1

На три послания князя Игоря, где он просил помириться с сыном Владимиром, Ярослав отвечал коротко и сухо: «Нет!» Игорь досадовал, негодовал, Владимир всё больше грустил, а княгиня Ярославна лила слезы, жалела брата. После третьего сурового ответа Игорю не оставалось ничего иного, как с женой и детьми отправиться на поклон к тестю.

И вот перед ними Галич — столица могущественной Галицкой земли. Издали сияют золотом кресты на куполах Успенского собора, построенного Ярославом. Высоко поднимаются в небо на высокой горе валы и заборола детинца. Гудят колокола, их сладостно-тревожные звуки будоражат Душу.

Как-то ещё примет князь Ярослав? Не откажет ли в приюте?

Вот уже миновали шумливое Подгородье с его кузнями, мельницами, мастерскими кожевников, маслобойнями, сукновальнями, зброярнями, с его небольшими хатенками и полуземлянками, с кривыми улочками, на которых полно было кур, гусей, уток и свиней на выгонах, шныряли бродячие собаки и облезлые кошки. Прогрохотав по деревянному мосту через Лукву, обоз князя Новгород-Северского проехал мимо боярских и монастырских усадеб, огороженных такими крепкими заборолами, словно это были княжеские городки, а затем поднялся по узкой дороге на высокий холм и через каменные ворота въехал, наконец, в детинец.

Обоз сопровождали дружинники Ярослава, посланные галицким князем навстречу гостям.

Перед Успенским собором — небольшая группа бояр да самых богатых и влиятельных горожан, которые вышли встречать дочь и зятя своего князя. На паперти одиноко стоял Ярослав. Седой, исхудалый, сгорбленный. Горе не обошло и его стороной.

Ярославна соскочила с возка, опрометью бросилась к нему.

— Отче! Княже! — зарыдав упала ему на грудь.

Они не виделись несколько лет и теперь долго стояли, обнимаясь. Ярослав был твёрдым, суровым человеком, но по его щеке покатилась слеза.

Подошёл Игорь. Поцеловался с тестем. Ярослав пристально посмотрел молодому князю в глаза.

— Чего приехал? Небось за Владимира просить?

— И за Владимира тоже, — с ударением ответил Игорь, выдерживая пронизывающий взгляд галицкого князя.

— Ничего не выйдет! — решительно отрезал Ярослав, проведя указательным пальцем по золотому ожерелью, будто оно мешало ему дышать. — И не проси!

— Родимый мой, об этом, будет твоя воля, потом поговорим, — вмешалась Ярославна. — А сейчас полюбуйся на внуков!..

Из открытого возка друг за другом слезли дети, с любопытством и опаской оглядываясь вокруг, исподлобья бросая взгляды на бояр, на старого бородатого князя, о котором няня успела шепнуть, что это их дедушка.

Дети подошли к Ярославу, и няня поставила их перед ним рядочком, по росту. Одни были темнее — в Игоря, другие — русые, как мать, но Ярослав сразу, едва глянул на них, подумал, что у каждого есть что-то от него.

— Твои внуки, отче, — Ярославна вытерла слезы, улыбнулась, увидев, как заворожённо смотрят дети на деда, и начала перечислять: — Это Олег, а то Святослав, рядом Роман, за ним Ростислав, а вот и Ольга… Ну, а самый старший, Владимир, дома остался, княжит в Путивле, охраняет Северскую землю, пока мы будем здесь…

Лицо Ярослава прояснилось, резкие морщины на лбу разошлись. Он вдруг почувствовал в сердце что-то такое, чего никогда не ощущал и даже сейчас осознать не смог. Ни дочка Ефросиния, ни сын Владимир, ни второй сын Олег, или Настасьич, как его прозвали в Галиче по имени матери, никогда не вызывали у него такого сильного чувства, как эти маленькие смешные человечки, его внуки. В этом чувстве совмещались сразу и любовь, и нежность, и страх за их будущее, и гордость, и радость оттого, что в них было что-то твоё, что останется на свете после тебя, когда ты отойдёшь в небытие.

Он знал от других, и не раз приходилось слышать такое, что деды и бабки любят внуков сильнее, чем любили своих детей. Почему так — никто не знает. Может, потому, что когда были дети, родители тоже были моложе, а постарев стали понимать — вот они, внуки, продолжат твою жизнь, твой род?

Но как бы там ни было, а он вдруг сейчас убедился в правильности того, о чём говорили люди. Перед ним стояли маленькие настороженные человечки, которые наивно и немного испуганно, но с нескрываемым любопытством разглядывали его, своего деда, как какое-то сказочное существо иль невиданное чудо.

Он радостно улыбнулся, присел и начал по очереди обнимать и целовать внуков, а меньшенькую, Ольгу, поднял, прижал к себе и она совсем без страха охватила ручонками его шею и громко засмеялась: пушистая борода деда так приятно щекотала…

— Кровиночки мои, — прошептал Ярослав, потом громко сказал: — Пошли со мною в хоромы! Так светло и радостно там будет сегодня у старого одинокого князя! Да и вы все в дороге притомились…

2

Неделя пролетела как один час. В честь дочки и зятя, князя Новгород-Северского, Ярослав каждый день устраивал ловы на лисиц, кабанов, медведей, а вечерами в его каменной гриднице, отделанной фресками и глазурованной плиткой, лилось рекой вино, играли гусли, гремели бубны, звенели цимбалы, заливались рожки и свирели, гости уставали от обилия блюд. Ни Игорь, ни Ярославна не могли выбрать удобный момент, чтобы поговорить наедине с отцом о княжиче Владимире. Казалось, Ярослав нарочно всё устраивает так, чтобы такой возможности не выпало.

Заканчивался октябрь, наступал ноябрь. Пора уже отправляться в обратный путь. И тогда Игорь, который никогда не отличался нерешительностью, пошёл напролом.

— Княже, завтра или послезавтра, если не испортится погода, нам надо отправляться домой, — сказал он утром, когда Ярослав только вышел к общему завтраку. — А мы так и не поговорили с тобой обо всем, что нас волнует. Сегодня, княже, мы с княгиней ни на ловы не поедем, ни на пир не придём. Устали мы от всего этого да и поговорить с тобою хотим!

Ярослав утопил пронизывающий взгляд своих потускневших, выцветших зеленовато-серых глаз в молодых глазах Игоря, в которых счастливо соединилась небесная голубизна глаз матери-новгородки и темнота звёздного неба прекрасно диковатых глаз бабки-половчанки, жены князя Олега. Подумал, пожевал сухими губами, сказал кратко:

— Как князь и княгиня того пожелают… Я велю к обеду стол накрыть на троих.

Обедали в небольшой хоромине, смежной со спальней князя Ярослава. Стрельчатые окна с оловянными рамами, в которые были вправлены прозрачные стекла, выходили на юг, и осеннее солнце щедро заливало всё помещение тёплыми лучами.

Стол был полон яств и напитков. На серебряных и золотых блюдах лежало жаркое — медвежатина, свинина, курятина, гусятина. Рядом с ними в глиняных мисках ароматные подливы на любой вкус — и с перцем, и с лавровым листом, и с грецкими орехами. В других мисках белела шинкованная капуста с морковью, темнели крутобокие солёные огурчики, маринованные грибы, искрился в сотах мёд. На деревянных резных подносах горою высились ломти свежего хлеба, поджаренные на рыжиковом масле гренки, пышные пирожки с мясом и капустой к жаркому, и с маком, и с творогом и с калиной к меду… Вина было вдоволь, а ещё жбан медовой сыты и запотелый, из холодного погреба, кувшин хлебного кваса.

Сидели по-семейному, без прислуги и чашников, втроём: по одну сторону стола князь Ярослав в голубом бархатном кафтане, а по другую — князь Игорь с Ярославной.

Ели мало, а пили только сыту и квас.

Выждав ради приличия некоторое время, Игорь рубанул с плеча:

— Княже, настало время повести разговор про то, ради чего мы с княгиней пожаловали к тебе, про княжича Владимира…

— Знаю, что вы приехали не меня, старого, проведать, а лишь ради него, — спокойно произнёс Ярослав.

— Ты не хочешь признать, княже, что он твой сын и единственный наследник…

— У меня есть ещё один сын — Олег, — приглушённо кинул Ярослав.

— Будем говорить начистоту, как полагается между родными. Ты стар, княже, и рано или поздно придёт время, когда золотокованный галицкий стол осиротеет[74]. Кто его унаследует? Неужели ты хочешь, чтобы Настасьич, сын любовницы?

— Он мой сын! — сделал ударение на слове «мой» Ярослав. — Не забывай этого, Игорь!

— Батюшка! — вскрикнула Ярославна. — Владимир — твой сын по закону! Ни Бог, ни люди не поймут тебя, если ты посадишь после себя Олега! Владимир — законный твой наследник, и тебе надо помириться с ним и признать его сыном!

— Сыном? — гневно воскликнул Ярослав. — Да знаете ли вы, что он послов засылал к королю польскому и королю угорскому, чтобы заручиться их поддержкой на случай моей смерти?! Будто не ведал, ничтожный, что они только и ждут удобного случая, чтобы заграбастать Галич! Они и сейчас разодрали бы в клочья Галицкую землю, но боятся моей силы! Ибо я укрепил горы Угорские своими железными полками и замкнул на замок Сян и Буг!.. Он снюхался с галицкими боярами-вельможами, которые по богатству превосходят князей и жаждут отделиться от меня, хотят сами стать князьями! Они уже не раз против меня выступали! Они подняли против меня восстание, сожгли на костре женщину, которую я так любил, — Настю…

— А мою мать? — прошептала Ярославна, бледнея.

Ярослав ничего не ответил ей, а продолжал о своём:

— Они погромили мой дом, угрожали мне смертью, бросили в поруб моего сына Олега, изрубили мою челядь!.. И всё это делалось с благословения Владимира и его матери, княгини Ольги Юрьевны, которые не разумели, что боярство — это злейшие вороги князей и земли нашей. Половцы бьют нас извне, боярство — изнутри… Галицкие бояре, как кровавые псы, готовы разорвать моё княжество на куски, перебить князей, разорить города, разграбить наше добро, изничтожить наших детей!.. У вас пять сынов. Кто может поручиться, как сложится их судьба, не падут ли их головы под топорами ненасытных могущественных бояр, которых даже мне трудно усмирить…[75] Владимир не понимает, что он им нужен только до того времени, пока они не уничтожат меня, а как упаду я, тут же падёт и он!.. Он слабее меня и не сумеет обуздать их произвол!.. Разве я о себе радею? Я уже стар. Конечно, нечего греха таить, и в старости бывают свои радости, но вовсе не они вынуждают меня поступать так, как это делаю я. Прежде всего думы мои о том, как уберечь Галицкое княжество от гибели и оскудения. Всю свою жизнь я усиливал его, обогащал, расширял, и оно стало самым могущественным на Руси. С ним только Владимиро-Суздальское княжество может силой сравниться. Это два крыла Руси, что несут наш народ в будущее. Киев приходит в упадок, ибо сами князья, грызясь за него, как собаки, способствовали и способствуют этому. Чернигов издавна соперничал с Киевом и старался пересилить его значение, как главы Руси, но никогда не удавалось ему этого сделать. Переяславль едва держится под ударами половцев, а ваше Новгород-Северское княжество слишком бедное и слабое для того, чтобы оказывать влияние на судьбу всей Руси… Остаётся Галич и Владимиро-Суздальское княжество. Два крыла Руси! Представляете, что может произойти, если кому-то удастся подрезать их? А ненасытное боярство замыслило сделать это. И помогает ему Владимир, так как в борьбе против брата Олега опирается на боярство… Вот почему я против Владимира! И пока он не поймёт этого, пока не даст клятвы, что не поднимет руки ни на меня, ни на Олега, своего брата, до тех пор я не смогу ни простить его, ни принять в своё сердце…

Голос Ярослава окреп, и он сам преобразился — выпрямился, расправил плечи, померкшие глаза загорелись, кулаки сжались — стал вновь таким, каким его несколько лет назад знали и Игорь, и Ярославна — грозным галицким князем, перед которым трепетали и свои, и чужие.

Сказанное им произвело сильное впечатление на Игоря и Ярославну. Супруги переглянулись и долго молчали.

Наконец Игорь произнёс:

— Пожалуй ты прав, княже, и теперь мы понимаем, почему меж тобою и Владимиром разверзлась земля, почему возник такой глубокий провал… Однако мы хотели бы сказать ещё одно, что не может не волновать нас — твоя, недостойная великого князя, связь с покойной Настасьей и твоя непомерная любовь к её сыну…

Ярослав вспыхнул и прервал Игоря:

— Не продолжай! Я вас хорошо понимаю!.. Что могу сказать на это? Только разве одно: князь тоже человек и ничто присущее людям его не минует. Любовь тоже!.. И между князьями издавна повелось так: не княжич выбирает себе наречённую по любви, а ему выбирают. Родители, дядьки, митрополиты, бояре. Как молодые будут жить — полюбят ли друг друга или станут свариться — никого не волнует. Так случилось и со мной. Такова участь многих. Твой дед Олег, например, первым из русских князей женился на половчанке, дочке хана Осулка, внучке хана Гиргеня не потому, что полюбил её, ему надобно было породниться с дикими половцами, чтобы заручиться их военной поддержкой в будущей борьбе с Владимиром Мономахом. Он и сына своего, а твоего отца Святослава женил на нелюбимой половчанке, которая не принесла ему ни детей, ни счастья. Он-то после её смерти женился вторично, уже сам, по любви, на простой, не княжеского и не ханского рода девушке из Новгорода, где он тогда княжил… Да и сам ты женился на Ефросинии не потому, что она тебе понравилась, так как ты её и в глаза не видел до обручения, а потому, что тебе её выбрали твоя мать и твой старший брат Олег. А они знали, чью дочь выбирали — самого Ярослава Осмомысла!

Ярослав хитро прищурился и хихикнул в кулак. Игорь и Ярославна покраснели.

— Мы любим друг друга, — тихо, но твёрдо сказал Игорь. — Я счастлив, что моей женой стала твоя дочка, княже.

— Ия счастлива, отче, — опустила голубые глаза Ярославна.

— Я рад слышать это, дети мои. И дай вам Бог такой любви на всю жизнь! — вдруг растрогался Ярослав. — Но не всегда, далеко не всегда так бывает. У меня тоже… Когда мой отец, князь Владимирко, сосватал для меня дочку Юрия Долгорукого Ольгу-Ефросинию, он был уверен, что сделал доброе дело, породнив два могущественных русских княжества. Да, их-то он породнил. Но принёс ли этот брак мне и Ольге счастье? Нет! Вот почему появилась на нашем горизонте Настя, молодая красавица, с которой, не боюсь сказать этого, я был счастлив…

Ярославна молча плакала, а Игорь льняным рушником вытирал вспотевшее лицо и в душе удивлялся, что разговор приобрёл такой доверительный тон и такую откровенность, на которые он, отправляясь в Галич, право, не надеялся. Обезоруженный искренностью и прямотой князя Ярослава, он всё же не хотел так просто сдаваться.

— Княже, всё это мы можем понять, в какой- то мере даже сочувствуем тебе, но в одном никак не можем с тобой согласиться.

— В чём же? — спокойно спросил Ярослав.

— А в том, что ты хочешь сделать своим наследником Олега Настасьича, отдать ему галицкий стол… Как можно? Ведь он незаконный сын!

Ярослав улыбнулся в бороду.

— Ну и что? Наш пращур, Владимир Красное Солнышко, до крещения был язычником и взял себе не одну, а с десяток жён, и вовсе не подобру… Какую насильственно, как Рогнеду, другую военной силой в полон взяв, а иную посланцы его привезли из-за моря… И ни с одной из них не был в законном — христианском браке. Сыновья же от этих жён стали его наследниками! Да и сам он был, как ты говоришь, незаконнорождённый, так как родился от любви князя Святослава с рабой — ключницей Малушей… Чем же хуже мой сын Олег? Тем, что он считается незаконным? Но и в его жилах течёт кровь наших первых князей — Рюрика и Святослава, Владимира и Ярослава Мудрого! Чем же он хуже меня и тебя с Ефросинией? Другое дело, станет ли Олег князем галицким? И надо ли ему становиться им? Уж очень неспокойное и опасное это место — галицкий княжеский стол. Только имея великую силу духа и твёрдую руку, возможно на нём усидеть!

— Значит, как я понял, княже, ты не против, чтобы этот стол мог занять Владимир?

— Вам стало ведомо моё мнение об этом. Дальнейшее зависит от Владимира. Он тоже мой сын!

Игорь облегчённо вздохнул. Пожалуй, не зря тащились он с Ярославной и детьми в такую даль. Теперь, правда, всё определит поведение самого Владимира, то, насколько проявит себя мудрым и сговорчивым. Князь-отец сделал первый шаг.

На этом можно было бы и закончить серьёзный разговор, но Игорь, когда ехал сюда, надеялся достичь ещё одной цели. Как все Ольговичи, он непомерно честолюбив и характер у него вспыльчивый и неспокойный. Честолюбие и несдержанность характера давно привели его к мысли домогаться в подходящий момент Киевского великокняжеского стола. Но для этого ему нужны сильные союзники. Одним из них — и могучим при том союзником! — мог стать его тесть, Ярослав Осмомысл. Конечно, если согласится. Его влияние на других князей, его воинская поддержка многого стоят на Руси! Вот только, захочет ли?!

— Княже, мы с Ярославной всё сделаем, чтобы княжич Владимир стал достойным сыном, — завершил Игорь разговор о шурине и тут же перевёл разговор на иное: — Теперь хотелось бы узнать, отче, твоё мнение о делах киевских. Они нас всех несказанно волнуют…

Осмомысл пристально глянул в глаза Игорю, как это он делал всегда, желая прочитать затаённые мысли собеседника, и тихонько побарабанил пальцами по столу.

— Дела галицкие меня волнуют гораздо больше, чем киевские, Игорь. Но если хочешь знать моё мнение, то прямо скажу, что с той поры, когда в Киеве сел Святослав и власть поделил с Рюриком, в Киевской земле наконец воцарился мир. Настоящий. Какого там не было много лет. А мир — это большое благо. Я имею в виду мир между русскими князьями.

— Согласен с тобою, княже. Но я не о том… Кто, по-твоему, после Святослава сядет на великокняжеский стол?

— А что, Святослав разве занемог?

— Да нет, при добром здравии.

— Так чего это ты его загодя хоронишь?

— Боже сохрани! И в мыслях этого нет! Пусть живёт себе и здравствует! Но ведь всякое случается, особенно когда человек во второе полстолетье перешагнул…

Ярослав невесело улыбнулся: ему тоже давно столько же…

— Если такое случится, то великокняжеский стол займёт тот, кто окажется самым проворным… А с чего вдруг ты завёл об этом речь? Уж не примеряешься ли, случаем, как самому за край киевского стола ухватиться?… — Ярослав снова проницательно посмотрел в глаза Игоря.

Игорь ничуть не смутился. Вообще с ним это редко случалось.

— А почему бы и нет, княже? Разве я не князь, не Рюрикович?… Конечно, думаю не о том, чтобы сейчас, а когда настанет для этого время. Но готовиться-то нужно заранее.

— Скажи прямо, для чего ты ведёшь этот разговор со мной?

— Княже, мне нужна твоя помощь — твоя доблестная дружина.

— Так сразу и говорил бы! И для чего?

— Нет, нет, не подумай, что я собираюсь идти на Святослава. Которы я не подниму. Правда, ко мне и моим братьям он никогда ни по-дружески, ни по родственному не относился. Случалось даже, причинял нам беды, да и ныне держит на меня сердце. Но Бог ему судия! Я ещё молод и подожду своего времени… Войско же мне потребно для войны с половцами. Тебе хорошо — сидишь от них далеко, у нас за спиной, и на себе не чувствуешь, какой грозой на нас всё время дышит степь. Кончак уже разорил земли вдоль Сулы. Всё чаще заглядывают половцы и в моё княжество. Пора дать им достойный отпор!

— Святослав это свершил не далее, как в этом году…

— Я тоже! Хан Обовлы и четыреста его воинов до сих пор сидят у меня в колодках. Дожидаются выкупа…

— Так для чего тебе моя дружина?

— Для похода на половцев.

— Хочешь славы стяжать, чтобы способнее было на Киевский стол вскочить?

Осмомысл лукаво прищурился, в упор глядя на зятя. Прозорливым, искушённым в житейских делах был старый галицкий князь.

Игорь понял, что с тестем нужно говорить только напрямую: тот читал самые затаённые мысли собеседника как по писаному.

— Да, отче, мне нужна победа, и не любая, а славная. Действительно, не ради одной только победы, но и для будущего. Да, такая, которая проложит мне путь к Золотым воротам! Но сейчас своих сил у меня маловато.

— У каждого из нас, даже у меня, нет достаточных сил, чтобы состязаться со всей степью. Только сообща сможем мы остановить поганых. Святослав весною звал меня принять участие в походе, но слишком стар я уже для того, чтобы самому идти за тысячу вёрст, но дружину я дал с воеводами…

— Вот и мне дай, и я одержу славную победу! Не только для себя, но и для тебя.

— Нет, Игорь, не проси. Не дам. Что подумают Святослав и Рюрик, если моя дружина их землю минует и пойдёт аж в Северщину? Не покажется ли им, что вместе с тобою я хочу взять Киев на щит с двух сторон?… И потом: не дело ты замыслил — воевать одному против половцев. Если уж бить их, то надо бить так, как это делал когда-то Мономах, а теперь Святослав, — чтобы силу их ничтожить, чтоб навсегда отбить у них охоту нападать на Русь! А ты только раздразнишь их, как ос. От того они только злее станут… Если хочешь на них идти по-серьёзному, то иди вместе с великими князьями. И по половцам крепко ударишь, и славу наживёшь. Вот тогда я тебе дружину дам — тысяч пять воинов могу прислать… Это моё последнее слово! Ну, а теперь пошли к детям, хочу позабавиться напоследок с внучатами перед вашим отъездом.

Игорь сжал губы и молча встал. Правда, он не очень-то и надеялся на то, что Ярослав с первого слова согласится дать ему воинов, но отказ всё же чувствительно, очень больно хлестнул по княжескому самолюбию.

— Жаль, княже, — сказал он с деланной весёлой улыбкой. — Доведётся твоим внукам, когда вырастут, делить невеликое Новгород-Северское княжество на уделы совсем мелкие…

— Ничего, пусть растут, а жизнь сама распорядится по-своему — кому гриву, кому хвост, — ответил Ярослав и открыл дверь, пропуская перед собою Игоря с Ярославной.

3

Из Галича Игорь с семьёй выехал в ясный морозный день. Когда переехали Днестр, погода испортилась: наступила оттепель, небо затянулось тучами, зачастили холодные, как осенью, дожди. Дорога превратилась в настоящее болото. Ярославна с детьми не вылезали из крытого возка, а Игорь, надвинув на голову капюшон мокрой киреи, ехал верхом и следил, чтобы в его семейном обозе всё было в порядке.

До Киева вместо десятого дня, как надеялись, добрались только вечером на пятнадцатый.

Игорь повернул обоз в проулок к боярину Славуте, у которого всегда останавливался, приезжая в Киев.

Славута оказался дома. При свете факела сошёл с крыльца во двор, узнал Игоря.

— Княже! — обнял одной рукой. — Дорогой мой! Откуда? Какими ветрами?

Старый боярин безмерно обрадовался нежданному гостю, которого не видел много месяцев. Он поцеловал Игоря в холодную мокрую щеку и широким жестом пригласил в хоромы.

— Я с семьёй, боярин, — предупредил его Игорь. — С княгиней Ярославной, с детьми и свитой. Из Галича едем.

— Так это чудесно! Княгиня Ярославна! Дети! Сейчас мы мигом приготовим всё для дорогих гостей. — Он засуетился и стал громко звать челядь: — Эй, люди! Быстрее топите печи! Готовьте горячую вечерю! Засыпьте овса коням да положите сена! Да живее! Живее! Ну-ка!

Боярский дом и двор ожили. Запылали факелы, в хоромах загорелись свечи. Прислуга быстро принялась за работу: несли дрова, резали птицу, засыпали в желоба для коней овёс с рубленой соломой, доставали с чердака сено.

Славута принял Ярославну как дочку — обнял, поцеловал в лоб, повёл с детьми в покои. Игорь ещё некоторое время распоряжался во дворе, пока людей и коней не поставили на ночлег. Потом зашёл в боярские хоромы.

Здесь уже пылал в печке огонь; дети, закусывая коржами, пили горячее молоко с мёдом — оно, как известно, хорошо выгоняет простуду. Текла носила перины и одеяла — расстилала им постель на жёлтом, вымытом до блеска дощатом полу.

Когда детей положили спать и погасили свечку, Игорь, Ярославна и Славута перешли в приёмный покой, где уже был накрыт стол. Всё самое вкусное и сладкое боярин велел сюда подать.

Он наполнил чаши искристой сладкой сытой.

— За ваше здоровье, княже и княгиня, за здоровье ваших деток! Спасибо, что не забыли меня и пожаловали не к кому-то иному, а под мой кров!

— Более дорогого и родного человека в Киеве, чем ты, Славута, для меня нет, — с чувством ответил Игорь. — За твоё здоровье, наставник мой! За то, чтобы полнился достатком твой дом, чтобы ясной оставалась голова, а голос продолжал звучать по-молодецки! И если позволишь, мы на несколько дней воспользуемся твоим гостеприимством, ведь до дома ещё неделя пути, а кони притомились и дети ослабли…

— Княже! — воскликнул Славута. — Мой дом — твой дом. Всё что имею, что я нажил за свою жизнь, всё это от князей Всеволода Ольговича, Святослава Всеволодовича, твоего отца Святослава Ольговича и более всего — от тебя, Игорь. Всё моё движимое-недвижимое подарено этими князьями за мою верную службу и принадлежит им, и я им принадлежу душой и телом. Ольговичи — моя судьба…

— Я всегда высоко ценил твою преданность Ольговичам, Славута, но Ольговичей стало много. Кто же из них занимает первое место в твоём сердце? Святослав?

— Уже из твоего вопроса, Игорь, мне ясно, как высоко ценишь мою преданность. Можешь не сомневаться, первое место в моём сердце принадлежит тебе. Это всем известно…

— Даже не Святославу?

— Да, и Святославу тоже.

— Но последние четыре года ты неизменно находишься при его дворе и верно ему служишь! — воскликнул Игорь.

— Ты, Игорь, тоже не раз воевал на его стороне, помогая ему овладеть Киевом. И крепко помог! Это тоже большая победа Ольговичей!.. Что касается меня, то нас со Святославом прежде всего связывает детская и юношеская дружба, и затем — общее желание объединить вокруг Киева все русские земли. Не след забывать, наконец, и то, что большая часть моих угодий расположена на нынешней земле Святослава… Моя родина — Северщина. В Чернигове у меня есть, как ты знаешь, хоромы получше чем в Киеве, но с Ярославом жить мне скучно… Есть, правда, благодаря тебе, дом и в Новгороде-Северском… И я всегда рад наведываться к тебе в гости…

— Ну, вот! Только наведываться! А говоришь, что я на первом месте в твоём сердце…

— И это, уверяю тебя, так. Я люблю тебя как сына! Из всех Ольговичей ты сильнее всех приходишься мне по душе — за искренность и откровенность, за бескорыстие и храбрость… С малых лет ты пришёлся мне по душе!

— Ну, не такой я и хороший! — выслушав не без удовольствия боярина, произнёс Игорь.

Славута улыбнулся, и глаза его засветились отцовской добротой.

— А я и не собираюсь перехваливать тебя, ибо хорошо знаю, что ты, вместе с тем, ещё и упрямый, вспыльчивый, честолюбивый, а иногда и жестокий… Ну, да об этом у нас ещё будет время поговорить, не завтра же вы отправляетесь в путь… Тем более, что поутру нужно идти к Святославу: он собирает князей на снем. Уже прибыли Рюрик, Ярослав Черниговский, Владимир Переяславский и твой любимый брат Всеволод…

Игорь так и подскочил:

— Всеволод тут? Почему же ты мне не сказал сразу?

— Да потому, что ты мигом среди ночи помчался бы к нему. А тебе прежде всего нужно хорошенько отдохнуть, как следует выспаться. Завтра и встретитесь…

Игорь и Ярославна только теперь почувствовали, как они страшно утомлены. Тепло, идущее от печки, вкусная еда за вечерей и хмельная сыта совсем разморили их. Уже ни есть, ни пить, ни разговаривать не хотелось. Глаза сами собой закрывались. Сон — это единственное, что сейчас их неудержимо влекло.

4

Святослав не считал это собрание снемом всей Руси, так как в Киев прибыли, кроме Рюрика, всего четыре князя: Ярослав Черниговский, Владимир Переяславский, Игорь Новгород-Северский да Всеволод Трубчевский. Однако по торжественности и пышности собрание ничем не уступало приёмам на всеобщих снемах. Гридницу Святослава украшали княжеские хоругви; одетые в праздничные наряды княжеские гусляры, дудочники да скоморохи ещё до начала снема веселили лучших киевских мужей-бояр, богатых купцов, дружинников музыкой, песнями да скоморошьими шутками-прибаутками.

Игорь с Ярославной и Славутой малость припоздали и вошли в гридницу, когда там уже стояли Святослав с Марией Васильковной, Рюрик с княгиней Анной Юрьевной и прибывшие князья.

Святослав широко раскинул руки, встряхнул седой гривой и пошёл навстречу гостю.

— Княже, брат мой! — И крепко обнял Игоря, потом Ярославну. — Как я рад, что вы с княгинюшкой вновь под моим кровом! Как я счастлив, что ты, не помня мелких обид, прибыл сюда, чтобы вместе думать о судьбе Русской земли!

Игорь переходил от одного к другому. Его с искренней приязнью обнимали Рюрик и Ярослав, а брат Всеволод сгрёб в медвежьи объятия и на радостях едва не раздавил.

И вот перед ним Владимир Глебович. Игорь глянул на его юное красивое лицо, посмотрел в светло-голубые глаза и… руки не подал. Только чуть слышно сквозь зубы процедил:

— Здрав будь, княже!

Владимир холодно кинул в ответ:

— Будь и ты здрав!

Святослав внимательно следил за выражением их лиц, за каждым словом. Заметив, что они не подали друг другу руки, но не расходятся, а стоят, нахохлившись, как петухи, поспешил к ним, чтобы не вспыхнула ссора. Он крепко взял их под руки, повёл к княжескому столу на возвышении.

— Дорогие мои сыновцы, — произнёс мягко, словно отец, что поучает малолетних детей, — есть время биться, но есть и время мириться. Что было, то сплыло, да быльём поросло! Подайте друг другу руки как братья, и пусть никогда тёмная тень раздора не падает на ваши сердца! От этого выиграет каждый из вас и вся Русь! Прошу вас!

Не глядя друг другу в глаза, молодые князья протянули руки, но пожатие их было едва заметным и никак не походило на примирение.

Святослав пригласил всех к столу. Чашники стали быстро наполнять чарки, кубки, роги, поставцы.

— Братья и дружина! — громко, на всю гридницу возгласил великий князь. — Тяжёлое и тревожное время настало для Русской земли. Зашевелилась Половецкая степь, поднялись кочевые племена и нападают на окраинные наши земли. Мы было приструнили Кобяка с его ханами и беями, но этого оказалось мало. Безбожный окаянный Кончак, которого на ханском снеме избрали великим ханом, задумал разорить всю Переяславскую землю и присоединить её к земле Половецкой…

Святослав умолк, подыскивая веские, нужные слова. А гридница как взорвалась, враз зашумела, по ней прокатился гром возмущения. Это важное известие всех поразило.

— Откуда узнал об этом, княже? — спросил его брат Ярослав. — Может, это выдумка?

Святослав покачал головой.

— Нет, не выдумка… Из Лубна прибыл гонец. Посадник Мотыга доносит: из степи прискакал молодой половец, он хорошо говорит по-нашему, его мать — родом с переяславщины, давно взятая половцами в полон. Он толково и подробно рассказал про ханский снем, про избрание Кончака верховным ханом, про то, что половцы задумали великий зимний поход против нас, и даже про то, что Кончак послал людей за Обезские горы, чтобы обзавестись там луками-самострелами, что стреляют «живым огнём». Чтобы устрашать и больше убивать наших воинов…

Все долго молчали. Каждый из присутствующих хорошо знал, какой смертельной опасностью для Руси были половцы. Не только в последние годы, а на протяжении последних ста лет, после того, как они могучей волной выплеснулись из-за Волги, придя из земель неведомых и таинственных. Они вытеснили родственных им печенегов, заполонили неоглядные степи между Волгой и Днепром, а со временем — и между Днепром и Дунаем.

Все, что сказал великий князь, никак не походило на досужую выдумку. Ведь не было ни единого года, который прошёл бы для Руси спокойно, чтобы та или иная половецкая орда не топтала русские земли. Теперь же, когда половцы объединились, нужно ожидать самого худшего.

— Что же нам делать? Зима вон какая длинная, а мы не знаем, когда именно нападёт Кончак, — начал вслух раздумывать Ярослав. — Не держать же в Поле целую зиму объединённое войско… Что нам посоветует великий князь?

Святослав выделялся среди других князей не только возрастом, седой головой, но и дородностью. Ни щупловатый брат Ярослав с его кустистыми бровями, маленькими глазками и спокойным, уравновешенным характером, ни порывистый чернявый Рюрик, ни Игорь и Владимир Переяславский, они оба были невысокого роста, не могли сравниться с величавым видом и силой великого князя. Один Всеволод, что сидел на краю стола, имел такую же громадную голову, крупные черты лица и могучие плечи, как старший почти втрое его двоюродный брат.

Все повернулись к Святославу. Что скажет, какое слово молвит великий князь?

Святослав откинул рукой назад тяжёлую гриву седых волос, отпил немного сыты из чаши и, помолчав с минуту, сказал:

— Мы с великим князем Рюриком уже крепко думали, что нам делать. Конечно, посылать на всю зиму в Поле войско неразумно. Да и кто выдержит такую зимовку?… А вот держать на Хороле, Пеле и Ворскле в зимовниках тайных разведчиков можно. Как только они заметят половцев, от виты[76] до виты известие за один день дойдёт до нас — в Киев, Переяславль, в Чернигов… А мы, держа рать наготове, немедленно выступим и встретим противника где-то на Суле, а то и на Хороле… Согласны ли с этим? Дело ли я говорю?

Первым откликнулся Владимир Глебович:

— Я согласен.

— А ты, Ярослав? — повернулся к брату Святослав.

— Другого выбора у нас, похоже, нет, — уклончиво ответил тот.

— Так ты согласен выйти вместе со всеми нами в Поле? — переспросил Святослав.

— Согласен, — наклонил голову Ярослав, и никто не мог увидеть его глаз.

— А ты, Игорь?

— Северские князья пойдут! — твёрдо заявил Игорь. — Все пойдут — и я, и Всеволод, и Святослав Рыльский, и Владимир Путивльский…

Румяное лицо Святослава прояснилось.

— Вот и ладно! Восемь князей, значит, согласны идти в Поле. А тем временем, пока Кончак собирает силы, договоримся с другими князьями. Половцы объединяются для решительного боя с нами, и Русь не должна дремать! Все вместе грудью станем на защиту родной земли!

Последние слова великого князя потонули в громких восклицаниях:

— Не пустим поганых на Русь!

— Перегородим им дорогу нашими щитами!

— Смерть Кончаку и всем поганым, кто с ним пойдёт!

— Слава князьям!

— Хана Кобяка сюда! Хотим сейчас видеть поганина-кащея[77] в колодках!

— Всех ханов привести! Пускай поглядят на русскую силу и славу, почувствуют своё бесчестье!

Эта мысль понравилась всем. Много голосов подхватили:

— Ханов сюда! Ханов сюда!

Святослав подал знак гридню Кузьмищу:

— Возьми сторожу, приведи Кобяка со всеми!

Ему и самому хотелось показать полонённых брату Ярославу и двоюродным братьям Игорю и Всеволоду, которые не принимали участия в победном походе.

Кузьмище поклонился:

— Мигом будут тута, княже!

Однако появились они не скоро. Гости успели выпить изрядно пива и сыты, съесть немало еды, прежде чем Кузьмище с молодыми гриднями ввёл Кобяка и ханов.

Полонённых поставили в проходе между столами неподалёку от князей. За время, проведённое в неволе, они похудели, жёлто-серые от природы их лица сильно побледнели. Кобяк тоже осунулся, острые скулы обтянуты кожей, узкие глаза со злобой косятся на князей и бояр.

Кузьмище положил ему на шею тяжёлую, как молот, руку — пригнул голову хана в низком поклоне.

— Кланяйся князьям, поганец! Ещё раз, и ещё!

Молодые гридни сделали то же самое с другими ханами.

Святослав махнул, чтобы отпустили. И обратился к Кобяку:

— Ну что, хан? Тяжко в полоне? Не нравится? Носом крутишь? А сколько нашего люда вы все держите у себя? А сколько загнали в сырую землю? Думал про это?

Кобяк встряхнул головой, как норовистый конь, отгоняя оводов.

— Придёт время, княже, и ты так же станешь передо мной и моими родовичами, как ныне я стою перед тобой, тогда и узнаешь, как быть в полоне!

Все возмущённо зашумели. Это была явная угроза. Но Святослав поднял руку.

— Почему же не жил с нами, как добрый сосед? Зачем разорял нашу землю? Почему снова собирался напасть на нас? Лёгкой наживы захотелось?

— Вы сами призывали меня сюда… Перед тобою, княже, сидит князь Игорь и не даст соврать. Это ведь он, по твоей просьбе, позвал меня и Кончака вместе воевать Рюрика! Разве не так?

Игоря передёрнуло. Святослав насупился. Что было, то было. И совсем недавно, каких-то четыре-пять лет назад. Но зачем понадобилось хану напоминать об этом сейчас и здесь?

В глазах Рюрика и Владимира блеснули насмешливые огоньки. А киевские бояре, эти богатеи, независимые вельможи, которые по своему разумению приглашали князей на Киевский стол и нередко прогоняли их, открыто посмеивались.

— Прикуси язык, раб! А не то тотчас укорочу! — вспыхнул Игорь. — Не тебе вспоминать прошлое! Подумай лучше о дне завтрашнем — что он тебе принесёт. Мы дознались, что Кончак подбивает ханов на великую войну против нас. Так вот, если и вправду сунется на нашу землю, то первой полетит твоя башка с плеч!

— Благодарю, что сказал. Теперь буду знать, что меня ждёт. Но и ты берегись! И думай про день сегодняшний, — отрезал Кобяк, хищно проведя прищуренным глазом вдоль стола. — Никто не ведает, чей век короче. Кто тут может сказать, к кому первому придёт щербатая с косой? Может к тебе, Игорь? А может, к князю Святославу?…

Кобяк вдруг оттолкнул Кузьмищу, наклонился над столом, мигом схватил торчащий в копчёном окороке засапожный нож и, почти не целясь, с силой метнул его в Игоря.

Направленный твёрдой рукой прямо в грудь князю нож просвистел, как стрела, но Игорь успел отклониться. Нож пролетел над его плечом и по рукоять вонзился в живот молодого чашника, что стоял позади.

Чашник с криком упал. Возгласы возмущения всколыхнули гридницу.

Игорь побледнел. Всеволод и Владимир Переяславский пытались обнажить мечи, но в тесноте, сидя за столом, не могли этого сделать. А Кобяк, увидев, что промахнулся и ненавистный ему князь сидит живой и невредимый, кинулся к нему с растопыренными пальцами, чтобы вцепиться в горло.

Тут его и догнал тяжёлый меч Кузьмищи, в мгновение отделив голову хана от туловища. И упал Кобяк в гриднице Святослава — не в бою, а как подлый убийца.

За спиной Игоря корчился в предсмертных муках чашник великого князя. В гриднице стоял неимоверный шум и суматоха. Гости, вскакивая с мест, требовали немедленно казнить всех ханов и, собрав войско, не дожидаясь нападения Кончака, идти на него.

Святослав сидел бледный, растерянный. К нему на помощь пришёл Славута. Он наклонился к нему и прошептал:

— Княже, не поддавайся сейчас чувствам. Горячие головы вмиг порубают пленных, а это только на руку Кончаку, поможет объединить все половецкие племена. Да и поход ещё не ко времени. К нему нужно готовиться…

Совет был резонный и главное привёл великого князя в себя. Он встал, громко распорядился помочь раненому чашнику, немедленно вернуть в темницу ханов и вынести прочь мёртвого Кобяка.

Страсти и призывы к расправе над ханами, к началу похода на половцев постепенно стихли, улеглись. И хотя всё ещё оставались возбуждёнными происшедшим, стали замечать, что на столах ещё много нетронутой вкусной еды, что ещё не слышали песен Славуты и что наказанная дерзость половецкого хана — не настолько важная причина, чтобы прервать княжеский пир. Вспомнив всё это, принялись навёрстывать упущенное — пили, ели и постепенно вновь развеселились. Забыли и про Кобяка с ханами, и про поход, к которому так страстно только что призывали. Кто-то громко напомнил о Славуте. Другие поддержали:

— Славута, спой нам!..

— Спой, Славута! Просим тебя!

Славута не заставил долго себя уговаривать. Кинул руки на струны, прошёлся по ним несколько раз, дождался тишины. Даже в ушах от неё зазвенело. И сразу высокий голос его протяжно завёл:

Это была новая песня Славуты, сложенная им после похода на Орель. Её простые слова, казалось жили в сердце каждого, кто ходил в поход. Привольный, как сама безграничная степь, напев, звучащие в нём глубокая тоска и печаль потрясли всех, словно громом поразили, вызвали из глаз не одного сурового воина жгучую слезу. И правда, какое грозное время, какая великая напасть вновь надвинулась на родную землю, на широкие праотцовские степи!

Помрачнел Святослав, вытирал глаза Рюрик, хмурились Игорь и Владимир, рыдал, не стыдясь, гридень Кузьмище, и слезы текли по его чёрной всклокоченной бороде…

— Славута, несравненный ты наш песнопевец! — Святослав поцеловал его в седую голову. — Благодарим тебя и низко тебе кланяемся!.. Ты выразил наши мысли и чувства!..

А гридница загудела, заревела, застонала сотнями голосов:

— Славу-ута-а!

5

По приезде в Новгород-Северский Игорь пригласил к себе княжича Владимира Галицкого. Заметно взволнованный и слегка бледный, тот торопливо вошёл в светлицу, обнял сестру, зятя и сразу, без лишних слов, спросил:

— Ну что? Отца видели? Как он? Что сказал?

Ярославна всхлипнула, её ровный красивый носик сморщился, шелковистые брови вздрогнули и грустно поднялись.

— Постарел… Похудел… Глаза стали тусклые, взгляд углублён в себя, словно смотрит не вперёд, а назад, на пройденную жизнь…

— Ну, это ясно — старость. А старость — не радость… Но не о том речь… Обо мне с ним говорили? — нетерпеливо спросил Владимир.

— Говорили, говорили! — ответил Игорь. — Сначала и слушать не хотел о замирении с тобой, а потом согласился на твоё возвращение, если дашь слово, что не будешь вступать в сговор с боярами и никогда не поднимешь руки ни на него, ни на брата Олега!

— Такого брата у меня нет! — вскипел Владимир. — Ишь, чего старый захотел! Признать братом сына любовницы! Никогда! Какой он княжич! Байстрюк!

Лицо Игоря посуровело.

— Да ты погоди, не горячись! Сначала выслушай!

— Ну? — чёртом глянул Владимир.

— Ты рассуждаешь не как зрелый муж, а как отрок… Тебя ждёт золотой Галицкий стол, под твою руку вскоре могут встать железные галицкие полки. А когда они идут, земля содрогается и воды расступаются!.. Князь Ярослав и вправду сильно постарел. Видимо те невзгоды, что пали тяжким грузом на его плечи, укоротят его век. А ты не хочешь этого понять. Дался тебе Олег! Про княжество думай, а не про него. Да и по правде сказать, брат он тебе по отцу, от этого никуда не денешься! Среди княжеских сынов байстрюков не бывает! Ведь в каждом из них — княжеская кровь!

— Не признаю я Настасьича братом! И никогда не признаю!

— Признаешь! — Игорь начал сердиться. — И об этом напишешь отцу! Потому что это единственная для тебя возможность сесть на Галицкий стол! Другого пути к нему нет!..

— А если не напишу?

Лицо Игоря окаменело, глаза мрачно блеснули. Он умел быть твёрдым и непреклонным, суровым.

— Если не напишешь, тогда придётся тебе уехать от нас, Владимир! Хотя, видит Бог, я этого не хочу, ибо считал тебя своим братом!

— Вот как! — Владимир ещё сильнее побледнел, по лицу пробежала гримаса боли. Он резко повернулся к Ярославне: — И ты, сестрица, так же думаешь, как твой ладо?

Ярославна непослушными губами еле слышно начала:

— Прости меня, братик, но и я так думаю. И всем сердцем прошу тебя — напиши отцу! Помирись с ним! Не долго уже ему стежку топтать по белу свету… Так пускай хоть напоследок найдёт покой… Напиши!.. Ради себя и всех нас!.. А ещё скажу: не верь боярам! Не верь! Это злокозненные змеи подколодные!

Она обняла брата и на груди у него горько заплакала.

Владимир осторожно отстранил её, посадил на лавку у стены. Сам сел рядом, охватил голову руками. Долго так сидел неподвижно, глядя невидящим взглядом в угол. Со стороны нельзя было понять, думает он о чём-то или нет, таким отрешённым от всего, даже бессмысленным казался его взгляд.

Ни Игорь, ни Ярославна ни единым словом не нарушали напряжённой тишины, давая княжичу возможность самому взвесить всё и найти выход из положения, в котором он оказался.

Наконец Владимир тяжело вздохнул и тихо произнёс:

— Ладно! Напишу такое письмо. Напишу… Пусть вам всем станет легко…