боян, мудрецы греческие и египетские, иудейские и римские… На протяжении полуста лет я жил при могущественнейших властителях земли нашей, не раз ходил с ними в походы, славу и неславу делил… Я очень люблю Русскую землю, наши реки и леса, степи и луга, наших людей. Многое я видел, многое познал, и жаль, что со мною всё это отойдёт в небытие… А мои знания, мои слова так бы пригодились люду нашему, земле нашей!
Святослав и Игорь переглянулись, и в их глазах промелькнула тревога. Похоже, что Славуте стало хуже и этот разговор завёл он неспроста — видимо почувствовал приближение смерти.
Они оба поднялись.
— Мы утомили тебя, друже. Отдыхай и ни о чём не думай… Пусть лёгкой будет для тебя эта ночь… А Гук побудет возле тебя и даст такого зелья, чтобы ты заснул и утром проснулся здоровым, — сказал Святослав, а выйдя, обратился к Игорю: — Побуду у тебя, Игорь, несколько дней, пока он поправится или…
— Конечно, брат, — склонил голову Игорь, поняв, что имел в виду великий князь, — гости сколько нужно.
Однако к утру Славуте полегчало, и Святослав, хотя и поколебался, решил отправиться дальше в путь — сначала в Трубчевск к Всеволоду, а оттуда в свои верховенские владения. И не ведал он того, что на рассвете от Игоря помчался к Всеволоду гонец с предупреждением, что едет к нему великий князь киевский и чтобы Всеволод не проговорился при нём ни словом о их предстоящем походе.
Неделю Славута не поднимался с постели. Но болезнь — то ли благодаря дочерним заботам Ярославны, то ли травам да нашёптываниям старого Гука, то ли природной силе организма — в ночь на восьмой день внезапно отступила вместе с обильным потом. Утром Славута встал и попросил, чтобы ему натопили баню.
Игорь облегчённо вздохнул: Славута ожил! Умирающий в баню не просится…
Но вместе с тем князь встревожился. Как же теперь, если Славута начнёт выходить на люди, скрыть от него подготовку к походу? Пока он лежал прикованный болезнью к кровати, об этом можно было не волноваться. Дружина и ополчение рать за ратью, стяг за стягом отправлялись каждый день в Путивль, где был назначен сбор главных сил.
А как же быть теперь? Славута встал на ноги и рано или поздно узнает обо всем. Что же делать?
Игорь поделился своей заботой с Ярославной, и княгиня, не раздумывая, посоветовала:
— Не нужно ждать, пока сам дознается, а честно и откровенно рассказать ему обо всем!
Игорь удивился.
— Как? Он же, без всякого сомнения, будет против нашего похода!
— Ну и что? Лучше пусть узнает от тебя, чтобы ты не выглядел в его глазах нечестным, неправедным… Безусловно, он будет против. Я тоже против, и ты это знаешь; я боюсь за тебя, любимый мой, за сына Владимира, за наших родичей и за всех воинов. Но что я могу сделать? Разве тебя остановишь? Горько, но не в моих это силах… Я же понимаю, что лучше встретить ворога в чистом поле, чем отбиваться от него в собственном доме… Славута — воин, и он поймёт тебя!
— Но ведь я не сказал про поход Святославу!
— Тогда не иди.
— Нет, нет, я не откажусь! — воскликнул Игорь. — Я сам задумал этот поход, договорился с братьями; и Ярослав уже собрался, мои-то тоже в дороге на Путивль, я и сам выступаю… Как же теперь не идти? К тому же этот поход обещает нам победу и славу! Половцы не ждут, не ведают, что мы ударим на них…
— Тогда скажи Славуте всю правду и не терзай себя, не томи думами сердце! Так всегда лучше — откровенно, честно! А идти или не идти — решишь ты сам, ты же князь!
Игорь повеселел, обнял княгиню.
— Любушка моя, какая ты умница! Действительно, лучше самому всё рассказать боярину — пусть как хочет думает. Пойдёт со мной — буду рад, не пойдёт — пускай ждёт Святослава! А я — в путь!
Ярославна прижалась к нему, заглянула в глаза.
— Княже, я тоже с тобой.
— Что ты надумала, лада?! — Игорь удивлённо отстранил её на миг от себя. — Как это — со мной?
— До Путивля… Хочу проводить тебя, хочу повидать сына Владимира… А также брата Владимира Ярославича.
— Так это порубежный город! Опасно!
— Но ты там будешь поблизости с войском. А валы Путивля ничуть не ниже, чем у Новгорода-Северского. Ещё ни разу половцы не брали его. Да и под защитой брата Владимира не страшно…
Игорь задумался.
Да, это правда. Расположенный на высокой вершине, господствующей над широким полноводным Сеймом, Путивль небольшой, но неприступный город. Высокие валы возведены над крутыми склонами, глубокий ров, крепкие ворота вовсе не хуже, чем здесь, в Новгороде-Северском. А если учесть, что в Путивле останется достаточно надёжная дружина во главе с опытным в военном деле князем Владимиром Галицким, то Ярославна с детьми окажется даже в большей безопасности, чем здесь.
— Разумница моя! — поцеловал он княгиню в лоб. — Я не против… Поедешь вместе со мной до Путивля.
Со Славутой разговор произошёл на следующий день, после вечери, когда детей отправили спать, а за столом осталось их трое — Игорь, Ярославна и Славута. Отпив глоток прохладного берёзового сока, Игорь отставил кружку и, наклонясь над столом, тихо произнёс:
— Славута, учитель мой дорогой, хочу сделать тебе одно признание, хочу открыть тайну, которую скрыл от брата Святослава…
Удивлённый боярин поднял глаза на князя.
— Говори, Игорь.
Князь несколько замялся, почувствовал себя неловко.
— Не удивляйся, Славута, и выслушай меня с пониманием, так же сдержанно, как прежде разумно и спокойно относился к моим детским проказам, — начал он издалека.
— Да говори же, не сомневайся — я всё пойму, — пожал плечами боярин.
— Так вот, — уже твёрдо продолжил Игорь. — В день моего покровителя Георгия Победоносца я с братьями выступаю на половцев! У нас уже всё договорено и всё готово к походу. Мои стяги стоят в Путивле и ждут меня!
Если бы в хоромине разверзлась крыша и прогремел гром, это потрясло бы Славуту не больше, чем эти внятно произнесённые слова. Он долго сидел молча, будто сказанное не дошло до его сознания, и недоуменно смотрел на князя. Его бледные после болезни щеки ещё больше побелели, а недоумение в глазах сменилось удивлением и страхом. Лицо его было печальным. Казалось, у него отнялась речь, и Игорь в душе пожалел, что послушал княгиню и завёл этот тягостный разговор.
Наконец Славута преодолел оцепенение, одолевшее его, и тихо, сдавленным голосом спросил:
— Игорь… неужели это правда? Я… никак не могу поверить тому, что слышу!.. — Потом он протянул над столом к князю руки и взволнованно воззвал: — Игорь, княже мой дорогой, скажи, что ты пошутил, что это опять, как бывало в детстве, шалости, которыми ты захотел сейчас потешить старого учителя!..
Игорь на мгновение растерялся. Смутился. На его смуглых щеках вспыхнул румянец. Но тут же лицо его посуровело, черные брови сошлись у переносицы — князь взял себя в руки и твёрдо сказал:
— Нет, Славута, это вовсе не шалости, это правда. Поход задуман задолго до приезда Святослава, полки собрались — ждут моего приказа, и я готов отправиться из Новгорода-Северского…
— Вот как! — покачал головой Славута. — С какими же силами?
— Со мной идут все князья северские — Всеволод, Святослав Рыльский, Владимир Путивльский и… Ярослав Черниговский…
— И Ярослав с вами? — ещё больше встревожился Славута.
— Да, и Ярослав.
— Значит, он тоже, как и ты, скрыл этот замысел от Святослава! — воскликнул Славута с осуждением и всплеснул с досадой руками. — Что же вы задумали, неразумные… Накануне великого, пожалуй самого большого за полсотни лет похода на поганых откалываться от всех, готовя свой отдельный поход! Почему же не подождать месяц или полтора и не пойти сообща? Ведь общий поход принесёт, сомнений в том нет, победу! Да ещё какую!
Игорь задумался. Конечно, Славута прав. Но ему-то отступать нельзя, и, честно говоря, он этого и не хочет.
— Мы нанесём короткий удар кочевникам с нежданной для них стороны. Боем разведаем их силы, захватим полон и быстро отойдём назад к себе. Святослав ещё не успеет собрать своё войско, как мы вернёмся с победой и присоединимся к нему!
— А если без победы?
Игорь выпрямился. Глаза его грозно сверкнули.
— Такого не может статься, учитель! Неужели ты можешь подумать, что мы потерпим поражение? У меня с братьями шесть тысяч да Ярослав тысяч пять приведёт!.. Это же великая сила!.. Какой из половецких ханов выдержит наш натиск?… К тому же мы не станем зарываться… Ведь и сам Святослав послал Романа Нездиловича с берендеями в степь и не побоялся того, что половцы их потреплют… Нет, я всё предусмотрел… Идём с нами, учитель, сам убедишься, что я прав! А к походу Святослава мы успеем. У нас ещё останется время и для отдыха, и для сборов… Раньше, чем в начале июня ведь он не выступит.
Славута задумался.
Конечно, Игорь — опытный полководец. Он успел побывать во многих походах и битвах, не раз побеждал, не раз и сам был битым. А смелостью и храбростью Бог его не обделил, может, только слишком горяч!.. В другое время Славута и пошёл бы — потрепать степных разбойников у кого охоты нет! Но теперь… Теперь, когда готовится один из самых больших походов, который может окончательно укротить Кончака и обеспечить Руси спокойную жизнь на многие годы! Поход же Игоря, судя по всему, может оказаться рискованным и неразумным, не исключено, что окончится вовсе не так, как хочется гордому и пылкому Игорю.
Кончак с поражением не смирился. Из степи доходят вести, что он снова готовится идти на Русь. Потому-то Святослав и послал Романа Нездиловича в поле разведать намерения и силы половцев, погоняться за половецкими родами, выяснить — не подались ли какие из них на ничейные земли между Ворсклой и Хоролом, на весенние выпасы? Но Святослав выделил воеводе Роману лишь небольшой конный отряд берендеев, а Игорь ведёт в степь всю воинскую силу Северщины. И хорошо, если ему предстоит удача. А если нет? Трудно предвидеть последствия такого необдуманного поступка…
— Нет, Игорь, не пойду я, — сказал Славута. — И тебе не советую… Дождись Святослава и посоветуйся с ним. Если он одобрит твой замысел, если согласие даст…
Игорь вспылил.
— Одобрит! Согласие даст!.. Разве я не такой же князь, как Святослав? Разве я не хозяин на своей земле? Почему должен испрашивать благословение Святослава?
— Он великий князь! Он отец русским князьям!
— Великий князь! Одно название!
Славута горько улыбнулся.
— В том и беда наша, что так стали думать все князья и отмежёвываться от Киева. Распалась земля Русская — и неведомо, кто и когда её соберёт… А поганые тем временем не дремлют — стараются отхватить от неё лакомый кус побольше… И отхватят, если не станем разумнее… Если вы все, князья, не перестанете злобно грызться за Киевский стол и так же злобно унижать и чураться того, кто сидит на нём.