В начале февраля 1185 года, собрав огромное войско, Кончак выступил в поход. Шёл с силой грозной. Тысячи всадников вели запасных коней, навьюченных оружием и припасами. Они заволокли черным покровом всю видимую заснеженную степь.
Позади, на прочных санях, наиболее опытные, специально обученные воины везли тугие самострельные луки-катапульты, толстую тетиву которых натягивали несколько могучих батыров и метали через городские валы и стены «живой огонь», то есть зажигательные снаряды, привезённые из далёкого Ирана. Вместе с катапультами ехал и знаток этого грозного оружия басурманин Сулейман. «Живым огнём» Кончак надеялся запугать русичей, жечь их города, сравнивая валы с землёй, чтобы и следа не осталось. Басурманина берегли, как зеницу ока. Его везли в утеплённой войлоком и верблюжьей шерстью кибитке под охраной целой сотни воинов, кормили отборной пищей, исполняя каждую его прихоть.
Кончак возлагал на этот поход большие надежды. О, теперь он разгромит русичей, где бы они ни встретились — в поле или за городскими валами, уничтожит их или откинет далеко в леса. Присоединив земли по обеим берегам Днепра к Дешт-и-Кипчаку, станет ханом всех ханов. Будет самодержавным властителем всей Степи от Волги до Дуная и от Кубань-реки и Лукоморья до истоков Дона и припятьских болот! Он построит могучую кипчакскую державу, о которой мечтал его дед, великий хан Шарукан, и утвердит её на тысячу лет!..
Кончак, подставив морозному ветру тёмное суровое лицо, самодовольно всматривался в оба крыла своего войска. Оно сейчас по его воле катится на заход солнца, и нет ему ни конца, ни края. Как нет также границ гордым помыслам и радужным мечтам великого хана. Действительно, такой силы кипчаки никогда не собирали. Кто из уруских князей сможет противостоять ей? Никто! Он хорошо знает их всех. Никто! На его счастье их разъединяют распри и межусобицы, от которых они не в состоянии отказаться вот уже сотню лет. Княжеские распри и межусобные споры — это первейшие и могущественнейшие его союзники, и их следует поддерживать и подогревать, чтобы они никогда не угасали и не дали возможности князьям объединиться.
— Ярослав — вот кто поможет мне в этом! — вслух произнёс Кончак, отвечая на свои потаённые мысли. — Ярослав Черниговский…
Охранник, что ехал позади, услыхав, что хан что-то сказал, приблизился к нему и переспросил, что хан хочет. Но Кончак нетерпеливо махнул рукой и резко бросил:
— Прочь!
Охранник испуганно съёжился, втянул голову в плечи и сразу отстал на половину туловища коня, чтобы не быть на глазах хана и, вместе с тем, не пропустить ни единого его повеления.
К полудню передовые отряды подошли к Ворскле и с ходу, не останавливаясь, перемахнули по льду на другой берег. И почти одновременно на ветвистом дубе-нелине[79], что высоко поднимался над лесом, вспыхнул огонь и смолистый дым черным столбом поднялся в синее небо.
Кончак, вне себя от бессильной злости, поднял коня на дыбы.
— Проклятье! Уруская вита! Не удалось скрытно прорваться до Сулы! — И закричал охране: — Немедленно погасить! А их сторожу поймать и привести ко мне!
Сотня всадников, поднимая снежную пыль, помчалась туда, где всё сильнее клубился, взвиваясь над лесом дым. Вскоре пламя погасло, а дым начал медленно рассеиваться.
— Поздно, — процедил сквозь зубы Кончак, спускаясь на звонкий лёд реки.
Навстречу ему примчался гонец.
— Ну? — сурово встретил его хан.
— Погасили!
— Сам вижу… А где полонённые?
Тот съёжился, как под ударом. Глаза испуганно забегали.
— Их нет, великий хан… Урусы успели бежать. Их было двое… И у них четыре свежих коня… Наши гонятся за ними по следу.
— Гонятся!.. — со злобой повторил Кончак слова гонца, будто тот был виновен, что не удалось захватить урусов. Раздражённо, едва заметным жестом отослал его от себя.
Два дня половцы двигались от Ворсклы к Хоролу. Всё время Кончак сутулился в седле, ни с кем не заговаривал, а на обращения к нему отвечал односложно. Тяжёлые мысли теснились в его голове.
Хотя сила собрана у него великая, рисковать он не хотел. Когда ещё только выступил из Тора, надеялся с ходу захватить Переяславль и осадить Киев. Это было возможно при условии, если удалось бы напасть неожиданно. Но теперь ясно, внезапно нанести удар урусам не получилось. Конечно, с той поры, как просигналили их дозорные, в Переяславле и Киеве непрестанно бьют колокола в набат. Святослав, безусловно, успеет собрать дружины князей. Прежде всего призовёт брата Ярослава да Игоря Северского, и встретит его, Кончака, немалыми силами: сам Святослав, Рюрик, Владимир Переяславский, Ярослав Черниговский, Игорь Северский с братьями… Много, уже много! А ещё может позвать князей смоленских, волынских, турово-пинских… Нет, допустить этого нельзя!
На Хороле, против Лубна, он внезапно занемог. Его трясло, ломило поясницу. Ноги мёрзли, голова раскалывалась от боли.
Он повелел выбрать удобное место и стать кошем. Надеялся здесь побороть болезнь. Отсюда послал нарочных к Ярославу в Чернигов — клятвенно предлагая мир и дружбу. С посланцами направил князю-сребролюбцу дорогие подарки — трёх жеребцов, саблю дамасской стали, сшитый лучшими ромейскими портными наряд стоимостью в сорок серебряных гривен.
Приманка весомая. Клюнет ли?…
Дружины Святослава и Рюрика собирались в Киеве и на его околицах. Конные отряды и санные обозы, что везли припасы для людей и коней, пробивали сюда дорогу по рыхлому снегу, останавливались на постой в отведённых им местах.
Князь Рюрик, шустрый и беспокойный, целыми днями носился на взмокшем коне от одного стана к другому — наводил порядок в войске. Князь Святослав слал грамоты князьям и воеводам, чтобы привлечь к походу как можно больше сил.
С каждым днём прибывали всё новые и новые отряды. Киев и киевская земля выставили всех, кто владел мечом, луком и копьём. Собирал свою дружину и ополчение в Переяславле и Владимир Глебович. Со дня на день ждали прибытия черных клобуков хана Кунтувдея, идущих с Роси. Святослав каждый день писал в Чернигов брату Ярославу, чтобы тот не медлил. Давно тянулась эта напряжённая переписка Святослава с Ярославом, но последний юлил, прямо не отвечал.
Узнав, что Кончак перешёл Ворсклу, Святослав снова послал письмо: «Брат, а помоги мне!» На это Ярослав, который уже получил от Кончака богатые подарки и уверения, что половцы хотят всегда быть в мире и дружбе с черниговским князем, ответил: «Аз есмь послал к ним мужа своего Ольстина Олексича, а не могу на свой муж поехати!»
Горячий, как все Ольговичи, Святослав взорвался, братца на чём свет стоит ругал:
— Проклятущий Ярослав! Он, вишь ли, послал Ольстина с ковуями[80], обещая ему, что не примет участия в походе, а теперь нам пишет, что не может идти на Кончака потому, что боится, как бы тот не перебил послов, если он пойдёт. Эх, Ярослав, Ярослав! Если б ты не братом единым моим был, послал бы свои полки на Чернигов, чтобы проучить тебя! Выгнал бы я тебя из белокаменных палат черниговских и пустил бы по миру нищим-изгоем!.. Ярослав, Ярослав!..
Итак, один из сильнейших русских князей откололся, поставив под угрозу успех всего похода.
Святослав написал письмо Игорю: «Брат, я с войском выступаю в последнее воскресенье месяца февраля на безбожного Кончака, что стоит за Лубном на Хороле. А сбирай, брат, свои храбрые дружины да иди на помощь мне! Жду тебя под Лубном!» И послал гонцом опытного и разумного гридня Говьяду.
Гонец без промедления помчался в далёкий Новгород-Северский.
Наконец прибыли черные клобуки. Они стали табором вдоль Лыбеди, где под снегом на лугах было много травы для коней, поставили юрты и разожгли костры. По всему Киеву разнёсся из их котлов запах варёной конины.
Хан Кунтувдей проскакал со свитой на Ярославов двор. Боярин Славута, одетый в тёплый кожушок, опоясанный мечом, провёл его в хоромину Святослава.
Кунтувдей внёс с собою густой запах конского пота и горького дыма походных костров. Расстегнув кожух и скинув волчий малахай, склонил в поклоне круглую лысую голову.
— Салам-алейкум, княже!
— Хан, я рад тебя видеть! — поднялся навстречу ему великий князь киевский. — Сколько с тобою всадников?
— Я привёл шесть тысяч всадников, все — молодец к молодцу, быстрые как ветер, смелые, как степные туры!
Святослав не стал скрывать радости. Широким взмахом руки пригласил хана к столу, велел чашнику наполнить кубки дорогим ромейским вином.
В четверг 21 февраля гонец Святослава — он мчался напрямик, останавливаясь лишь на считанные минуты, когда менял у посадников коней на свежих, — прискакал в Новгород-Северский.
Стояло серое, туманное утро. Низкие тучи опустились на город и, цепляясь за звонницы стоящих на холмах соборов и за верхушки дубов, плыли под порывами свежего ветра с запада на восток, с земли Полоцкой на землю Половецкую. Гонец нетерпеливо застучал тяжёлым кованым кольцом на воротах крепости. Вратный страж впустил его. Когда стало известно, что Говьяда от Святослава с важной вестью, то несмотря на раннее время провели его в княжеские хоромы. Вскоре туда вошёл князь Игорь.
Говьяда снял шапку, поклонился в пояс.
— На Русь Кончак идёт, княже! Безбожный треклятый Кончак… Уже на Хороле стоит. Князья киевские собрали свою силу и ждут тебя, княже, с дружиною на Суле…
— А князь Ярослав? — быстро спросил Игорь. — Ты заезжал к нему?
Говьяда, стиснув зубы, помедлил и, глядя князю в глаза, глухо промолвил:
— Князь Ярослав повёл дружбу с Кончаком. Подарки получил от него, после чего направил своих посланцев в степь… Да и хворым сказался…
— Значит, не пойдёт он?
— Нет! Не пойдёт.
— Как же Святослав? — воскликнул Игорь. — Не дай Бог одному подниматься на поганых!
— А он уже не один, — ответил Говьяда. — Князь Рюрик, князь Владимир Переяславский, черные клобуки — сила не малая. Да ведь и ты, княже, с братией — все верят — с ними будешь!..
— Поганые — нам общий ворог, и их можно бить только общими силами! — сказал Игорь. — Я немедля соберу боярскую думу, посоветуемся, как нам лучше и скорее собраться и идти до Лубна…
Через час в княжеской гриднице собрались новгородские бояре и лепшие мужи. Их подняли из-за утренней трапезы, а кое-кого из постели. Они усаживались на лавках в кожухах, разглаживали — кто костяным гребнем, а кто просто пятерней — волосы и бороды, зевали, недоуменно переглядывались. Никто не знал, для чего их созвали ни свет ни заря.
Игорь вошёл в гридницу быстро, стремительно. Тысяцкий Рагуил едва поспевал за ним.
Поздоровавшись, князь сразу объявил, почему так рано собрал боярскую думу.
— Кончак с грозной силой стоит на Хороле, думает пока ещё, прикидывает: куда идти — на Киев, Чернигов или Путивль? Святослав и Рюрик зовут нас, бояре, к ним присоединиться, чтобы вместе по половецкой рати ударить. Что будем делать?
Бояре переглянулись, загомонили. С тех, кто только что позёвывал, сон как рукой сняло. Битва предстоит, да ещё какая! Уже давно с Половецкой степи долетают слухи, что Кончак собирает силы несметные для великого похода на Русь. Так вот, значит, собрал-таки! И уже, как оказалось, на Хороле стоит.
Бояре мнутся, но помалкивают, словно в рот воды набрали. Оно, конечно, угроза смертельная. Не дай Бог, повернёт, треклятый, на Северщину — не миновать беды! Но кому хочется в эту зимнюю непогодь расставаться с тёплой хатой, с горячими блинами и брести по снегам черт знает куда, на самый край света? А может, проклятый Кончак повернёт в другую сторону, и бедствие стороною их обойдёт?
Игорь ждёт. Он хорошо знает своих бояр и лепших мужей. Если б половцы стояли на Сейме, они не сидели бы вот так, как сейчас, молча, не переглядывались бы, как сваты на помолвке, когда жених не мил девице, а сразу схватились бы за мечи. А тут…
— Ну что, Рагуил, Жирослав, Черныш, Добротвор? — он нарочито назвал вельможных бояр, которые имели власть над его дружиной и над черными людьми, потому что к их голосам все остальные прислушивались. — Что будем делать? Чего молчите?
Рагуил опустил глаза, давая понять, что он начинать не хочет. Янь с лёгкой улыбкой на румяном лице смотрит то на князя, то на бояр, сидящих под противоположной стеной. Он самый молодой, его не спрашивают, и у него как гора с плеч. А спросят — скажет. Что ему? К его голосу всё одно никто не прислушается. Так пускай старшие сейчас думают!
Жирослав, дебелый, чёрный, длинноносый, тряхнул копной волос.
— Княже, по-птичьему не перелетишь из Новгорода-Северского аж на Сулу, до Лубна или на Хорол. Вот приехал к тебе гонец от Святослава ныне, в четверг, а Святослав в своей грамоте пишет, что выступает из Киева в воскресенье, — так разве можно успеть, княже? Из Киева до Лубна ближе, чем от нас, а мы, говорю, не птицы и ездим на таких же конях, что и киевские князья. Да и подготовиться к походу нужно… В одночасье не собраться…
Он говорил медленно, обстоятельно. Его слова производили на всех сильное впечатление. То, что никому не хотелось идти в поход, никто прямо сказать не смел. Но, оказывается, и не нужно. Разве мы не хотим? Нет, мы хотим помочь киевским князьям, да не можем успеть соединиться с ними. Слишком поздно сообщил Святослав о походе. Сам виноват! Пусть теперь на себя и сетует. Таким был смысл сказанного Жирославом и это большинством думы с одобрением было воспринято.
Игорь же, пока Жирослав говорил и гомонили, поддерживая его, бояре, думал. А хочет ли он сам участвовать в этом походе? В первые минуты, когда прибыл Говьяда с письмом от Святослава, он сгоряча готов был сразу же идти. Ведь такая страшная для всех угроза! Он и сейчас так думает. Но где-то в глубине души шевелилось и другое: до каких это пор он должен быть на побегушках у Святослава? Ему уже тридцать четыре года — зрелый муж, князь. Не захудалого рода! Из Ольговичей! Пора уже думать о своём будущем. Не век же сидеть в окраинном Новгороде-Северском! Есть ещё и Чернигов! Да и Киев тоже есть! Разве он хуже других? Или Бог разумом, воинским опытом или мужеством обделил?
Его мучила эта душевная раздвоенность и он никак не мог решить, к какому берегу пристать. Но разум и совесть взяли верх.
— Собраться мы сможем за день. Значит выступим завтра! — сказал твёрдо, укрепляя прежде всего себя в том, что идти надо, иначе нельзя, и что они успеют. — Святослав дойдёт до Лубна за четыре дня, мы — за шесть… Тяжело будет, но поспеем вовремя! Пойдём прямо поперёк полей к Суле и затем вдоль неё…
— Это верно, что тяжко придётся нам всем, бояре, — поддержал его тысяцкий Рагуил. — Но если захотеть, если так нужно, то соединиться со Святославом успеем. Черных людей скликать не станем, к князьям Всеволоду, Владимиру Рыльскому и Владимиру Путивльскому гонцов посылать не будем, а пойдём с одной нашей дружиной, тогда успеем!
— Вот, сами видите! — воскликнул Игорь. — Да и как же нам не пойти, когда и перед нашими воротами стоит ворог лютый? Когда он может и на нас повернуть? Не кто-нибудь, а наши князья ждут от нас помощи!
Бояре молчали. Ждали, что ещё скажет князь.
А Игорь закончил непреклонно:
— Идите собираться! Завтра поутру выступаем!
Следующее утро выдалось, как и предыдущее, серым, мрачным и морозным. Всё покрылось вокруг скользкой гололедицей. По широкой пойме Десны плыли зимние туманы, закрывая собой и реку, и далёкие боры за ней, и весь белый свет.
Княжеские стяги стояли ровными рядами на широком майдане перед Успенским собором. Кони нетерпеливо мяли копытами рыхлый волглый снег. Тоской изнывали матери и жены, шныряли между воинами ребятишки, ездовые в обозе в последний раз осматривали и получше укладывали поклажу на санях. Непрерывный звон колоколов всех соборов и церквей наполнял сердца гридней и провожающих острой печалью и сердечной болью.
Прощание как всегда тяжело и тревожно.
Игорь попрощался с Ярославной и детьми дома, в замке, и теперь жалел, что не позволил им проводить его сюда, к собору, откуда не раз отправлялись Новгород-северцы в счастливые и несчастливые военные походы.
— Пора! — сказал он тысяцкому.
Тот подал знак — сразу загремели бубны, затрубили трубы, колыхнулись хоругви. Воины в последний раз взглянули на родных, враз заголосивших на всю округу, и тронули коней.
Поход начался. Все ехали молча. Ни песен, как бывало прежде, ни шуток. Игорь тоже молчал. На сердце тяжело, неспокойно. Он положил левую руку с поводом на луку седла, правую засунул за пазуху и так, погрузись в нелёгкие мысли, ехал до самого своего княжеского села — Игорева сельца, как его называли в народе. Ему хотелось хотя бы издалека поглядеть на милые его сердцу виды, на знакомые с детства строения — повети, конюшни, риги, овчарни, загоны, погреба и медуши[81], на высокий журавль над колодцем, на свой загородный дом, что стоит неподалёку отсюда — в Путивске. Но ничего не увидел: всё накрыл туман. На землю падала морось и тут же замерзала.
— Какой серен![82] — сказал кто-то рядом.
Игорь не оглянулся, только вздохнул и начал спускаться по склону к Десне. Туман здесь сгущался сильнее. Войско погружалось в него, как в сизое кобылье молоко, растворялось, становилось зыбким, призрачным. Кони скользили, падали, беспокойно ржали. Ряды полков смешались, рассеиваясь. Бояре и лепшие мужи непрерывно перекликались, чтобы хоть как-то сохранить строй и порядок в войске. Под копытами звонко трещал лёд — кто- то попал в топкое место.
Князь распорядился нести впереди отрядов и обозов зажжённые факелы. Но это мало помогало. Уже третий-четвёртый ряд огня факелов не видел.
С большим трудом, медленно, войско перебралось через Десну, одолело её широкую пойму. Все надеялись, что дальше, на берегу, туман рассеется, поредеет. Но сколько ни шли, туман не таял, а гололедица всё усиливалась. Не только молодые воины, но и пожилые, опытные гридни, которые за свою жизнь исходили почитай всю Русь, сейчас не ведали, как и куда двигаться.
Игорь остановил войско, собрал бояр. Все были растеряны, встревожены.
Послышались взволнованные голоса:
— Что тут можно делать дальше? Серен покрыл всю землю — идти никак нельзя… Кони порежут ноги…
— Княже, мы не только не дойдём вовремя до Лубна, но и дороги не найдём до Сулы и людей растеряем, — сказал боярин Черныш, который вёл головной полк. — Я думаю, надо возвращаться домой — только так!
— Возвращаться! Домой! — подхватили бояре.
— А ты как мыслишь, Рагуил? — спросил Игорь.
— Идти и впрямь невозможно, — развёл руками тысяцкий. — И никто не знает, когда и где закончится туман и серен, какого ещё не бывало, княже.
— Значит, возвращаться домой?
— Да!
— Тогда поворачивай все стяги назад. Видит Бог, мы сделали все, что смогли, — сказал Игорь и облегчённо вздохнул.
Святослав и Рюрик вели на Кончака двадцать тысяч воинов своих дружин и шесть тысяч черных клобуков. В Переяславле к ним присоединился Владимир Глебович. Шли быстро, прибыли в Лубен двадцать седьмого февраля поздно вечером.
Игоря здесь не было.
— Чёртов сын! — рассердился Святослав. — Заставляет себя ждать!
Славута возразил:
— Далеко, дорога тяжёлая — вот и не успел. Возможно в Кснятине заночевал.
Но и на следующий день ни днём, ни вечером Игорь не появился. Святослав с досадой сказал:
— Ждать не будем! Завтра с рассветом выходим! К Хоролу! Чтобы не прозевать Кончака!.. А Игорь, если придёт, пускай нас догоняет!
В пятницу, первого марта, как только посветлел край неба, русские полки перешли по льду Сулу и двинулись прямо на восток. С юга подул тёплый ветерок. Снег на глазах темнел, впитывал воду. С низких туч накрапывал мелкий дождь. Ехать становилось всё труднее. Но Святослав отдыха не давал. До Хорола тридцать вёрст, а там где- то Кончак! Встретить нужно на подступах к Русской земле, не пустить его через Сулу!
Как и в прошлом походе, на Орели, Владимир Глебович напросился в навороп[83]. Дорогу переяславцам показывал Кузьмище. Среди воинов его сторожи ему особенно пришёлся по душе молодой переяславский гридень Ивашка, с ним вместе он и ехал далеко впереди.
И хотя это был не первый боевой поход Ивашки, но он не мог скрыть тревоги. Всё время оглядывался по сторонам: не видать ли половцев?
Кузьмище посмеивался:
— Да ты, братик, оказывается не храброго десятка. Вертишь головой, будто она у тебя ветряная мельница. И как только тебя жена отпустила?…
Но тут Ивашка вдруг перебил Кузьмищу:
— Половцы!
Кузьмище аж поперхнулся и тоже опасливо завертел головой.
— Где?
— Вон, в долине! Целый обоз! — Ивашка не смог сдержать улыбку.
Кузьмище глянул, куда указал Ивашка. И верно, там двигались десятка два подвод и несколько всадников.
— Да нет, это не половцы, — вздохнул с облегчением старый гридень. — Это, кажись, купеческий обоз… Ну да, конечно они!
Оба придержали коней и подождали, пока обоз приблизится. В едущем впереди всаднике Кузьмище узнал купца Самуила. Обрадованные встречей они соскочили с коней на землю, обнялись.
— Братик дорогой! Вот счастливая встреча! Как живётся-можется? Удалось распродать свои товары? Не ограбили, случаем, поганые? Не встречал Кончака с ордою? — засыпал купца вопросами Кузьмище.
Осунувшийся, усталый от нелёгкой дороги Самуил хмуро ответил:
— Как же! Встречал!
С лица Кузьмищи слетела улыбка.
— Где? Когда?
— Совсем недалече — на Хороле, возле Медвежьей долины. Эту ночь мы оказались вблизи его стойбища…
— Погоди! Дальше не рассказывай — прервал Кузьмище. — Скачем немедля к князю Владимиру Глебовичу — пускай он скорее узнает!
Выслушав сообщение купца, Владимир спросил:
— Сколько же войска у Кончака?
Самуил пожал плечами.
— Трудно сказать, княже. Много! И не счесть! На несколько гонов протянулось его стойбище — от речки аж до леса! А коней — тьма тьмущая!
— Что ещё тебе ведомо?
— От его воинов слух идёт, что везёт близ себя Кончак какого-то басурманина с персианскими луками-катапультами, которые стреляют «живым огнём». А натягивают их пятьдесят воинов. Предназначены эти катапульты для того, чтобы сжигать наши города, на войско страх наводить и ничтожить его… Платит Кончак басурманину золотом и наших девчушек-полонянок на утеху ему даёт без счёту… Но я так думаю, дюже бояться «живого огня» не след. Главное — внезапно напасть! Тогда и басурманин ничего сделать не успеет…
Владимир был немало встревожен услышанным. Но поблагодарил купца искренно.
— Спасибо, Самуил, за важные вести! Поезжай сейчас по моему следу, встретишь великих князей. Расскажи им всё и передай — пусть скорее меня догоняют. А я поспешу к Хоролу, чтобы глаз не спускать с поганых.
До Медвежьей долины дорогу он хорошо знал, поэтому повёл войско прямиком, выслав вперёд усиленную сторожу. Смелый до безрассудства, честолюбивый сверх меры, он горел одним желанием: с ходу ударить по Кончаку, не дожидаясь подхода великих князей.
Каким же сильным было его разочарование, когда сторожа в Медвежьей долине застала только угасающие половецкие костры да свежий конский помет.
Владимир с досадой воскликнул:
— Ушёл! Из-под самого носа сбежал, проклятый!
Воевода Шварн его успокоил:
— И вовсе нет, княже… Просто стойбище сменил, чтобы коням был свежий корм. Не ошибусь думая, что он где-то недалеко, и мы его найдём. А тем временем великие князья подойдут.
— Что ты советуешь?
— Дать людям и коням отдых для обеда. Когда подойдут князья — разом двинемся вслед за погаными. Одним нам зарываться нужды нет. Да и урон потерпеть можем великий.
Владимир согласился. Велел Шварну распорядиться об отдыхе.
Воины быстро спешились. Из дорожных мешков, притороченных к сёдлам, насыпали в походные торбочки овса и дали лошадям, а сами принялись грызть житные сухари, кто с солониной, а кто с вяленой рыбой.
Вскоре прибыли князья с дружинами и Кунтувдей с черными клобуками. После короткого отдыха Святослав распорядился выстраиваться в боевые порядки. Во главе снова стал Владимир, на левом крыле Рюрик, на правом — Всеволод Чермный с киевлянами, а конники Кунтувдея шли позади.
Первым тронулся Владимир. Его сторожа сразу поскакала на далёкое шеломье[84]. Впереди мчались Кузьмище с Ивашкой. Едва заметный, размытый весенней водой след вёл их всё вперёд и вперёд.
Дождь перестал, разошлись тучи и над необозримыми полями прихоролья блеснуло весёлое солнышко. Под его тёплыми лучами ещё веселее зажурчали ручьи, на холмах обнажилась, почернела земля, в воздухе по-настоящему запахло весной.
Кузьмище ехал по гребню шеломья, Ивашка левее от него, вдоль склона, откуда видна долина. Оба внимательно всматривались в даль, но нигде ничего — ни людей, ни коней, ни островерхих тёмных веж.
Так ехали долго. В сердце закрадывалась тревога — где же Кончак? Неужели повернул назад, в свои придонские степи? Или пошёл каким-то другим, по наитию избранным им путём на Русь?
Ивашка поправил за спиною лук, опустил копье на гриву коня и поднялся на стременах, прикрывая ладонью глаза от солнца. И вдруг даже охнул от неожиданности:
— Половцы!
За гребнем горы, в широкой долине среди рощиц лозняка и ольшаника бродили в поисках корма неисчислимые табуны коней. Под горою поодаль пылали костры, темнели вежи на широких санях, между ними слонялись, похожие отсюда на муравьёв, тысячи степняков.
Ивашка крикнул Кузьмищу, чтобы наблюдал за ворогом, а сам стремглав помчался к идущему следом войску…
— Княже, половцы! В долине стоят!
Владимир, сгорая от нетерпения, все-таки дождался Святослава, Рюрика и Владимира Чермного, развернул свой полк лицом к противнику и вытащил меч.
— А ударим-ка, братья, на супостата!
Въехав на гору, переяславцы широкой волной ринулись вниз. Следом за ними двинулись дружины других князей. Владимир мчался впереди. Его меч рассекал наполненный весенними запахами и влагой воздух, глаза князя сияли, сверкал на солнце его золотой шлем, а длинный красный шарф, связанный на счастье княгиней Забавой, развевался за плечами, как стяг. Позади него гулко гремел топот сотен и сотен копыт.
Стремительная, мощная атака русичей оказалась для половцев и для самого Кончака совершенно неожиданной. Она опустилась на них, как снег на голову. Никто и помыслить не мог о возможности нападения урусов. Каждый был занят своим делом: кто хлебал из закопчённого казана горячий бульон, запивая им сладковатую варёную конину и согревая промёрзшее за многодневный поход тело, кто чинил обувь или сбрую, кто свежевал коня, готовя мясо к ужину. Многие просто бродили по стойбищу без всякой цели. Поэтому появление русичей, что лавиной обрушились на степняков с горы, на какое-то мгновение всех ошеломило. Поднялся страшный переполох. Побросав все, половцы с криками мчались к коням, которые в поисках корма разбрелись по всему широкому раздолью лугов… Ибо чего стоит половец без коня? Без коня он — что кречет без крыльев.
Охваченные страхом степняки, оставив на произвол стойбище с юртами, вежами, казанами, бегали по лугу, падали, визжали, кричали… Кому удалось вскочить на коня, во весь опор мчались на противоположную сторону долины.
Кончак с тремя сотнями охраны сначала хотел вступить в бой, но увидев появляющиеся из-за гребня горы новые и новые киевские дружины, развернул коня и бросился наутёк.
Половцы бежали кто как мог: одни верхом, другие — увязая в снегу, пешком. Их догоняли и брали в полон, а тех, кто брался за оружие, рубили мечами или боевыми топорами, били палицами, кололи копьями.
Сотни пленных, табуны коней, множество саней с вежами, саблями, копьями, луками, казанами, стали добычей победителей.
Святослав сидел на коне в окружении бояр и воевод. Победа полная, и старый князь не мог скрыть удовлетворения.
— Хан, — обратился он к Кунтувдею, — догони-ка беглецов! Поймай мне Кончака! Приведи клятого на аркане! Вся добыча, сколько сможешь взять — вся твоя!
Хан глянул в долину и осклабился.
— Благодарю за доброту, княже, — и, что-то крикнув свите, вихрем полетел с горы.
За ним помчались черные клобуки.
Но ещё большей радостью для князя было известие, что взят в полон басурманин с его «живым огнём».
— Приведите-ка его сюда! — крикнул свите Святослав.
Басурманина привёл сам Владимир. Кузьмище с Ивашкой привезли вежу с «живым огнём», поставили на вершине холма.
Святослав внимательно осмотрел коренастого чернобородого человека средних лет, его огромный тюрбан и золотые перстни на пальцах, сурово спросил:
— Как тебя зовут?
Тот поморгал выпуклыми черными глазами, пожал плечами, мол, не понимаю.
Славута задал вопрос на языке половцев.
— Меня зовут Сулейманом, о великий шахиншах[85], - ответил тот.
Сулейман, конечно, не знал, кто перед ним, но золотой шлем и тяжёлое золотое ожерелье, что спадая на кольчугу, прикрывало шею, говорило о том, что его привели к правителю урусов. И он согнулся до земли в подобострастном поклоне.
— Это ты, как мне говорят, привёз «живой огонь» Кончаку из-за Обезских гор? — прозвучал новый вопрос.
— Я привёз, шахиншах.
— Покажи!
Тот снова поклонился и молча подошёл к саням, возле которых стояли Кузьмище и Ивашка, снял войлочное покрывало.
Святослав, Владимир, бояре с взволнованным любопытством смотрели на никогда не виданный ими лук-самострел, который в общем-то мало чем походил на обычный лук.
— Чем же он стреляет?
— Кровью земли, шахиншах, — и Сулейман взял из саней продолговатую глиняную трубку с пеньковым фитилём. — Она называется — нефт.
— Покажи, как это делается…
— Мне нужна помощь десяти воинов.
— Разве не пятьдесят?
— Как всегда, мой повелитель, всё неведомое и необычное люди склонны преувеличивать… Мне потребуется лишь десять человек, чтобы помогли натянуть тетиву.
Святослав кивнул. Подошли десять гридней.
Сулейман сначала снял шарф, разостлал его на мокром снегу, стал на колени, помолился на восток, потом положил одну трубку в деревянный жёлоб катапульты и нацелил его в поле. Показав воинам, как крутить барабан, который натягивал тетиву, высек огонь и поджёг фитиль. Потом ещё раз прицелился и дёрнул за деревянную рукоятку.
Резко тенькнула тетива, громыхнул, раскручиваясь, барабан.
Ни князья, ни бояре, ни гридни не успели и глазом моргнуть, как трубка молнией взвилась вверх, рассыпая искры тлеющего фитиля, а потом плавной дугой опустилась в долину и упала в снег, где взорвалась, разбросав вокруг себя дымное, красноватое пламя.
Потрясённый Святослав и стоящие рядом с ним не могли оторвать взгляд от огня, быстро растекающегося по склону. Отсюда казалось, что горит снег. Воеводы, бояре и гридни перекрестились.
— Славута, ты видишь? — спросил явно ошеломлённый князь. — Что случилось бы, если б Кончак осадил наши города?
— Сгорели бы дотла, — коротко ответил боярин. — Наше счастье, что мы успели погромить его сегодня!
— Спроси у басурманина, почему Кончак не пошёл сразу на нашу землю, а остановился на Хороле. Никак это понять не могу.
— Сначала он заболел, пусть бережёт его аллах, о шахиншах, а потом началась сильная оттепель.
Великий хан стал ждать морозов и хорошей дороги для коней, — ответил Сулейман.
— Действительно, нам сильно повезло, — тихо произнёс Святослав, а громче спросил: — Скажи мне, Сулейман, откуда берётся огонь в твоих трубках?
— Это горит нефт, шахиншах.
— Что это такое?
— Кровь земли… В нашей стороне есть места, где из глубоких трещин выступает, как из раны, кровь земли — нефт, что горит лучше и жарче, чем самое сухое дерево.
— И много ты её привёз с собой?
— Десять бочонков, мой повелитель. Этого достаточно, чтобы сгорел Царь-град — столица ромеев!
Святослав переглянулся со Славутой.
— Значит, Кончак хотел сжечь Киев?
— Так, мой повелитель, и Переяслаф и Куяф, — торопился откровенничать Сулейман. Он явно решил для себя, что Кончак теперь далеко, а Святослав близко, и от шахиншаха урусов зависит его дальнейшая судьба, потому и следует говорить все, что только знает.
— О! — только и смог вымолвить на это великий князь. — Теперь, Сулейман, будешь мне служить, и я стану платить тебе так же, как платил Кончак, пока мои люди не научатся пользоваться «живым огнём».
— Благодарю за милость, о мой повелитель, — низко поклонился Сулейман.
Из степи вернулись черные клобуки. Кунтувдей подъехал мрачный и злой.
— Ну что, хан, догнал Кончака? — спросил Святослав.
— Да где там! Снег пополам с водой… За Хоролом вся дорога талая, размокшая. А у Кончака свежие кони, вот и сбежал!
— Не грусти! Добычи хватит на всех, а против природы не попрёшь. Нам тоже нужно поспешать домой, не то вскоре реки разольются так, что всю весну просидим возле Лубна.
…Усталое войско русичей расположилось на ночлег. На высоких местах воины ставили походные шатры, разводили костры, варили в казанах кулеш. Посреди табора молодые гридни собирали княжеские шатры-намёты, что были побольше обычных. Воеводы выслали во все стороны сторожу. Всюду звучали весёлые голоса, пылали костры, словно оповещая отсюда Русь о великой победе…