Кончак сзывал ханов со всего Дешт-и-Кипчака[71] на военный совет. Причина его созыва очень важна: поражение хана Кобяка и его союзников на Орели поколебала и подорвала военную силу Половецкой степи.
Кош Кончака на Торе, неподалёку от слияния его с Днепром, гудел в тот день, как улей. Каждый хан, прибыв со свитой, ставил на указанном месте высокого берега реки походную юрту, охрана ставила рядом ещё одну для себя. В коше стоял шум, гам, крик. Кто-то прибывал, куда-то мчались всадники, сновали между взрослыми вездесущие мальчишки, ржали кони, пылали костры, в казанах варилась, пенясь, конина, стекало сало на огонь с жирных бараньих туш, пахло жареным мясом, чесноком и лавровым листом.
На холме, рядом с большой белой юртой Кончака, стояли кругом бунчуки и хоругви. На хоругвях пестрели под ветром вышитые канителью и шёлком лебеди, волки, собаки, туры — покровители половецких родов, а ещё — бычьи рога, длинношеие драконы, степные беркуты и коршуны. Возле входа в белую юрту развевался золотистый стяг с головой собаки и кольчужным наколенником — кончаком, от которого и происходило имя великого хана.
Здесь собрались влиятельнейшие ханы донских, лукоморских, поморских и «диких» половцев: Кза, Туглий, братья Токсобичи, Колобичи, Етебичи, Терьтробичи, Бурчевичи, Улашевичи, Торголовичи. Прибыли даже Кулобичи с Куль-Обы — ныне называемой Керченским полуостровом.
После сытного обеда, устроенного на высоком холме над Тором, откуда просматривалась вся даль вокруг, перешли в белую ханскую юрту. Уселись кругом на шерстяных подушках. Молодые красивые рабыни-уруски внесли кумыс и айран, поставили на деревянных подносах перед каждым гостем и, покорные, послушные, молча вышли.
Пока гости усаживались, Кончак стоял. Высокий, широкоплечий, горбоносый, он возвышался над всеми на целую голову. Его расшитая золотом и серебром византийская одежда, изготовленная в мастерских Константинополя, сверкала самоцветами, как солнце, и стоила нескольких лошадиных табунов. Дорогая, дамасской работы сабля висела на цветном шёлковом поясе, тоже украшенном драгоценными камнями. На широкой груди блестела расплющенная круглая золотая гривна с прочерченными двумя параллельными линиями — знаком кипчакских родов. А позади него, на стене висело личное оружие хана — железный позолоченный шлем, кольчуга, собранная из многих тысяч стальных колец киевскими оружейниками, круглый щит с изображением собачьей головы посредине, большой лук и кожаный тул, заполненный стрелами.
Когда последний из гостей уселся на своё место в почётном кругу ханов, Кончак тоже сел — на тор. Дождался тишины, выпрямился, пригладил крепкими пальцами жёсткие черные волосы, обвёл всех тяжёлым взглядом.
— Достославные ханы, властители великого и вольного Дешт-и-Кипчака! — пророкотал басовитым голосом. — Настала для нас пора печали, безутешных слез и лютого горя: наши братья, приднепровские ханы, самочинно собрались походом на урусов и, потерпев страшное поражение, оказались в полоне у уруских князей, а всё войско хана Кобяка, который меня не послушался, не захотел присоединиться ко всем нам, к великой объединённой половецкой силе, сложило головы или тоже пошло бесславной дорогой рабов в уруский полон. Кобяк захотел славы и богатства только для себя. Вот и получил! Осиротил свои роды, подорвал могущество Дешт-и-Кипчака, а сам, как последний раб, плетётся где-то в обозе Святослава в позорный уруский полон!.. Но не станем ныне его осуждать — он сам себя покарал. Подумаем, достославные ханы, как нам выходить из тяжёлого положения. Князья урусов Святослав и Рюрик потребовали большой выкуп. Если пойти на это, всё золото и серебро Половецкой степи уплывёт в Киев… Вай-пай!
До сих пор слушающие молча ханы, враз встрепенулись.
— Йок, йок![72] — послышались выкрики. — Только не выкуп!
— Дешт-и-Кипчак обеднел! Из года в год страшная весенняя засуха сжигает наши степи, скотина гибнет от бескормицы, а лютые зимы довели наши роды до крайней нищеты! Где набрать столько золота, чтобы выкупить семь тысяч воинов и семнадцать ханов? Если вырвать из ушей наших жён и дочек серёжки, поснимать с их рук перстни, то и тогда не наскрести столько, чтобы выкупить такое множество людей!
— Походом надо идти на урусов! — воскликнул воинственный, запальчивый хан Кза. — Собрать всё войско, какое у нас есть и промчаться по земле урусов, разгромить их села и города, взять или хотя бы осадить Киев! Тогда князья отпустят ханов и беев и всех половецких воинов, да ещё и заплатят нам, чтобы мы отступили от стен их столицы!
— Правильно, правильно! Проучить урусов! Пойти на них войною! Выручить наших побратимов! Веди нас, хан Кончак!
Кончак торжествовал: поражение Кобяка обернулось для него знатной победой. Теперь все половецкие роды станут ему подвластны, как когда- то они были объединены под рукой его деда Шарукана. Теперь он, Кончак, уже не отдаст никому власть, а использует её для завершения своих давних замыслов — объединит Дешт-и-Кипчак и станет единственным властителем его.
— Достославные ханы, — доверительным тоном тихо начал Кончак, — я полностью разделяю вашу мысль, что урусам нам не выкуп надо платить, а собраться с силами и погромить их, как ещё никто никогда их не громил. Кто-то из вас сказал, что наши степи страдают в последнее время от жестоких засух… Правильно. А в землях урусов засух нет. За Ворсклою да Пслом буйные травы до самого Сейма и Десны. Там текут полноводные реки, шумят бескрайние леса и рощи. Богатая земля! Так почему бы нам не сделать её своей? Урусы только портят её, разрывая сохами и мотыгами! Почему бы нам не выпасать на той земле свои табуны? А?
Мысль не была новой. Она давно жила среди половецкой знати — урвать лакомый кусок русских земель и сделать его частью Дешт-и-Кипчака. Вот только как это сделать? Может, Кончак знает?
— Сил маловато, — высказал сомнение молодой хан Ельдечук из Вобурчевичей. — Одно дело отобрать скот и имущество, захватить русов в полон и уйти, а другое — удержать эти земли за собой!
— Если объединимся, то сил на всё хватит, — возразил Кончак. — Но подготовиться надо как следует, а не так, как Кобяк… Слышал я, что за Обезскими горами ведут бой живым огнём. Из огненного рога летит пламя прямо в глаза вражьим коням и воинам. Кто может устоять перед таким оружием? Думаю так: если мы решим идти на урусов, нам нужно иметь это оружие. Я пошлю за ним своих людей. Вот на это ни серебра, ни золота жалеть не будем!
— Это значит, в поход выступать кто знает когда, — разочарованно протянул Роман Кзыч, сын хана Кзы. — А сердце зовёт к мести сейчас.
Кончак улыбнулся.
— Молодость всегда нетерпелива… А в военном деле прежде всего необходимо терпение. В поход мы всё равно раньше зимы не пойдём. К тому времени и живой огонь раздобудем…
— Каким же путём идти? Кого первого воевать начнём? — спросил старый Туглий, отдуваясь от выпитого кумыса и вытирая рукавом редкие усы. — На Переяславль, на Киев, на Чернигов или на Посемье?
Кончак давно всё обдумал.
— Первого надо бить того, кто слабее. А сейчас самая слабая Переяславская земля — вдоль Сулы мною уже всё снесено, дружины урусов остались только в немногих городах — Воине, Римове, Лубене, Лохвице, Ромне. Но они для нас не опасны. Пройдём между Лубном и Лохвицей прямо до Переяслава и с ходу его возьмём. Князя Владимира, если останется в живых, притянем на аркане до Орели, где он бился с Кобяком, и там казним. Погромим всю Переяславскую землю и останемся там на лето, а потом — навсегда… Правильно я рассуждаю?
— Ойе, ойе! Правильно! — закричали ханы. — Слава хану Кончаку! Слава внуку Шарукана!
Кончак и глазом не повёл, хотя радость распирала его грудь. Наконец-то достиг он верховной власти! Долгий и нелёгкий это был путь — и вот сегодня всё Половецкое поле кричит: «Слава!» в его честь, отдаёт всю свою военную силу в его руки.
Он понимает, что должен быть благодарен Кобяку и его безрассудству за сегодняшнюю власть над всей Ордой. А грядущая победа над урусами будет принадлежать только ему и больше никому! И она усилит и утвердит владычество над Дешт-и-Кипчаком за ним, а может, и за его наследниками.
Он поблагодарил ханов за согласие с ним, за добровольно вручённую ему верховную власть и на радостях велел подать пьянящее красное вино, привезённое сугдейскими купцами из далёкой Куль-Обы.
В юрте становилось душно. Настя откинула шерстяное одеяло, провела рукой по лицу, словно сгоняя сон, и зевнула, раздумывая, вставать или нет. Вставать не хотелось.
Снаружи давно уже солнечный летний день, а в юрте стоят густые сумерки, колышутся мрачные тени. Сюда через двойной войлок проникает совсем немного приглушенных звуков шумного половецкого стойбища — разве что иногда донесётся детский плач или далёкий топот коней. Тишина, покой здесь, и любимой жене хана Туглия никак не хочется вставать и погружаться в беспорядочную, несуразную суету чужой и ненавистной жизни.
За три года неволи Настя привыкла к роскоши, сытости и безделью, так как она была не рабыней, как другие её соотечественницы, а катуной[73] хана. Однако к чужбине так и не привыкла. Детей от хана не имела и жила только для себя: в грош не ставила ни своего старого мужа, который лебезил перед ней и чуть ли не на руках носил, ни его род, ни всю половецкую орду. Пользуясь слепой любовью Туглия, она делала все, что хотела, и он ни в чём ей не перечил. Имела красивую одежду, золотые украшения, вкусную еду и вдосталь времени для сна, разглядывания себя в бронзовом зеркальце или для пустой болтовни со своими рабынями-землячками.
Она решила не вставать. Прислушалась к стрёкоту степного сверчка, что вёл свою бесконечную песню где-то под ковром. Здесь и сверчки не такие, как дома. Домашние жили за печкой и тихо убаюкивали: сюр-сюр… А тут голосистые, как петухи, заведут свою песню — не уснёшь.
Не заинтересовал её и приезд многих ханов, о чём ночью рассказал ей Туглий, тоже мне невидаль — ханы. Стоит ли ради этого вылезать из мягкого ложа и выскакивать из уютной юрты? Мало ли она их перевидела за эти годы? Такие же кочевники, знающие только своих коней, овец, скотину, как и все другие, разве что более сытые, да лучше одеты.
Она повернулась на другой бок и закрыла глаза.
Но подремать не удалось. Внезапно совсем близко раздался пронзительный женский крик и заставил её вскочить. По голосу узнала — кричала тётка Рута, невольница с Переяславщины, сорокалетняя жена Туглиевого пастуха-наймита Ториата или попросту — Трата, как звали его все родичи, то есть Гнедого Коня, так он прозывался.
Кричала Рута. Правда, в этом нет ничего удивительного. Не могла не кричать, бедная, так как взбалмошный Трат, каждый раз, как ему что-либо взбредёт в голову, тут же хватал вожжи или недоуздок и гонялся за ней вокруг юрты. Не раз случалось — бил смертным боем. Бил за то, что был беден и не видел выхода из своей беспросветной жизни, бил за то, что вынужден взять в жены уруску, потому что за половчанку не мог заплатить калым. Бил и за то, что родила ему только одного сына Овлура, которому тоже, когда соберётся жениться, нужно готовить калым, и за то, что не родила ни одной дочери, которая могла принести ему богатство, выйдя замуж.
Неизвестно, какая причина сегодня, но Рута кричала, будто её убивают. Значит, вина могла быть важной.
Настя торопливо накинула на себя цветной халат, выскочила из юрты.
Возле юрты Трата толпились люди. Однако никто и пальцем не шевельнул, чтобы спасти несчастную. Трат свалил Руту на землю и хлестал камчой нещадно, как скотину.
Настя растолкала людей и стремглав бросилась вперёд, чтобы прекратить изуверство.
Но тут с противоположной стороны выскочил задыхающийся от быстрого бега красивый кряжистый юноша и повис на руке Трата.
— Отец, что ты делаешь? Опомнись! Не бей мать!
Это сын Трата и Руты — Овлур. Шёл ему восемнадцатый год, и становился он сильным, красивым молодым человеком. От матери унаследовал густые, слегка кучерявые волосы, прямой нос, белую кожу, а от отца черные брови и выразительные карие глаза. Настя давно заприметила парня, но он не обращал на неё никакого внимания.
Трат заверещал:
— Прочь! Отпусти меня! Как ты смеешь отцу перечить?
Овлур не отпускал.
Трат левой рукой ударил сына по лицу.
— Говорю прочь, щенок!
Овлур вспыхнул. Не помня себя, схватил отца за поясницу, поднял над собой и с силой бросил его в толпу. Трат брякнулся на землю и застонал от боли. А Овлур, не глядя в его сторону, взял мать на руки и скрылся за пологом юрты.
Всё это произошло так быстро, что ни Настя, ни родичи-половцы не успели и ахнуть. Такого ещё не бывало! Чтобы сын перечил отцу, мало того, посмел поднять руку на него?! Чтобы нарушил древнейший обычай степняков — покоряться отцу, покоряться старшему, покоряться бею и хану?! Нет, такого, точно, ещё не бывало!
Все ждали, что же последует дальше? А Трат медленно поднялся, бессмысленно глянул на людей. В глазах некоторых увидел насмешку и издёвку. Они глумились над ним всю жизнь, сколько он себя помнил. Но сейчас это особенно его взорвало. И вне себя от ярости Трат бросился вслед за Овлуром в юрту.
— Я убью тебя, уруский последыш! — ревел он, доставая из кожаного чехла короткий поясной нож.
В юрте поднялся крик. Стены из старого войлока задвигались, остов затрещал, и отец с сыном выскочили из юрты. Собственно, выскочил Овлур с поднятым над головой Тратом и швырнул отца ещё дальше, чем в первый раз.
Трат покатился под ноги родичам. Потом, проклиная всё на свете — и жену, и сына, и самого себя — заковылял к белой юрте Кончака.
— Я найду на тебя управу! Ты не посмеешь больше бить отца! Вот погоди у меня! — махал он кулаком.
Настя онемела. Быть беде! Ханы расправляются с непокорными, она это хорошо знает, беспощадно.
Она кинулась в юрту. Рута лежала на жёсткой, побитой молью кошме и стонала. Сорочка на ней порвана, окровавлена. Овлур сидел рядом и гладил рубцы от камчи на плече матери. Взгляд его был растерянный. Он глядел куда-то далеко-далеко.
Настя коснулась руки юноши.
— Овлур, беги! Трат пошёл к Кончаку! Как бы не схватили тебя…
Рута тоже переполошилась, подняла голову.
— Ой, лишенько! Что же будет, Овлур?
— Ну и пусть! — махнул рукой. — Лучше смерть, чем такая жизнь!
— Не глупи! Что ты говоришь? Буря пройдёт — и вновь засияет солнышко! Отец простит тебя… На то он и отец… — убеждала его Настя.
— Как бы не так! Тоже мне — отец! Кроме плётки от него ничего хорошего никогда не видел! А мать избивает, как зверь! Он меня, может, и простит, но я ему никогда не прощу!
Настя его понимала. Овлур был сыном полонянки Руты. Выкормленный, воспитанный ею, крещённый попом-невольником и названный при крещении Лавром. По рассказам матери много знал о её родине — Руси, о её сёлах и городах, о вишнёвых садочках, полноводных реках, о зелёных дубравах и плодородных нивах, а ещё больше — о людях, каких и здесь, в Половецкой земле, было немало. Выучил от матери их язык, их обычаи, песни и чувствовал себя среди них своим. Знал, женщина там, по сравнению с женщинами кочевников, живёт свободнее, ей там легче дышится, она часто вершит всеми хозяйственными делами семьи. Так издавна повелось среди того народа.
А тут, в орде, даже женщины-половчанки — бесправные и бессловесные существа, а про невольниц и говорить нечего. Его мать натерпелась, должно быть, за всех, так тяжело ей досталось в жизни. Рута любила здесь только одного Овлура. Он один был единственным лучиком света и радости, который согревал её среди беспросветного мрака и держал на этом свете. И сын платил ей взаимной безграничной любовью. За неё он готов был на все. Даже на отца руку поднял за её страдания…
А это страшнейшее преступление. Половецкие обычаи такого не прощали.
— Овлур, беги! — чуть ли не кричала Настя. — Ты лучше меня знаешь, что тебя ожидает, знаешь, как расправляются ханы с непокорными!
Овлур стиснул руками голову и молчал. Рута тоже то умоляла его бежать, то вдруг умолкала и, казалось, впадала в беспамятство.
Настя не знала, что делать.
— Безумец, беги! Садись на коня и — немедля в степь!
Но бежать уже поздно. Кто-то властной рукой рванул полог и в юрту ввалились три нукера из личной охраны хана.
— Где Овлур?
Его схватили, потащили наружу. Рута закричала, Настя выбежала вслед за ними.
На майдане собрались все — от старого до малого.
Отдельно, посредине стоят ханы. Над ними высится могучая фигура Кончака. У его ног, растирая кулаком по лицу слезы, изгибался старый плюгавый Трат.
— Ведите негодника сюда! — загремел Кончак. — Хочу немедля видеть нечестивца, что посмел поднять руку на отца!
Овлура бросили ему под ноги. Насильно поставили на колени. Кончак носком сапога ткнул его в грудь.
— За что отца бил?
— За мать, хан. Чтобы не издевался над ней, чтобы не избивал до смерти.
— Твоя мать — его жена. А жена — прах на подошвах мужа! Что муж хочет, то и делает с ней — милует или бьёт… Но не только в этом дело. А в том, что ты посмел нарушить священные для многих поколений обычаи — поднял руку на старшего! Сегодня — на отца, завтра поднимешь — на хана! Тебя мало высечь канчуками — тебя следует привязать к хвосту коня и пустить в степь! Пусть звери сожрут твоё мясо, пусть ветер и солнце высушат твои кости!
— Ойе, ойе! — закивали головами ханы. — Он оскорбил закон предков — пусть поплатится за это!
Настя обомлела. Привязать к хвосту коня! Это же верная смерть! Слышала, знает: есть такой жестокий степной обычай.
Она бросилась к ногам Кончака. Путая половецкие и свои родные слова, взмолилась:
— Великий хан, пощади невиновного! Его мать лежит при смерти — так ни за что избил её Трат… А Овлур вступился за неё… Не бил он отца, а только оттолкнул от матери, когда тот ворвался, чтобы зарезать обоих — жену и сына! Я — всему этому свидетель!
Кончак насупился. А хан Туглий, что стоял в отдалении в толпе ханов, вытаращился на жену и не знал что делать. Схватить непутёвую за косы и оттащить к своей юрте или промолчать, чтобы не стать посмешищем перед своим родом? Решил, что лучше пока подождать.
Меж тем Кончак сразу узнал Настю. Ему, как и раньше, было приятно видеть её женскую красоту — пышные русые волосы, ещё не заплетённые после позднего сна, розовые щеки, белые руки, не знающие чёрной работы, большие голубые глаза, в которых, казалось, можно утонуть… Сердце его чуть смягчилось.
— А почему ханша вступается за этого чабана?
— Да потому, что его мать Рута — моя землячка… Мне очень жалко её. — Настя ещё больше зарделась и смело смотрела в глаза грозному хану.
Сказала она, конечно, только полуправду. Руте она, безусловно, сочувствует. Но ещё больше у неё жалости к самому Овлуру, такому красивому, мужественному, сильному, который нарушил покой её сердца. Даром, что он младше её. А разве она старая? Вот только он, глупенький, не замечает её чувства или притворяется, что ничего не видит, потому что боится хана Туглия… Но когда-то заметит. Настанет время!..
Пока Настя так думала, Кончак смотрел на неё и чувствовал, что её взгляд невольно его обезоруживает.
— Гм, — буркнул он незлобиво. — Хан не может отступиться от только что сказанных слов, женщина!
Поняв, что её чары подействовали и тут безотказно, как и всегда, когда надо было полонить самое твёрдое мужское сердце, Настя продолжила настаивать на своём.
— Я не осмелюсь просить великого хана отступаться от своих слов. Я хочу лишь сберечь жизнь сыну моей землячки. А как — это решит сам мудрый великий хан.
Две пары глаз: хищные, коричневые — хана и большие, ярко-голубые — Насти, какое-то мгновение молча состязались между собой.
И состязание завершилось явно не в пользу Кончака. Его суровый волчий характер начал постепенно смягчаться, отступать перед красотой и волей этой необыкновенной, волнующей даже его сердце уруски. «И надо же, — подумал Кончак, — чтобы такая красавица досталась этому старому болвану Туглию! Какая несправедливость! Ой-бой!»
А вслух произнёс:
— Будет так, как уже сказано, — нужно ослушника проучить. Да и для других наука будет!.. Но пустим коня не в степь, а прогоним по стойбищу, чтобы все видели, что ждёт того, кто посмеет не уважать старших!
Настя поняла, что на большее рассчитывать нельзя. Однако и это была необычайно большая уступка со стороны хана. Ею нужно сейчас же воспользоваться, добиться смягчения, получив на это прямое согласие Кончака.
— Благодарю за свою землячку, мудрый и великодушный великий хан, — сверкнула глазами Настя. — Конечно, по стойбищу его надо протянуть — в науку другим… Об одном только прошу — дозволь принести ему одежду, какую пошлёт ему мать.
Кончак засмеялся.
— Одежду? Он и так не голый… Но если тебе так хочется, то возьми у неё и принеси.
Пока нукеры хана готовили коня, седлали его да подбирали крепкую верёвку, чтобы привязать жертву, Настя метнулась в юрту, где в полузабытье лежала Рута. Шепнула ей, чтобы не волновалась за сына, она мол, всё сделала, чтобы его спасти. Схватила старый, но достаточно прочный ещё кожух Трата, зимние войлочные сапоги, заячий малахай-ушанку и выбежала наружу. За нею ползком выбралась из юрты Рута.
Настя склонилась над Овлуром.
— Одевайся! Надевай всё это! Да быстрей, пока эти изуверы не изломали тебе все кости!
Удивлённый Кончак сначала хотел запретить юноше так одеваться, но, вспомнив, что сам он разрешил принести ему одежду, махнул рукой: «А-а, пускай».
Нукеры хана подвели специально снаряжённого коня в постромках с вальком на конце. Овлуру под мышками затянули петлю из верёвки, другой её конец привязали к вальку. Один из нукеров вскочил на коня, гикнул:
— Вйо!
Толпа расступилась. Конь сразу рванул с места в галоп. Овлур ухватился за натянутую верёвку, подтянулся на руках, чтобы уберечь голову от ударов о землю. Кожух и толстая обувь защищали туловище и ноги.
— Вйо! Уля-ля-ля! Уля-ля-ля! — неистово кричала толпа. — Вйо! Вйо!
Для всех, кроме Руты и Насти, это было захватывающим зрелищем. Глаза сверкали, разинутые рты исторгали исступлённые крики и вопли, понукая всадника гнать быстрее коня, хотя тот и так мчался вовсю — только пыль за ним вздымалась.
Стойбище раскинулось вдоль Тора на целую версту. Наезженная пыльная дорога, по обе стороны которой выстроились юрты и походные возы с вежами-юртами на них, пролегала по склону. Всем было видно, как за всадником в облаке пыли подпрыгивала на выбоинах тёмная сгорбленная фигурка юноши.
Как он там, несчастный?..
Овлур был ещё жив, хотя чувствовал, что держится из последних сил. Земля, по которой он свободно ходил с малых лет, которую так хорошо знал приветливой и доброй, теперь стала для него злобной, враждебной. Она била его по спине, по локтям, ногам, колотила и терзала со всех сторон. Если бы не кожух, войлочные сапоги й шапка, то не выдержал бы и половины пути. Спасибо Насте, только благодаря ей пока живой!
Когда всадник на краю стойбища остановил и разворачивал коня, Овлур, собрал все силы и крикнул ему:
— Джигит, у оврага на засохших кочках потише гони, прошу тебя! А не то совсем убьёшь!
Широколицый половец оскалил зубы, засмеялся:
— Теперь держись! Промчу, как вихрь! Позабавлю как следует хана Кончака и его гостей! Пай-пай!
Овлур стиснул зубы и ещё крепче вцепился руками в верёвку. Назад нукер и вправду мчался как ветер, всё время стегал коня камчой и бил ногами под бока. Остановился в нескольких шагах от Кончака, спрыгнул на землю и саблей перерубил верёвку.
Овлур не подавал признаков жизни. Лежал недвижно, как мёртвый, лицо окровавлено. Кожух свисал с него клочьями.
Рута приподнялась, подползла к сыну и голосно запричитала:
— Сыночек мой! И что же они с тобою сделали?..
От её крика Овлур вздрогнул, из его груди вырвался болезненный стон. Клочья кожуха зашевелились — юноша пытался подняться, но не мог.
— Мамушка, ты? — старался узнать её сквозь пелену кровавого тумана.
— Я, сыночек, я… Вот сейчас поднимусь и помогу тебе…
Она едва нашла в себе силы подняться, встать на ноги, но как ни напрягалась, сына поднять не могла.
Тогда Настя гаркнула на молодых нукеров, стоящих поблизости:
— Чего глазищи таращите? Помогите женщине!
Кончак молча кивнул, и те осторожно подняли Овлура на руки, понесли в юрту. Рута медленно ковыляла за ними. А Настя сдержала себя, хотя ей очень хотелось быть сейчас там, в их юрте. Теперь, когда смертельная опасность для Овлура миновала, она должна подумать и о себе. Что скажет на всё это хан Туглий? Что-то ещё будет?
Туглий возвратился от Кончака, когда стемнело, изрядно пьяный. Тяжело ввалился в юрту, дохнул вином и кумысом. Широкое лицо его было насуплено, глаза налились кровью, редкие седые усы топорщились, шея побагровела, как гребень у петуха. В руке камча.
Настя мигом вскочила с мягких подушек, и от её резкого движения заколыхалось пламя сальной свечи. С её округлых белых плеч спадала вышитая шёлком киевскими мастерицами тонкая льняная сорочка.
Туглий шагнул вперёд, зловеще прохрипел:
— Хр-р! Хр-р!.. Ну, негодница-потаскуха! Вот как ты бережёшь мужнюю честь! Делаешь из меня, хана, властителя степи, тысяч отар и табунов, повелителя племени, посмешище всей орды. Ишь, что надумала! Заступаться на виду у всех за какого-то недоноска, нищего чабана! Да я тебя самою прикажу привязать к хвосту коня и голой пустить в степь! И никто тебя не спасёт! Никто не заступится! Да я с тебя живой шкуру спущу! Хр-р! Хр-р!..
Над его головой взметнулась камча. Но не успел он до конца замахнуться, как Настя выхватила из складок сорочки небольшой кривой нож и приставила его себе к сердцу.
— Хан! — крикнула громко. — Опомнись! На кого руку поднял? Один удар — и не станет твоей русоволосой жены, твоей отрады и утехи! А подумал ли ты, кто станет тебя миловать, целовать и ласкать, кто приголубит, когда из похода вернёшься? Кто обнимет тебя, когда ты ляжешь в холодную постель старого вдовца? В чьи глаза заглянешь, когда тяжкие думы одолеют твою седую голову, и кто согреет твою старую кровь в долгие зимние ночи? Ты подумал об этом? Если подумал, всё понял, тогда бей!
Она хорошо знала, что делать и что говорить.
Туглий, как заворожённый, прикипел взглядом к тонкому блестящему лезвию. Рука его вздрогнула и камча упала на пол. Губы хана задрожали, а брови седыми дугами полезли на лоб.
— Настуня! — воскликнул он жалобно, и свирепого вида как не бывало. Он уже с мольбой протягивал руки к своенравной и капризной, но такой красивой жене. — Не нужно так! Подожди, я ведь пошутил! Давай поговорим по-хорошему! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Твоя правда — ты моя единственная радость и утеха! Разве я посмею хоть пальцем тронуть тебя, любовь моя! Да я скорее дам себе голову отрубить, чем ударю тебя! Только оставайся моей и больше ничьей — и ты будешь, пока я живой, купаться в роскоши и счастье! Настуня!..
Настя сделала вид, что приходит в себя, подумала немного, словно колеблясь, взвешивая услышанное, потом медленно отвела нож от груди и отбросила его.
— Хан мой! — её белые руки протянулись вперёд, как для объятий. — Хан мой!
Туглий с радостным стоном кинулся к ней:
— Настуня!
Между ними снова, как это не раз бывало, тут же воцарился мир. Туглий разделся, и они забрались на мягкое ложе под пышные одеяла из верблюжьей шерсти.
— Весело было у Кончака? — спросила Настя, чтобы отвести разговор на иное. — Нахлебались вина, сколько хотели?
Туглий чмокнул губами, покрутил головой.
— Вино это скоро кровушкой прольётся…
— Почему это вдруг?
— Кончак великую войну с урусами замыслил… Избрали ныне его верховным ханом… Как только лягут на землю снега и замёрзнут реки, поднимется вся Половецкая степь!.. И задрожит, будет корчиться в муках вся земля урусов!..
У Насти сжалось сердце. Нет, не забыла она родной земли! Не забыла! Иногда такая тоска нахлынет — хоть в Тор головой кидайся. Перед глазами тогда встают зелёные берега серебристого Сейма, чудятся душистые запахи скошенных трав на левадах, горьких дымов от осенних костров на огородах… Острой болью отзываются родные голоса матери, отца, братиков и сестричек… Но нечего греха таить, привыкла она за три года, проведённых в ханской юрте, и к сытной пище, и красивой одежде, и к дорогим украшениям: золотым перстням да серёжкам, к серебряным застёжкам, к янтарным монистам. Но всё равно, к родной земле на крыльях бы летела, чтобы хоть одним глазком увидеть её, на родные стежки-дорожки взглянуть, из своей криницы водицы попить, песен сладостнопечальных девичьих послушать, тех, что так сладостно и нежно звенят под луной…
Сердце её замерло. Разве могла она забыть тот ужасный зимний день, когда внезапно, совсем неожиданно для всех, на Вербовку налетели половцы?! Всегда, всё время явственно помнит, как неистово кричали люди, погибая под половецкими саблями, как ревела перепуганная скотина, которую грабители выгоняли из хлевов, как вспыхнули крыши жилищ и черным дымом заволокло солнце…
Никогда, никогда не изгладится из её памяти и то мгновение, когда шею захлестнул холодный половецкий аркан, и тяжёлая плеть обожгла обнажённые плечи… Этот ужас остался навсегда и живёт в ней! И с новой силой он охватил её сейчас.
Скольких же других молоденьких русоволосых девчушек теперь ждёт её судьба? Сколько же ещё сел развеется пеплом по белому снегу, сколько трупов людей ляжет под половецкими саблями?..
— Ты чего это вдруг замолкла? — коснулся её руки Туглий. — Неужто своей болтовнёй я тебе встревожил душу? Так ты не бери ничего в голову… Так всегда было, так и теперь будет!..
— Да ничего я и не беру из того, что сказал, — притворилась Настя равнодушной, чтобы не вызвать у хана подозрения, не показать, как остро поразила её эта новость. — Мало ли о чём могут говорить пьяные мужчины…
И преодолевая отвращение, обняла ненавистного мужа за мягкие бабские плечи.
А на другой день, улучив минутку, когда Туглий вместе с Кончаком и другими ближайшими ханами провожал гостей, Настя прошмыгнула в юрту к Руте.
— Ты одна? Трата и Овлура нет?
— Ох-ох, одна, — застонала женщина, едва подняв с подушки голову. — Трат и Овлур уже возле ханских табунов, а я колодой лежу и не могу даже подняться — всё тело болит… Овлур, бедняга, тоже еле собрался с силами…
Глаза Насти привыкли к полутьме. Она поставила возле постели Руты большой узелок.
— Вот я тебе принесла кое-что: сыру, айрану да жареного мяса. Подкрепляйся и поскорее выздоравливай.
— Что-то опять случилось? — вздрогнула Рута, догадываясь по голосу Насти, что у той на душе тревожно.
— Случилось! — Настя перешла на шёпот. — Задумали ханы зимою Русь воевать, всех уничтожить аж до Десны и Киева…
— Проклятые!..
— И это не все… Замыслили не просто набег, как бывало до этого не раз…
— Что же это они ещё удумали?
— Хотят на всей Переяславской окраине осесть навеки, чтобы стала она ихней землёй! Хотят ставить там свои вежи, выпасать там свои табуны…
— Откуда ты прознала такое?
— Туглий разболтал… Ты же знаешь, он как баба. Что на уме, то и на языке. Особенно, когда напьётся…
— О Боже!.. Что же нам делать?
— Весть нужно дать домой, своим!
— Разве это так просто?
— Знаю, что не просто… Особенно для нас, женщин… Но у тебя есть сын.
— Ты хочешь, чтобы Овлур ввязался в это дело? Ну что он может сделать?
— Я всё обдумала. Только бы Овлур согласился… Но он у тебя такой неподступный…
По лицу Руты, когда-то красивому, а теперь измученному, промелькнула горькая улыбка.
— Ох, Настя, Настя. Вижу я, не слепая — сохнет твоё сердце по Овлуру. Но не баламуть ты его! Оставь! Если не хочешь ему ещё большего несчастья… Не ровня он тебе ни в чём…
— Тётушка Рута, — покраснела Настя, — не о том сейчас речь, не о моих чувствах к Овлуру, а о том, что надо о намерениях Кончака донести весть нашим князьям…
— Так ты выбрала для этого Овлура? Но ведь он может головы лишиться! Неужто не подумала об этом? Иль тебе вовсе не жалко его?
— Почему говоришь, что не подумала? Ещё как голову ломала об этом, всю-то ноченьку глаз не сомкнула!.. Но ничего другого надумать не смогла… Разве только самой…
— Куда тебе!
— Вот и сама видишь. Только Овлур может. Он не раб, за которым следят десять глаз, а вольный кочевник. Он чабан, поэтому может во время отгона табунов незаметно для других исчезнуть с пастбища и за несколько дней домчаться до Воиня или Лубна и вернуться назад… Ему это легче сделать, чем кому-то другому. Нужно только, чтобы ты его надоумила на это… Никого другого, кроме тебя, он и слушать не станет!
— А если и меня не послушается?
— Тогда Кончак застанет наших врасплох и половину Руси убьёт, а другую половину потянет на арканах в неволю.
— Ума решиться можно — ведь и в сам-деле будет такое…
— Вот то-то и оно!.. Вряд ли доведётся мне когда-нибудь вернуться на родину, но забыть родную землю до смерти не смогу. Ни рода своего, ни села своего, ни тех стёжек-дорожек, по которым бегали мои босые ноженьки. И всего остального, к чему прикипело моё сердце мне не забыть! Потому и нестерпимо мне даже подумать о том, чтобы там, по нашим хуторам, сёлам, по нашим нивам да лугам сеяли смерть хищные половецкие изверги…
Рута всхлипнула.
— Я и сегодня, если б имела силы, домой устремилась. Пусть у меня там ни кола ни двора — лишь бы на родную землю! Да если бы ещё и с Овлуром, сыночком моим единственным… А без него — нет! Без него мне смерть! Хотя и так она не за горами. Доконает меня Трат, ох, доконает, будь он неладен! Но надо сейчас думу думать…
Настя обняла её, и они вместе заплакали.