1

В субботу, под вечер, князь Игорь с князьями и дружинниками прибыл в Путивль, вторую свою столицу, которую он очень любил. Посланные загодя гонцы сообщили о победе над ханом Обовлы — и над высокими путивльскими горами, над самим городом и зелёным Засемьем громко зазвучал с церковных звонниц торжественный благовест.

Княгиня Ефросиния Ярославна с детьми и юной княгиней Ольгой Глебовной, женой Всеволода, которая прибыла из Трубчевска, ждали победителей на площади, перед городскими воротами. Недалеко от княгини, но держась немного позади, стоял разительно похожий на Ярославну красивый мужчина лет тридцати трёх. Чёрная бархатная шапка с малиновым верхом оттеняла бледность его лба, из-под расстёгнутого кафтана, расшитого канителью, выглядывала блаватная рубаха, а на ногах — лёгкие жёлтые летние сапоги. Его левая рука лежала на позолоченной рукояти меча, а он сам, выпрямясь, напряжённо всматривался в обветренное, загорелое лицо Игоря, который, соскочив с коня, протянул вперёд руки и быстро приближался к княгине с детьми.

Игорь не замечал его, как не замечал и других, кто собрался здесь, кроме своей семьи.

— Ярославна! Княгиня! — сорвалось с его губ. — Ладонька моя!

Ефросиния метнулась на его зов и упала к нему на грудь.

— Княже мой!

Ни на кого не обращая внимания, Игорь поцеловал её мокрые от счастливых слез глаза, тугие, по-девичьи розовые щеки. Потом повернулся к сынам, каждого поднял перед собой, поцеловал, а доченьку, младшенькую, несколько раз подкинул высоко вверх, и та завизжала от удовольствия и радости.

Потом, пока Ярославна обнимала сына Владимира, а Ольга Глебовна — князя Всеволода, Игорь взглянул на нарядно одетого человека, что напряжённо и неотрывно смотрел на него. Воскликнул:

— Никак князь Владимир Ярославич! Брат мой! Какими, судьбами! — и обнял его. — Я рад приветствовать тебя, княже, на Северской земле! Мой дом — твой дом! Брат моей жены — всегда желанный гость!

Владимир вспыхнул от радости. Щеки его начали розоветь. Он крепко пожал Игорю руки, тоже обнял его.

— Благодарствую, княже, — произнёс растроганно, — благодарю брат мой! По правде говоря, не без страха я ехал сюда. Боялся, что слово грозного князя Ярослава, отца моего, уже и до тебя дошло, как догоняло меня всюду, где бы я ни появлялся, и ты отправишь меня на все четыре стороны…

Игорь нахмурился.

— Я не страшусь твоего отца, а моего тестя, Владимир… Хотя он и самый могущественный на Руси властитель, я его не боюсь… Тут, в своём княжестве, я хозяин, и ты можешь жить у меня столько, сколько тебе захочется! Вот тут, в Путивле, и живи! Город крепкий, край богатый, дичь в лесах не перевелась — забавляйся охотой, а нападут половцы — защищайся. Путивльцы — воины знатные!

— Благодарю тебя, Игорь. Я с радостью воспользуюсь твоим гостеприимством. Здесь и вправду красиво, как и у нас в Галиче, а главное, тихо, спокойно. Будет возможность и подумать, и почитать, и записать все, что видел, слышал, что пережил.

— Ты летописец, насколько я помню?

— Да! Я вырос среди книг и древних летописей…

— Здесь у тебя хватит времени и читать и писать… Так, Ярославна?

Ярославна глянула на Игоря благодарными счастливыми глазами.

— Да, ладо, мой! Владимир может гостить у нас до тех пор, пока наш отец не дозволит ему возвратиться в Галич… А теперь прошу всех в дом — к столу!

После вечери, на которой присутствовали, кроме князей, бояре, воеводы и лепшие[60] мужи, в гриднице остались только свои — Игорь и Ефросиния Ярославна с детьми, Всеволод с Ольгой Глебовной, Святослав Олегович, племянник Игоря, да Владимир Ярославич Галицкий. Ярославна встала, обвела взглядом длинный стол с пустой посудой после пира.

— Пойдёмте от этого беспорядка к нам в светлицу — посидим вместе по-семейному.

Все перешли в княжеский терем, в просторную комнату.

Здесь было чисто, прохладно, пахло воском от свечи, что потрескивала в бронзовом подсвечнике, и ладаном.

Игорь с Ярославной и дети сели по одну сторону стола, гости — по другую. Старший чашник внёс холодное пиво и хлебный квас, разлил по чашам…

Владимир Ярославич увидел гусли на столике возле окна — взял в руки.

— Позволите? — Посмотрел на Игоря и сестру.

— Просим, просим! — зашумели все.

Владимир прошёлся пальцами по струнам, вслушиваясь в их звучание, а потом тихо запел:

Его сильный, приятный голос заполнил собою всю светлицу, заворожил сердца всех, кто сидел за столом. Да и сам певец тоже был увлечён песней и звучанием струн — побледнел, прикрыл глаза и вслушивался в последний аккорд долго, пока он не угас в дальних уголках терема. Владимир — красивый, очень похожий на сестру, только черты его лица резче, мужественнее, а волосы более тёмные, почти каштановые.

— Бог мой, это песня Бояна, — прошептал изумлённо Игорь. — Её любит петь мой учитель Славута. Откуда ты её знаешь?

Владимир мягко улыбнулся.

Ну как же! Ведь я зять Святослава Всеволодовича, а Славута — его певец и друг, ученик Бояна. Я не раз слышал от него песни прославленного певца, которого мне уже не довелось увидеть живым. А Славута его знал и многое от него перенял. Больше того, во время нашей свадьбы с Болеславой, покойной моей женой, дочкой Святослава Всеволодовича, он подарил мне переписанные им собственной рукой песни Бояна. Потому и не удивительно, что я многие из них знаю на память.

— Но странно, что ты, князь, сам стал певцом, — вставил своё слово Всеволод. — Я не припомню случая, чтобы такое когда-нибудь произошло в роду Рюриковичей.

— Ну, почему же, ладо мой? — поправила его Ольга Глебовна. — Говорят, князь Ярослав Мудрый, предок наш, и песни пел, и на гуслях знатно играл, и летописи писал. А Владимир Мономах — тоже… Так почему мой двоюродный брат Владимир не может быть певцом? Зачем ты говоришь ему неладное?

Она возразила мужу, но с такой доброй, обезоруживающей улыбкой и посмотрела таким любящим взглядом, припав при этом к нему и поцеловав его малиновыми губами в плечо, что он только развёл руками и погладил её по пушистой косе.

— Но, любимая моя, я не в укор князю Владимиру сказал это, а просто удивился, как он хорошо поёт, — немного смутился Всеволод, явно стараясь смягчить своё необдуманное слово.

Все засмеялись, зная, как сильно он влюблён в свою красавицу-жену и как она умело верховодит им. Они были прекрасной парой: высокий, стройный, плечистый, грозный, вспыльчивый князь и маленькая, красивая, ласковая, как котёнок, княгиня Ольга. И вот этот великан, яростный во гневе и в бою, как тур, неизменно пасовал перед своею жёнушкой, которая очаровательной улыбкой и нежным поцелуем усмиряла самый буйный его гнев и всегда настаивала на своём. И сейчас он оправдывался перед нею, как ребёнок.

Удивлённый князь Владимир Ярославич даже вступился за него:

— Сестрёнка, с чего ты взяла? Князь Всеволод, конечно, и мыслях не имел меня обидеть. Разве умение играть и петь может чем-то унизить кого-нибудь, даже князя? Мой отец, князь Ярослав, и играет, и поёт, доброго ему здравия! А дед Владимир, царство ему небесное, просто влюблён был в песни и музыку, как и в рукописи. Должно и я перенял от него в наследство эту любовь… Если отнять у меня песню, книгу или рукопись — значит вынуть душу из тела, отнять жизнь.

— Как интересно! Так вот ты оказывается какой, братец! — воскликнула Ольга. — Вся Русь тебя знает! Вся Русь про тебя говорит! А мы, твои ближайшие родичи, узнаём тебя последними да и то от посторонних людей. Расскажи, пожалуйста, про себя да про твоё житье, Владимир! Прошу тебя и все мы просим! Ну же!

Под бурным натиском княгини, своей двоюродной сестры, Владимир Ярославич почувствовал, что тоже пришёл в замешательство, но отказать ей был не в состоянии. Он обескураженно обвёл взглядом присутствующих. Но все, даже Ярославна, поддержали Ольгу:

— Просим, просим, княже! Расскажи!

Владимир грустно улыбнулся. В его печальных глазах сквозила глубокая тоска.

Он искательно взглянул на Игоря, словно просил, чтобы тот избавил его от такой тяжёлой обязанности, но Игорь одобрительно кивнул, а вслух добавил:

— Просим, брат. Тут все свои, все тебя любят и сочувствуют тебе. Поделись с нами твоими бедами — и мы их возьмём в свои сердца. Тебе же станет легче.

Владимир вздохнул.

— Может и так. Тогда слушайте.

2

Я имел счастье и несчастье — а почему так, узнаете позже — родиться в семье могущественнейшего на Руси галицкого князя Ярослава Владимировича, прозванного за знания многих языков Осмомыслом. Я, как и все мы, прямой потомок Рюрика, Святослава, Владимира Красное Солнышко, Ярослава Мудрого. Далее мой род идёт от Ярослава Старого через его сына Владимира до галицкого Ростислава, который стал князем Тмутороканским. Там, в Тмуторокане, он был отравлен подосланными из Византии убийцами. Значит, Тмуторокань — тоже моя вотчина!.. Теперь эти земли стали половецкими — богатые и привольные земли над синими морями. Та земля мне незнаема. Я её никогда не видел, но слышал рассказы о ней, о её красе, и в сердце моём с малых лет жила мечта отыскать когда-нибудь путь в неведомый город Тмуторокань. Там какое-то время княжил и мой прадед Володар Ростиславич, но вынужден был — под натиском своих братьев-князей и половцев — оставить эти земли и перебраться в Перемышль, что тоже принадлежал ему. Его сын, а мой дед Владимир, или Владимирко, как его чаще называли и в семье, и в народе благодаря разуму и силе, ещё в далёком от нас 1141 году объединил все галицкие земли, которые с тех пор под его рукой протянулись от Сяна до Дуная и тёплого греческого моря, где когда-то жило родственное нам племя тиверцев, а ещё раньше — германское племя готов, вышедшее с берегов холодного Балтийского моря, того самого, что ранее называлось просто Болотом. Мой отец унаследовал эти земли. Выполняя отцову волю, я не раз спускался по Днестру вниз, до тех мест, которые воспеты готским хронистом, католическим епископом Йорданом в написанной им на латыни хронике «О похождениях и истории готов». Это были счастливые молодые годы моей жизни. Окружённый учёными мужами, обучавшими меня и летописной премудрости, и чужим языкам — греческому, латинскому, угорскому, польскому. Обучали также одни — военному делу, другие — музыке, пению. Я много путешествовал по прекрасной Галицкой земле, воочию видел то, о чём читал в наших летописях, в ромейских хрониках Прокопия, Феофилакта Симокатты, Менандра и в более поздних хрониках Восточного и Западного Рима. Я ходил тропою императора Траяна, по которой ромейские легионы шли из далёкой Италики защищать Дакию от готов и других чужих племён, что нападали с Поля на империю. Взбирался на высокие оборонные валы между Днестром и Дунаем, ночевал на песчаной косе, отделяющей Днестровское устье от моря, и там, под луной, под ласковый шёпот морских волн, мне чудились голоса прекрасных готских дев, поющих на берегу синего моря.

Я не был обделён, повторяю, счастьем с малых лет: целыми днями я просиживал в большой библиотеке, где хранились книги и рукописи моего весьма учёного деда Владимира. И не только читал, но и сам, когда подрос, начал писать — записывать разные интересные бывальщины из жизни Галицкого княжества, его князей и бояр, попов и смердов. Со временем я понял, что получается настоящая летопись и, переписав давние, ещё детские записи заново в толстую книгу, уже осознанно начал заносить в неё наиболее важные события галицкой жизни.

Но не долго длилось моё счастье.

В нашей семье было четверо детей: я — старший, на полтора года младше меня — сестра Анна[61], потом — Ефросиния, которую мы теперь с лёгкой руки Игоря зовём Ярославной, и самая младшая — Вышеслава. Её отдали замуж за князя великопольского и калишского Одона, и она с той поры — отрезанная ветвь нашего рода.

Анну, почти ровесницу мне, неизменную участницу моих детских игр и забав, я очень любил. Но отец рано разлучил нас. Ей ещё не исполнилось и восьми лет, как её отправили на воспитание и учение в Угорщину, обручив с наследником угорского престола. Эта разлука явилась для меня первым тяжёлым ударом судьбы: отъезд Анны опустошил моё сердце, и я ещё тогда ощутил, как больно терять близких людей. А теперь я почти всех их потерял, кроме Ярославны. Так можете себе представить, какой радостью для меня было возвращение любимой сестрёнки домой — угорский король вдруг передумал женить на ней своего сына. В то время ей исполнилось уже двенадцать лет и наша дружба продолжалась почти два счастливых года. Потом её выдали замуж за Мстислава Ростиславича в Белгород, а меня женили на Болеславе, дочке черниговского князя Святослава Всеволодовича, теперешнего великого князя киевского.

Вы, старшие, помните эту свадьбу в Чернигове. Мне исполнилось тогда пятнадцать лет, Болеславе чуть больше четырнадцати. Она — красивая девушка, и хотя этот брак был династический, как принято между князьями, королями и императорами, мы скоро понравились друг другу, а со временем полюбили. После свадьбы мы, молодые, долгое время гостили в Чернигове, и там я сблизился с тестем и тёщей — князем Святославом и княгиней Марией Васильковной. Они полюбили меня, как сына, и я отвечал им тем же чувством. В наших беседах мы всё больше и лучше узнавали друг друга, читали летописи, вместе со Славутой пели песни, ездили на соколиные охоты, а вечерами, когда за столом собиралась вся семья, князь и княгиня рассказывали про других князей — нынешних и давних, про военные походы и сечи. Нередко вспоминали Бояна, достославного и непревзойдённого певца, чьи песни и былины живут и поныне. Тогда же мать князя Святослава купила у наследников Бояна его землю за семьсот гривен.

Воспоминания о том чудесном времени и сейчас согревают моё сердце. Князь Святослав, испытанный воин и здравомыслящий муж, был несколько сдержан в своих чувствах, а Мария Васильковна, женским сердцем поняв нашу с Болеславой искреннюю любовь, стала для меня второй матерью. Она много рассказывала нам о своём детстве, проведённом в Полоцке, о прадеде, князе-ворожее Всеславе, о юном брате Изяславе, что опечалил на всю жизнь её сердце, когда погиб в бою с литвою. Объединяло нас и то, что в её жилах, как и в моих, течёт какая-то частица крови греческих императоров.

Рассказываю вам про это для того, чтобы вы поняли, почему и до сих пор, несмотря на раннюю смерть Болеславы, тесть и тёща относятся ко мне с приязнью, хотя тоже, как и другие князья, боятся прогневить моего отца Ярослава.

Ох, Болеслава, Болеслава! Как рано ты ушла от меня вместе с нашим маленьким сыночком! Как осиротила меня и навсегда унесла с собою радость из моего сердца!

Это страшное горе случилось в конце того же года, что так радостно начался для нас. После родов, подарив мне сыночка, Болеслава начала поправляться, расцветать, наливаться материнским счастьем, женской красою и силой. Я, молодой отец, был счастлив, не мог нарадоваться своим первенцем и красавицей-женой, ухаживал за ними, не отходя ни на шаг в те минуты, когда Болеслава купала малютку, кормила и, укладывая спать, напевала ему колыбельные песни.

Но тут Бог позавидовал нашему счастью. В Галиче начался мор, что у латинян зовётся тифусом. Одной из первых заболела Болеслава, а за нею и сынок. Они пылали оба, как в огне, страдали от боли в животе и вскоре навеки угасли.

Тот злосчастный год — 1166-й — принёс в нашу семью ещё одно несчастье — Ярославна об этом знает, пожалуй, лучше, чем я…

3

Наша мать, княгиня Ольга Юрьевна, дочь Юрия Долгорукого, вышла замуж за отца не по любви: их поженили отцы, видя в этом взаимную выгоду. Так было и доныне часто бывает в княжеских семьях. Но иногда такие династические браки становятся счастливыми — между молодыми разгорается пылкая любовь, продолжающаяся всю жизнь. Вот как у Святослава Всеволодовича и Марии Васильковны или у Игоря с Ярославной. У меня с Болеславой, пожалуй, так же было бы. Но случается и наоборот — на всю жизнь остаётся холодность, неприязнь, переходящая во вражду. Так произошло и с нашими родителями. Прожили они вместе полтора десятка лет, родили сына и трёх дочек, а любви так и не знали. Моя мать, женщина гордая и независимая, была очень несчастлива: плакала, тосковала, всю свою любовь отдавала нам, детям, ради нас покорялась мужу, терпела оскорбления, надеясь на лучшее, Но оно так и не настало. Отец, князь Ярослав, открыто обижал её, оскорблял, во гневе даже руку мог на неё поднять, а со временем влюбился в боярышню, дочь боярина Чагры Настасию, прижил с нею незаконного сына Олега. А когда привёл её на Гору, в княжий терем, ни матери, ни мне совсем житья не стало. Всё в семье клокотало, как в кипящем котле. Лишь предстоящая свадьба сестры Ефросинии с князем Игорем, что состоялась в начале 1170 года, сдерживала окончательный разрыв, хотя отец не раз угрожал отдать мать в монастырь, а меня — за то, что вставал на её защиту — выгнать из дома. Отгуляли свадьбу шумно — и в Галиче, и здесь у вас, на Северщине. Эти дни для меня были самыми светлыми. Я пожил тогда некоторое время спокойно у вас, а потом — у тестя и тёщи в Чернигове, они от меня не отреклись и всё ещё считали своим зятем. А когда вернулся в Галич, то снова попал в семейное пекло: там уже верховодила Настаська, всё прибрав к рукам. Матери не стало места в хоромах, и она перебралась к воеводе Костянтину Сирославичу, который из жалости дал ей приют у себя. Я тоже поселился с нею.

Такое немыслимое положение продолжалось ещё лето и зиму, а когда отец, воспылав гневом, объявил, что Ольга ему не мила и он пострижёт её в монахини, мать сбежала из Галича в ляхи, к Казимиру Справедливому, князю сандомирскому, женатому на родной сестре зятя матери — Мстислава Ростиславича Хороброго — Елене Ростиславне. Вместе с матерью, опасаясь отцова гнева, бежал и я. С нами ушли в Польшу наши доброжелатели — воевода Костянтин и многие близкие нам по духу воеводы. Там жили мы в городе Вислице восемь месяцев. Я направил послов к владимиро-волынскому князю Святославу Мстиславичу с просьбой, чтобы дал нам для прокорма город Нервен, поскольку горько жить в гостях. Святослав дал мне этот город. Но по дороге туда я получил весть от тайного моего друга, служителя у князя Святополка и от других галицких бояр, сочувственно относящихся к нам с матерью, чтобы мы возвращались в Галич, так как всё там изменилось. Восставшие галичане схватили князя Ярослава и заставили его целовать крест, что будет в согласии жить с законной женой — княгиней Ольгой, малолетнего Олега Настасьича сослали в далёкий город, а саму Настаську прилюдно сожгли в Галиче на костре как ведьму.

Мы возвратились домой. Отец действительно поцеловал крест — теперь перед матерью, что согласен жить с нею по закону, а меня даже допустил в свою библиотеку, по которой я давно тосковал.

Наступили короткие ясные дни. Я снова много читал, писал, охотился, ездил по всей галицкой земле — даже на море и на Дунай. Отец несколько раз говорил о том, чтобы я снова женился и даже стал подыскивать невесту. Но я твёрдо отказался от нового брака: потому что, как вы знаете, полюбил одну славную вдовицу-попадью, и она родила мне сына Василька. Но моё счастье вновь омрачилось ссорами между отцом и матерью, а затем между мною и отцом. Нелюбовь к матери он перенёс на меня: объявил, что после его смерти галицкий стол, по праву принадлежащий мне, перейдёт к Олегу Настасьичу. Каково было мне слышать это? Как пережить? Я просил отца выделить мне какую-нибудь волость для прокорма, ведь теперь у меня на руках была семья — жена и сын, и мы ждали ещё одного ребёнка. Отец всё завещал Олегу, а мне отказался выделить из своей необъятной земли хотя бы маленький клочок, где я мог бы стать хозяином. Что мне оставалось делать? Я решил действовать. Чтобы получить для себя и матери хоть какое-нибудь прибежище, я поехал в Луцк к князю Ярославу Изяславичу, и он, имея немалую воинскую силу, собрался было добыть мне волость. Но отец, заплатив полякам три тысячи гривен серебра, чтобы они напали на Волынь, заставил князя Ярослава отказаться от помощи мне. Изгнанные отцом, мы с матерью пытались найти приют у князя дорогобужского Ингвара Ярославича, но и он, опасаясь мести галицкого князя, не позволил нам поселиться у него. Тогда мы поехали, на этот раз одни, без верных друзей и охраны, в Торцк, на Рось, где жили черные клобуки, к брату матери Михалку Юрьевичу. Однако вы, братья, сами знаете, как горек хлеб князей-изгоев. «Ты хотя и брат мой, но хлеб ешь свой» — правдива древняя присказка. Смысл её я хорошо почувствовал на себе. К тому же я скучал по жене, которая вот-вот должна была родить, и по полуторагодовалому Васильку, он уже начал ходить. Единственной отрадой мне в Торцке оставалась дружба с черными клобуками, живущими по рекам Горохуватце и Роси, выезде с ними в степь на соколиную охоту. От них я научился немного половецкому языку, их обычаям.

Недолго, всего лишь весну и половину лета пробыли мы с матерью в Торцке. Дошла и сюда отцовская угроза. И мой вуй Михалко, так как не имел воинской силы и тоже боялся князя галицкого, скрепя сердце сказал нам, чтобы мы подыскали себе другой кров. Я послал гонца в Чернигов к Святославу Всеволодовичу и Марии Васильковне, и они пригласили нас к себе. Ехали мы туда через всю Киевскую землю с тяжёлым сердцем. Как без Болеславы переступать порог их терема и пользоваться их гостеприимством? Каково мне было смотреть на душевные муки моей матери? Утратив княжеские почести, достаток, ей приходилось бедной просительницей побираться по могущественным родичам.

Переезжая через речку Стугну, я с болью вспомнил другую мать другого княжича — княгиню Анну и её молодого сына Ростислава, которому, как и мне тогда, было двадцать два года.

Из летописи я знал, что в 1093 году половцы напали на Торцк и окружили его. Против них в мае месяце выступил киевский князь Святополк с братьями Владимиром Мономахом и Ростиславом Всеволодовичем. Битва произошла 26 мая, на Вознесение, за Стугной. Сначала половцы разгромили и обратили в бегство Святополка, а потом и Владимира Мономаха. Владимир с Ростиславом кинулись в Стугну, разлившуюся после дождей. Хотя плыли они рядом, однако Владимир не заметил, как половецкая стрела попала брату в голову. И начал Ростислав тонуть. Владимир бросился на помощь, едва сам не утонул, но так и не сумел спасти младшего брата. Перебрался за Днепр с небольшой дружиной и опечаленный пошёл он к своему Чернигову. А позднее нашли тело Ростислава, привезли в Киев и похоронили в церкви Святой Софии возле отца его Всеволода. И горько плакала по нему мать его, и все люди плакали по нему сильно, юность его жалея.

Долго стоял я над тёмными берегами Стугны и думал о судьбе, что погубила тут юного князя Ростислава. Невольно задумался и о том, что несёт она мне и моей матери? Что ожидает нас впереди?

Мы счастливо добрались до Чернигова. Нас приняли с радостью. И несколько месяцев, до октября, мы жили там, окружённые вниманием и достатком. Более всех заботилась о нас княгиня Мария Васильковна. Долгие разговоры с ней скрашивали нашу жизнь изгнанников. Здесь из её рассказов я ещё глубже узнал полоцкую ветвь Рюриковичей, не предполагая, разумеется, что через несколько лет придётся прокладывать свой путь через их земли, а у некоторых из них просить приюта.

К сожалению и в Чернигове, где нам жилось хорошо, мы долго не задержались. Ранней весной того года — Игорь Святославич это хорошо знает, так как сам участвовал в тех событиях, — началась между князьями упорная борьба за Киев. Ввязался в неё и Святослав Всеволодович.

Началось с того, что в марте месяце Ростиславичи во главе с Рюриком внезапно ночью напали на Киев и захватили в полон великого князя киевского Всеволода Юрьевича, брата моей матери и моего вуйка. Уже летом, когда мы прибыли в Чернигов, они собирали войско для похода на Торцк, чтобы захватить Михалка Юрьевича. Но в дело вмешался Святослав Всеволодович. Получив грозное письмо от моего отца, чтобы отправил княгиню Ольгу и меня в Галич, он задумался. Что делать? До этого времени он состоял в союзе с сынами Юрия Долгорукого — Андреем, сидевшем в Суздале, Всеволодом и Михалком. После того, как Всеволод утратил киевский стол и сидел у Рюрика в темнице, Святославу Всеволодовичу стало не выгодно поддерживать дружбу с Юрьевичами, и он переметнулся на сторону Рюрика, которым стал великим князем. Мы с матерью и её братьями стали разменной монетой в этой борьбе Святослава с Рюриком. К тому же и Рюрик получил от моего отца письмо из Галича, чтобы не давал нам пристанища и отправил назад.

Узел затянулся так туго, что не было никакой надежды развязать его.

Святослав шёл на согласие с Рюриком, но требовал отпустить его бывших союзников — Всеволода Юрьевича и Ярополка Ростиславича, а также прекратить поход на Михалка Юрьевича. Он был с нами откровенен, и мать просила его заступиться за братьев. Со своей стороны Рюрик, опасаясь гнева Ярослава Галицкого, настаивал, чтобы Святослав возвратил нас в Галич, и тогда он отпустит-де на волю пленённых князей и не станет нападать на Торцк.

Что оставалось делать? Оперся Рюрик, оперся Святослав, так как не хотел выдавать нас на расправу свату, моему отцу. Горой за нас стала и княгиня Мария Васильковна. Она настаивала на том, чтобы не выдавать сваху и зятя.

Теперь всё зависело от нас с матерью. Прежде всего от меня. Я долго раздумывал, всё взвешивал и пришёл к мысли, что мне нужно отдаться в руки Рюрика, чтобы он отослал меня в Галич. Матери возвращаться туда никак нельзя: отец обязательно сошлёт её в монастырь, думал я. А мне, ну что он сделает? Убьёт? Нет. Накричит? Я привык к его грубости. Зато я снова буду с любимой женой, ожидающей второго ребёнка, и с маленьким Васильком, по которому я очень скучал.

Мать не хотела и слушать о таком решении, но Святослав сразу согласился на это и убедил мать, что поступить так будет самым правильным.

Мы попрощались с матерью (никак не думал я тогда, что вижу её в последний раз), и вечером следующего дня вместе со Святославом я прибыл в Киев. Рюрик после недолгих колебаний отдал Святославу пленных князей, и тот сразу же отбыл с ними в Чернигов, а оттуда отправил их вместе с матерью в Суздаль. А мне пришлось под присмотром кметов[62] Рюрика держать путь в Галич. Так завершился ещё один круг моей несчастливой, зато богатой на приключения жизни.

Отец встретил меня сдержанно, холодно, даже строго, но без брани. Его поразило то, что не вернулась мать и он стал соломенным вдовцом. Я остался в Галиче, ездил, как и раньше, по его велению по всей Галицкой земле, выполняя поручения, охотился, пел в церковном хоре, но больше времени отдавал чтению, много писал.

Жил я не на Горе, в замке, а в весёлой хатке моей жёнушки, которая к этому времени подарила мне второго сына. Родив его в моё отсутствие, она назвала его моим именем.

Я был счастлив. Хотя и не законная, но любимая жена, маленькие сыночки, рукописные книги, какие я приносил из отцовой библиотеки, гусли, с которыми я не разлучался никогда, как и с моей летописью (которую и ныне привёз в Путивль), — всё это скрашивало мои дни.

Так прожил я девять лет. Девять лет счастья и несчастья, радостей и грусти, надежды и глубокого отчаяния. Отец и в этот раз на все мои просьбы, мольбы и требования выделить мне волость, чтобы я мог с семьёю жить отдельно и обеспеченно, отвечал отказом. Почему? Подрастал Олег Настасьич, которого он любил безмерно и которому завещал всё своё княжество. Олег был слабосильным, немощным, часто болел, но тем больше дорожил им отец. А я — нелюбимый сын. Меня ждала судьба князя-изгоя, как моего двоюродного брата Ивана Берладника. Поэтому между отцом и мною нередко возникали споры, перебранки. А когда осенью позапрошлого года до Галича дошла весть о преждевременной смерти моей дорогой, но несчастной матери, я в сердцах высказал отцу все, что наболело на душе. Я прямо сказал, что он виноват в смерти матери, что это он укоротил её век.

Мне, пожалуй, не стоило говорить ему так, хотя это и была сущая правда. Видели бы вы, какой злобой вспыхнули глаза отца. «Негодяй! — закричал он, вскочив со скамьи и стукнув посохом об пол. — Прочь из Галича! Не желаю тебя видеть! Ты никогда не любил и не любишь меня! Ненавидишь своего брата Олега! Думаешь только про волость! Ждёшь моей смерти, чтобы захватить всё княжество! Прочь! А не то посажу в поруб[63] — там и сгниёшь! Эй, люди!..»

Гнев обезобразил его лицо. Я знал, что отец в таком состоянии способен на все, и не стал испытывать судьбу — мгновенно покинул Гору, поспешно попрощался с женой и детьми, взял самое необходимое в дорогу и выехал из Галича. Но куда? Лишь бы подальше!

На этот раз я решил искать защиты и спасения не на Волыни, не в Польской, Киевской или Черниговской землях, где уже побывал, а в Турове, на Припяти, у Святополка Юрьевича. Но угрозы Ярослава Галицкого долетели и в тот глухой край, и Святополк посоветовал мне искать приют в Смоленске, у Давида Ростиславича. Дорога туда не близка — через Слуцк, Дудутки[64], Минск, Друцк и Ршу[65]. Преодолел я её сравнительно легко, так как Святополк дал мне крытые сани, резвых коней и провожатых, снабдив также харчами и тёплой одеждой. В начале весны я уже приехал в Смоленск к Давиду, деверю моей сестры Анны, брату её покойного мужа Мстислава. Но недолго мне пришлось пробыть у него. Не знаю, любил ли Давид кого-нибудь в жизни, кроме себя. Мне показалось, что нет. Робкий на поле боя, он и дома был труслив. Узнав, какая причина привела меня в смоленскую землю, он не на шутку перепугался и начал уговаривать меня перебраться к моему вую — Всеволоду Юрьевичу, во Владимир. К нему я отправился бы сразу, но весна и поздний паводок задержали меня у Давида, и только в начале июня прошлого года я добрался до Владимира, а затем и до Суздаля.

Мой дядька по матери Всеволод младше меня на три года. Мы с ним сразу поладили. Принял он меня, как родного, тем более, что получил волю в обмен на мою неволю. А что ещё, кроме доброго отношения, нужно князю-изгою? Тёплый угол, харчи да тёплое слово. Всё это я у Всеволода имел. Не имел лишь душевного покоя. Мать покоится в усыпальнице в церкви Богородицы Златоверхой — я ходил к ней каждую неделю, но не мог же поведать ей о всех моих бедах, излить всё своё поре. А если бы и поведал, припав к каменной надгробной плите, то она не услыхала бы меня, не смогла бы ни утешить, ни что-либо посоветовать.

Не было рядом со мной и тех, кого я любил больше всех — жены моей и сыновей моих маленьких, по которым скучал неимоверно. Не было такого утра, когда бы я, вставая с восходом солнца, мысленно не обращался бы к ним в далёкий и родной, хотя и не мой Галич, не посылал бы им своего благословения.

Не было это время лёгким для меня, хотя, повторю, вуйко Всеволод не забыл, кому благодарен за своё вызволение из киевского полона. Он делал все, только бы скрасить мою жизнь в чужом краю. Хотя я и тосковал по Галичу, по своим родным соколятам, по любимой ладоньке, но всё же как-то жилось. Однако одна беда не ходит, а и другую за собой водит. Этой весной во Владимире случилось страшное лихо, которое перевернуло не только моё беглеца-изгоя существование, но и жизнь князя Всеволода, а вместе с ним и всех владимирцев. Вспыхнул огромный пожар, выгорел весь город: княжеские терема, боярские хоромы, деревянные церкви и дома горожан. Все в один день остались безо всего — без жилья, без одежды, без всяких припасов. Князь со своим двором перебрался в Суздаль, духовенство нашло прибежище в суздальских церквах да ближайших монастырях, бояре — в вотчинах, а простолюдины кое-как вырыли себе землянки и начали по велению князя возводить новый город.

А что же было делать мне? Обременять своим присутствием Всеволода? После того, как сгорела над могилой нашей праведницы-матери церковь Богородицы Златоверхой, там меня уже ничто не задерживало. Я поблагодарил Всеволода за хлеб-соль и отправился в далёкую дорогу. Единственным родным человеком, кто мог бы и имел возможность приютить меня, оставалась теперь Ефросиния. Вот поэтому к тебе, сестрёнка, и к тебе, Игорь, прибыл ныне. Сможете принять — поблагодарю, не сможете — сердца на вас держать не буду: мир широк, где-нибудь приклоню голову… Поеду к двоюродному брату Владимиру Глебовичу в Переяславль. Это самая последняя моя надежда — может, он примет…

4

Горестным был рассказ князя Владимира. И хотя он пытался бодриться и не показывать, как ему тяжело на душе, однако в каждом его слове таились отчаяние и глубокая скорбь.

Владимир вздохнул и опустил голову, покрытую тёмными густыми, слегка волнистыми волосами, спадавшими почти до плеч.

Пока он рассказывал, Ярославна, не сводя с него глаз, молча глотала слезы, а когда умолк, вскочила с места, прижала его поникшую голову к своей груди и зарыдала.

— Бедный мой братик! Соколик мой! Сколько же горя ты вынес! Каких только злоключений не изведал! Так почему же прямо к нам не приехал, а скитался в Турове, Смоленске да Владимире? Почему пытался жить по чужим углам? Мы бы тебя встретили, как любимого брата, широко открыли навстречу тебе свои объятия! — И подняла на Игоря заплаканные глаза. — Правда же, ладо мой любый? Мы оставим Владимира у себя?

— Правда, дорогая моя, — отозвался Игорь. — Пусть живёт у нас и год, и два, и вообще сколько захочет. Не ехать же ему к Владимиру Переяславскому. После того, что случилось между мной и Мономаховичем в этом зимнем несчастливом походе, вряд ли он примет брата твоего, а моего шурина.

Тут всплеснула руками княгиня Ольга, краса Глебовна, её личико запылало праведным гневом.

— Ну что ты такое молвишь, Игорь! Мой брат тоже добрый и чуткий! Ты его просто не знаешь: да он и букашки не обидит без нужды! Мне горько слышать странные твои речи, что он-де не примет своего двоюродного брата! — И повернулась к мужу, который только что приложился к кружке с пивом. — Скажи, Всеволод! Скажи по правде, яр-тур!

Она протянула руку и погладила его львиную гриву и крутую, как у степного тура, шею. Почувствовав ласковое прикосновение нежных пальчиков, князь Всеволод на миг замер, даже прищурил глаза от удовольствия. Его лицо сразу же приняло умиротворённое выражение и он тут же выразил согласие с её мнением. Не бывало ещё случая, чтобы своими чарами маленькая юная княгиня мгновенно не укротила бы своего буйного яр-тура, как она называла мужа.

Всеволод нагнулся, чмокнул её в розовую щёчку.

— Разумеется, любимая моя! Несомненно, краса моя Глебовна! Я, конечно, согласен с тобой!

— Но ты ведь толком даже не слышал, о чём я тебя спрашивала, мой яр-тур, — капризно скривила губки княгиня. — Ты в это время цедил пиво и вовсе меня не слушал!

— И правду говоришь, не слушал, — покорно согласился Всеволод. — А о чём же ты спрашивала?

— Какой у меня брат Владимир? Правда же, добрый, чуткий и справедливый?

— Ещё бы! А разве в этом посмеет кто-нибудь сомневаться? Давай-ка его сюда на расправу!

— Да Игорь, как ты не поймёшь? Какой же ты, ей-богу! За пиво готов всё на свете забыть, даже жену!

— Ну что ты, лада моя ненаглядная! — выгнул грудь колесом Всеволод. — Да всё пиво мира не стоит твоего мизинчика!

— Так я тебе и поверила! — усмехнулась Глебовна, но тут же сразу зарделась от горделивого удовольствия, так как хорошо знала, что обращённые к ней слова его всегда были искренни.

Владимир Галицкий с добрым вниманием всматривался в этих влюблённых молодожёнов, так гармонично дополняющих друг друга, и в душе не мог не позавидовать им, их любви, их счастью, их природной внутренней и внешней красоте. Действительно, неизвестно, каким окажется Владимир Переяславский, а Игорь добрый! Не оставил ни младшего брата, ни племянника без волости. Из земель своего скромного Новгород-Северского княжества выделил первому Трубецк, а другому — Курск, и между ними установились и братская дружба, и взаимная любовь. Вот если бы между всеми князьями так! Чтобы не раздоры и межусобицы разделяли, а единение и братство властвовали над всеми! Тогда не страдала бы Русь, не страдали бы окраины Переяславской, Киевской и Северской земель от нападения половцев, Галицкая — от угро-венгров, Волынская — от ляхов, а Полоцкая — от литвы. Так нет! И слыхом не слыхать о единстве: это моё и то тоже моё, твердит брат брату. Даже отец сыну говорит такое! Родной отец не выделил ему, сыну, даже маленького удела для прокорма семьи, выгнал из дома, сделав изгоем. А Игорь так вот не сделал — наделил всех землями.

Ярославна вытерла слезы и прижалась к мужу.

— Благодарю тебя, ладо мой, благодарна за брата. Хороший ты у меня, доброе у тебя сердце. Я так счастлива, что судьба подарила мне тебя!

Игорь поцеловал её шелковистые косы. Он тоже был счастлив и благодарен судьбе за свою суженую — Ярославну, нежную, красивую, умную и любящую жену и мать его детей, к которой всё больше и больше привязывалось его суровое сердце.

— Я вот что решил, ладонька, — сказал громко, обращаясь к ней и ко всем. — Нашему сыну Владимиру уже пятнадцатый год — несведущий ещё. Что если Владимир Ярославич, вуйко его, живя тут в Путивле, станет наставлять его на путь истинный, научит и военному делу, и книжной премудрости, и жизни. Как вы, два Владимира? Поладите, думается мне!

Юный Владимир Игоревич вскочил со своего места, обежал вокруг стола и поцеловал отцу руку. Глаза его сияли.

— Благодарствую, отче! Я так буду этому рад! — Потом поцеловал мать в щёчку и руку, а вуя — в голову. — Хочу быть таким разумным, как мой вуйко Владимир.

Владимир Ярославич обнял его, прижал к груди. И обратился к Игорю:

— Очень благодарен тебе, княже! Очень благодарен, брат! Ты сам не ведаешь, как осчастливил меня сейчас! Мы с княжичем всегда найдём общий язык. Вовек не забуду твоей доброты, Игорь!.. Каюсь, был о тебе другого мнения. Ведь всем известно, какие горячие, а порою и неистовые Ольговичи — твой дед Олег, бесстрашный воин, всю жизнь провёл в седле, неукротимо враждуя с Мономахом, твой отец Святослав был вспыльчив до самозабвения. Он готов был ни пить, ни есть, лишь бы ввязаться в котору, в битву. Таким же стал и ныне покойный твой старший брат Олег, что погромил кочевища хана Кзы и его родичей… И про тебя не раз слыхивал: Игорь вспыльчив, горд, во гневе невоздержан! Не скрою, что это и было причиной, почему я не приехал прямо к вам, в Новгород-Северский… Опасался немало… А оказалось — неверно думал… Ты вон какой добрый!..

Игорь мысленно улыбнулся этим словам. Добрый?! Действительно ли добрый? Разве доброе у меня сердце?

На эти вопросы он и сам не смог бы ответить, да и никогда не задумывался над тем, какой он есть. Сын своего неспокойного, жестокого времени, когда Русская земля — от Карпат до Волги и от Сулы до Волхова — бурлила в княжеских которах-распрях. Кем, как ни беспощадным воином он мог быть, когда черными смерчами вновь и вновь налетали с востока да юга хищные половецкие орды и рвали, раздирали живое тело отчизны? Он жил, как и все в то время жили — войной. С тех пор, как себя помнил, он никогда не разлучался ни с мечом, ни с конём.

Так могла ли остаться в его сердце доброта? А если осталась, то откуда взялась, где её корни?

5

Относился Игорь к той ветви русских князей, которую называли Ольговичами и которая на протяжении столетий владела Северской землёй. Родоначальником её был вспыльчивый, воинственный, неуёмней и неистовый князь Олег Святославич, внук Ярослава Мудрого, дед Игоря. К этой же ветви относились и потомки его брата Давида.

Всю жизнь Олег враждовал с двоюродным братом Владимиром Мономахом, тоже внуком Ярослава Мудрого. Эта вражда передалась их потомкам — Ольговичам и Мономаховичам. И кто знает, сколько ущерба принесла она Русской земле, — пожалуй, даже больше, чем нападения половцев! В этой межусобной борьбе за лучший город, за более богатое княжество, за больший лакомый кус земли Олег часто опирался на помощь половцев и даже, чтобы укрепить этот союз, женился на княжне-половчанке, положив этим начало многим русско-половецким бракам не только Ольговичей, но и Мономаховичей. У неё от князя было три сына — Всеволод, Игорь и Святослав.

Младший, Святослав, отец Игоря, дородный и неповоротливый, но до потери разума лютый и воинственный, тоже был женат на половецкой княжне, но от неё детей не имел. А когда она умерла, женился на дочке новгородского боярина, родившей ему троих сыновей — Олега, Игоря и Всеволода.

Родился Игорь 3 мая 1151 года в Новгороде-Северском. Накануне его рождения князь-отец, покинув жену-роженицу, помчался с войском на зов Юрия Долгорукого, своего тогдашнего союзника, под Киев, чтобы изгнать из стольного града великого князя Изяслава Мстиславича. Известие о рождении сына догнало Святослава Ольговича в дороге, недалеко от Новгорода-Северского. Летописец в тот день записал: «Святослав же, не дождавшись Великодня[66], выступил в понедельник страстной недели, а во вторник родился у него сын, и дал он ему имя — в святом крещении Георгий, а мирское — Игорь». Это имя новорождённый получил в честь своего дядьки, отцова брата Георгия-Игоря, убитого тому пять лет назад восставшими киевлянами.

Превыше всего на свете отец Игоря ставил войну. Поэтому и не подумал возвращаться домой, чтобы взглянуть на появившегося сына, повёл свою рать дальше. Целый месяц противники гонялись друг за другом, пока на речке Руте, возле Киева, не произошло кровавое побоище, в котором киевляне одержали победу, хотя и потеряли убитым великого князя Изяслава. Юрий Долгорукий и Святослав Ольгович едва спаслись, покинув поле боя. Они перебрались выше Заруба через Днепр и отступили до Десны.

Обо всем этом Игорь узнал, понятно, значительно позднее — из рассказов старших и из летописей. А себя помнил трёхлетним мальчиком, когда однажды весенним солнечным днём надели на него воинское снаряжение, специально изготовленное для этого случая, прицепили сбоку маленькие ножны с игрушечным мечом, а на голову надели золотой шлем. Затем отец поднял его и посадил в седло.

Так прошло торжественное посвящение малыша в воины.

В Новгороде-Северском, перед церковью, выстроилась тогда вся княжеская дружина. Развевались знамёна, сверкали шлемы. Княгиня, глядя на сына, вытирала слезы. Возле неё заходился от восторга старший брат Игоря — Олег. Князь тоже смахнул с глаз слезу, когда сын вдруг выхватил меч из ножен и поднял его вверх, а гридни, держа коня под уздцы, совершили с ним по площади почётный круг. И пока он ехал, гремели бубны, не умолкали гусли и домры, кричали дружинники…

Тридцать лет минуло, а те счастливые мгновения до сих пор стоят у него перед глазами.

Когда пошёл ему седьмой год, отец стал князем черниговским и перевёз туда семью. В это время родился третий сын — Всеволод.

Чернигов! Город детства! Древнейший и самый пышный после Киева город на Руси!

Разве можно забыть голубую Десну и живописные холмы по её правому берегу? И её противоположный берег — с протоками, озёрами, зарослями камыша, ивняка, ольхи, где так хорошо ловилась рыба и так весело щебетали птицы! А сколько радости доставляли поездки на курган княжны Чёрной, на Чёрную могилу, в Елецкий монастырь, на Болдинские горы, к Гульбищу и Троицкому монастырю и ещё дальше — к Святому Гаю, где, как рассказывают, стоял когда-то истукан — бог грома Перун…

Навсегда запечатлелись в памяти также могучие валы города и детинца, княжеские каменные покои, величественный Спасский собор, загородный княжеский двор на Любецкой дороге, богатые боярские хоромы и потемневшие хаты ремесленников, смердов, закупов… А ещё — пристань на Десне, где всегда было полным-полно челнов, снаряжающихся в дальние плаванья — в Киев, Константинополь, Новгород на Волхове, в Смоленск, Новгород-Северский, Трубчевск или Путивль.

Всё было новым и интересным, поэтому так ярко и отчётливо живёт в немеркнущих, до глубины души волнующих воспоминаниях.

Но сильнее всего запомнилось, глубоко вошло в сердце все, что связано с учителем и наставником — Славутой. Его выпросил к себе на службу отец у племянника — Святослава Всеволодовича, который в то время занял княжеский стол в Новгороде-Северском. Все, что в детстве Игоря было светлого, связано со Славутой.

Стрельба из лука, упражнения с мечом, копьём и арканом, езда на коне, пешие походы по лесам, лугам и полям, охота с соколами, постижение воинских знаний и хитростей, игры в жмурки, чехарду, челик[67], плаванье в водах Десны на челнах, первые нескладные закорючки, написанные на желтоватом пергаменте детской рукой: аз, буки, веди, глагол… А ещё песни! Славута знал их великое множество и немало сам складывал, наигрывая при этом на гуслях… Да разве можно это забыть? Разве может это уйти из сердца?

Но самое главное — Славута сам сразу полюбил тёмноглазого подвижного мальчика, которому, по правде говоря, в семье мало уделяли внимания. Отец из-за войн, походов, охот, княжеских снемов и других непрестанных забот, мать — потому, что был средним. А как известно, в семье, где трое детей, отцовская и даже материнская ласка делится между детьми не поровну: сначала всё внимание — первенцу, позднее — наименьшему, а средний всегда оказывается несколько обделённым. Поэтому, когда учитель обнял мальчонку, пригладил сильной мужской рукой вихрастый чуб и назвал не как все — княжичем, а Игорьком, детское сердечко сразу потянулось к новому, но доброму человеку, как тонкий зелёный росток к солнцу… Славута в течение нескольких лет заменял Игорю отца и мать: жил с ним в одной комнате, следил за его питанием, за здоровьем, а когда тот болел, натирал грудь салом, парил ноги в горячей воде с горчицей, сжигал рожистое воспаление, когда оно появлялось, перевязывал ссадины и ранки, заговаривал кровь и снимал испуг. Вечерами, особенно длинными зимой, когда за окнами завывал ветер и вьюга сыпала снегом в стекло, рассказывал интересные бывальщины про князей и дружинников-богатырей, про их битвы с хазарами, печенегами да половцами. А то, беседуя, уводил в такую даль веков, когда на Руси ни попов, ни церквей ещё не было, а люди поклонялись своим древним богам, как добрым, так и злым — Даждьбогу, Хоросу, Трояну, Велесу, Стрибогу, Перуну, Макоши, берегиням, лесовикам, домовым, русалкам, лешим… Когда обожествляли солнце, ветер, дождь, гром; одухотворяли деревья, реки, рощи, леса, горы, озера, зверей, птиц… Славута открывал мальчику совсем новый, неведомый, непривычный мир, который манил таинственностью, сказочностью, непостижимой необычностью и красотой. Против теперешних постных и мёртвых богов, которые глядели с икон холодными равнодушными глазами, прежние казались и разумными, и интересными, и живыми…

Чего только не знал Славута, чего только не рассказывал он мальчику! И про далёкие тёплые края, куда улетают на зиму птицы; и о странах восточных и северных, откуда, как говорят предания, придут когда-то страшные гоги и магоги, огнём и кровью затопят Русь и все ближайшие страны; и про далёкие-далёкие земли, где живут песиголовцы, люди с собачьими головами, бродят по степям кентавры — полулюди-полукони, где сражаются против окружающих племён бесстрашные и коварные женщины воительницы — амазонки…

А когда уставал рассказывать, Славута брал в руки рукописную книгу в тяжёлом переплёте с серебряными застёжками и читал при свече «Поучение Владимира Мономаха», «Александрию» или «Девгениево деяние»…

В том же году, когда Игорь начал обучаться, отец взял его в Лутаву на княжеский снем. Здесь они встретились с великим князем киевским Изяславом Давидовичем. Сюда также приехали: старший брат Игоря Олег, стройный черноволосый юноша, князь курский, двоюродный брат Святослав Всеволодович, что был намного старше Игоря и троюродный брат Святослав Владимирович из Вщижа. Князья обменивались подарками — соболями, горностаями, черными куницами, песцами, пардусами[68], резвыми конями под дорогими сёдлами. Три дня принимали гостей, и три дня неутомимый Славута развлекал князей песнями, игрой на гуслях и рассказами о предках, которых, к удивлению всех, знал так хорошо, будто сам жил при их дворах.

Вскоре Игорю пришлось познакомиться с вероломством князей и настоящей войной.

Тот самый Изяслав, что недавно целовался со Святославом в Лутаве, потеряв в межусобной войне Киев, решил отнять у Святослава Чернигов и привёл под его стены половцев.

С коротким мечом на боку, в лёгких латах, стоял Игорь рядом с матерью на высоком валу и сквозь узкие бойницы в заборолах смотрел, как хищные степняки, гарцуя на конях, поджигают села за Десной, а князь Святослав Ольгович, бояре и Славута готовят для боя черниговские полки и берендеев[69]. Половцев отбили, и князь Изяслав отступил на дневной переход от Десны. Но неожиданно в тот же день заболел Святослав. Тайные сторонники Изяслава, которых было немало в городе, поспешили сообщить ему, что Святослав распустил по домам рать, а сам лежит хворый… Изяслав вернулся, вброд перешёл Десну, сжёг епископское село и начал готовиться к решительному бою. Превозмогая болезнь, Святослав тут же собрал дружину, послал гонцов вслед берендеям и, когда те прибыли, ударил на ворога. Конные берендеи неожиданно ударили по половцам, разгромили основные силы, часть загнали в Десну, где многие потонули, а остальные сдались в полон. Изяславу удалось переправиться с дружиной на другую сторону реки, и он пустился наутёк. На этот раз черниговцы преследовали его несколько дней и загнали аж за Сейм.

А что же Игорь?

Всё здесь для него было ново: и княжеская измена, и настоящая кровавая битва, и смерти, и победа. Эти дни значили для него больше, чем недели и месяцы прежней беззаботной жизни. Закончилось детство — началось отрочество. Своим ещё неокрепшим разумом он начал отчётливо постигать ту истину, что если хочешь выжить, то должен всегда носить на боку меч! И с этого времени он с ним не расставался — сначала с детским, игрушечным, а после четырнадцати лет — с настоящим, боевым.

Тот четырнадцатый год стал тяжёлым и переломным в его судьбе: зимой простудился и тяжело заболел отец, князь Святослав Ольгович. Чувствуя близкий конец, он послал в Курск за сыном Олегом. Его беспокойство имело причину: на черниговский стол уже давно откровенно зарился его племянник Святослав Всеволодович, которому минуло сорок лет и он теперь — старший среди Ольговичей.

Не дождался князь сына, умер. Его вдова, мать Игоря, боясь что Святослав Всеволодович примчится из Новгорода-Северского быстрее, чем Олег из Курска, собрала в строгой тайне боярскую думу. Пригласили и епископа Антония, и Славуту, которые уже знали о кончине князя.

— Нам надо выиграть время, достойные бояре и велии[70] мужи, — сказала княгиня. — А потому будем молчать о смерти князя Святослава до приезда старшего сына, его наследника. Чтобы эта скорбная для нас и опасная весть не дошла преждевременно до Новгорода-Северского…

— Согласны, княгиня, — ответил за всех тысяцкий Георгий.

— Тогда поклянитесь все на святом Евангелии, что сохраните эту тайну!

Бояре переглянулись. А тысяцкий нерешительно произнёс:

— Но, княгиня, с нами здесь епископ… Как-то негоже приводить его к присяге, он же сам святитель. Да и…

Тысяцкий умолк, пристально глядя на Славуту.

Все знали, что тот — друг Святослава Всеволодовича.

Славута тут же поднялся, положил руку на Евангелие и торжественно произнёс:

— Святослав Всеволодович близок и дорог мне, но честь — дороже. Клянусь сохранить тайну.

Немного замешкался епископ, невысокий смуглый грек. Но быстро встал, поднял золотой крест.

— Клянусь Богом и Божьей Матерью, что не пошлю прежде времени вести Всеволодовичу, и вас, бояре, Святою Троицей заклинаю не уподобиться Иуде, который выдал ворогам Христа, и не предать покойного князя! Целуйте крест!

Все поочерёдно поклялись и истово целовали крест. И никто тогда, конечно, не ведал, что той же ночью, по возвращении из княжеских хором домой, епископ Антоний написал Святославу Всеволодовичу письмо:

«Стрый твой умер, а за Олегом послали. А дружина по городам далече. А княгиня сидит в отчаянии с детьми. А товару множество у неё… Приезжай скорее! Олег ещё не прибыл, и ты по своей воле заключишь с ним договор!»

Едва успел Олег въехать в Чернигов — без дружины, без сторонников, как сюда же с вооружённой силой прискакал его двоюродный брат и остановился вблизи города.

Разве мог Олег состязаться с ним? После недолгих переговоров и обмена письмами он вынужден был поступиться. Святослав Всеволодович занял Чернигов, пообещав выделить из своих земель уделы княжичам Игорю и Всеволоду, когда подрастут, а Олег Святославич перешёл в Новгород-Северский. С ним поехала княгиня-мать с младшими сынами и дочерьми.

Так иудино коварство «святителя», о котором вскоре стало известно всем, обернулось для Олега и его семьи потерей Чернигова. И с тех пор сердце Игоря ожесточилось и против Антония, и против Святослава Всеволодовича.

Не простые отношения сложились тогда у Игоря и его братьев со Святославом Всеволодовичем. И виноват в этом был прежде всего последний, который не только силой захватил Чернигов, но и нарушил слово — не выделил ни Игорю, ни Всеволоду из своих владений обещанных волостей. Княжичи росли без всякой надежды на собственные уделы. И даже настоящая военная распря, что вспыхнула между Олегом и Святославом, не улучшила положение молодых братьев, ведь нелегко было Новгороду-Северскому тягаться с Черниговом. И только ранняя и неожиданная смерть брата Олега прекратила эти тяжбы: Игорь после старшего брата унаследовал новгород-северский стол и выделил из своих земель малолетнему племяннику Святославу Ольговичу Рыльск с волостью, а брату Всеволоду — Трубчевск и Курск.

С этого времени между Игорем и Святославом произошло замирение. Игорь прислушивался к Святославу, помогал ему в битвах за киевский стол, но добра и приязни к нему не испытывал. В непрерывных княжеских раздорах, нападениях, наездах, выгорело его сердце, закаменело, стало чёрствым и жестоким. Глебов — последний тому пример…

И он не раскаивается, что такое учинил… Правда, Святослав за последнее время немного утихомирил князей — кого просьбами, кого грозьбами. Но надолго ли? Рознь и ненависть между князьями — это болезнь неизлечимая! Безусловно, Святослав так просто не оставит его нападение на Глебов — прогремит с киевских гор. Да пускай грохочет! А кто начал эту нынешнюю котору? Владимир… Так пускай на него и гремит!

А ещё и половцы! Не проходит года, чтобы не пронеслись они, как сокрушительный, всё уничтожающий смерч, по Русской земле, сметая на своём пути города и села. Сколько сил и средств уходит на борьбу с ними! Сколько человеческих жизней и крови теряет в этой борьбе Русская земля!

Где уж тут взяться доброте в сердце!