А в Новгороде-Северском события развивались по-иному. Когда гонец привёз письмо, в котором Святослав приглашал северских князей принять участие в походе, Игорь созвал к себе на совет брата Всеволода, племянника Святослава и сына Владимира. Те прибыли не мешкая.
— Братья, что будем делать? Великие князья Святослав и Рюрик собирают поход на приднепровских половцев. Зазывают и нас…
— Как что делать — идти! — не долго думая, решительно ответил Всеволод и положил, утверждая весомость своих слов, тяжёлые кулаки на стол.
— Ну, это ещё нужно обдумать, — ответил на его слова Игорь. — Стоит ли нам бросать свою землю без охраны и забиваться на край света, аж до Днепра? А если наскочат донские половцы? Тогда кто спасёт наших жён, детей, ратаев[57], простой люд?
— Верно, нужно прежде подумать, — сказал рассудительно Святослав Рыльский, глядя на дядек грустными карими глазами. — А Ярослав Черниговский? Он идёт?
— Нет, — Игорь усмехнулся. — Гонец объяснил, что князь занедужил. Но мне кажется, это только для отвода глаз. А на деле Ярослав думает так же, как и я. Кто защитит наши княжества, если Кза или Кончак в это время нападут на них?
— Как же нам поступить? — спросил Всеволод. — Зазорно отсиживаться в затишье, когда другие воюют.
— А мы и не станем сидеть. Мы тоже пойдём в поход. Только не до Орели и Самары, а за Ворсклу…
— Моя дружина к походу готова! — первым откликнулся Святослав.
— Моя тоже! — прозвенел голос молодого Владимира Игоревича путивльского, ему в конце лета должно было исполниться четырнадцать лет. — Пять стягов ждут твоего слова, княже!
Игорь взглядом приголубил сына.
Мужает Владимир! Набирается сил и военного уменья! И так похож на мать, княгиню Ярославну. Голубые глаза под крутым лбом, по-детски нежные, пухлые губы, прямой нос с чуть заметной горбинкой, русый чуб… Голос уже начал ломаться, но и в нём тоже слышится музыка галичанского говора Ярославны.
— Славно, княже! — похвалил его отец. — Тогда, если князь Всеволод не против, и выступим не теряя времени.
— Я согласен, — сказал Всеволод.
Договорились дружину собрать небольшую: Игорь — тысячу воинов, остальные князья — по полтысячи. Идти всем без обоза, взять с собою в саквах пшена, сухарей и солонины лишь на десять дней. Это даст возможность быстрее достичь рубежей Половецкой земли, нанести неожиданный удар и так же быстро возвратиться назад…
За Мерлом, притоком Ворсклы, начиналась никем не заселённая земля. Ничейная. Буйные травы, бурьян да ковыли катили по необозримой равнине зелено-серебристые волны. Золотое солнце, вставая поутру на востоке, приветствовало русское войско ласковой улыбкой и продолжало дальше по небу свой извечный путь. В раскалённом воздухе стоял густой дух чабреца и полыни, тревожа сердца воинов близкой опасностью, подстерегающей их за синим горизонтом. Игорь с князьями и воеводами ехал впереди, не спуская глаз со сторожи, едва виднеющейся вдали. Зной изморил всех, говорить никому не хотелось. Каждый был углублён в свои мысли и воспоминания.
Игорь думал о полученном перед походом письме от тестя, галицкого князя Ярослава. Ярослав отвечал сухо. Нет, он не желает примирения с непокорным сыном Владимиром! У него есть другой сын, Олег, который и займёт после отца галицкий стол. А за Владимира Игорь пусть и не просит — ничего не выйдет…
Игорь печально взглянул на сына Владимира. Неужели и между ними когда-нибудь сможет вспыхнуть вражда? Неужели и его сыны перессорятся между собой и станут грызться, как собаки, за лучший город, за более богатую вотчину? Что за проклятье висит над родом Рюриков и тяготеет над ними вот уже двести лет, ещё со времён старого Владимира! Или это доля всех княжеских родов?
Ход его мыслей оказался прерван. Сторожа издали подавала условные знаки.
Игорь остановил войско.
Приближался гонец, кричал на ходу:
— Княже, княже! Половцы!
— Сколько их?
— Четыре или пять стягов — не больше. Идут нам навстречу.
— Без веж, без жён и детей?
— Одни воины, княже. И все хорошо вооружены.
— Так, сам Бог посылает их нам в руки, — тихо, про себя, произнёс Игорь, а потом спросил: — Они вас заметили?
— Нет, не заметили. Идут по долине.
Игорь переглянулся с князьями.
— Что станем делать, братья? Нападём?
— А если это только передовой полк, а за ним целая орда? — высказал сомнение Святослав.
— Ну и что? — воскликнул Всеволод. У него в предчувствии близкого боя начали вздрагивать ноздри. — Окружим! Молниеносно ударим, уничтожим и, пока подойдёт орда, быстро отступим! Такой удачный случай — уничтожить или захватить в полон полтысячи половцев — каждый день не приходит. К бою, друзья! К бою!
Все согласились с его мнением. Игорь тут же распорядился:
— Я бью в лоб. Князья Святослав и Владимир обходят левое крыло недруга, Всеволод — правое. Если ворог окажет сопротивление — порубить всех! А если нет — полонить! Ну и зададим им жару, братья!
Готовились недолго. Спустя несколько минут дружины разделились и каждая часть направилась своей дорогой.
Игоря, как всегда, сопровождали Рагуил и Янь с сотней отборных гридней. Рагуил ничем не отличался внешне от воинов, разве что солидностью. На нём были обычные, без украшений шлем и латы гридня, на левой руке — окованный жестью деревянный щит, в правой — меч. Седло и чепрак — тоже без украшений, и конь под ним не лучше, чем у других воинов. Зато Янь красовался посеребрёнными шлемом и шпорами, новой кольчугой, что не успела потемнеть, богатым седлом и ещё более богатой уздечкой, сверкающей бронзой и серебром. Резвый конь не уступил бы по красе и быстроте княжеским коням.
Он первым домчался до сторожи и из кустов глянул в долину, где медленно, совсем не подозревая лиха, приближался половецкий отряд.
Янь подал знак и князь, остановив дружину, подъехал к холму. Спешился, прикрыл себя веткой и долго смотрел вниз.
— Идут беспечно, — произнёс тихо. — И идут не на прогулку, а на баранжу[58]. И прямиком на Путивль… Думают, клятые, что никто не стережёт северскую окраину, а мы их тут мокрым рядном и накроем!
— Эх, и ударим разом! Аж перья полетят! — пристукнул кулаком по луке седла Янь. — Дозволь, княже, взять молодшую дружину да потешить сердце! Так и свербит десница!
И он сжал рукоять меча.
Игорь отрицательно помахал пальцем.
— Нападём всей дружиной. Со всех сторон и разом, чтоб ни один не выскользнул! Езжай к отцу, скажи — пусть ставит войско в боевой ряд и ждёт моего знака!
Янь ускакал. А Игорь осмотрел долину, не видно ли орды? Он знал, что самой орды, если она далеко, не увидит, но можно заметить пыль, поднятую тысячами конских копыт, а ещё раньше — стаю чёрного воронья в небе.
Однако ни орды, ни воронов не видно. Что ж, это к лучшему. Какой-то бестолковый хан-растяпа сам ведёт своё войско в западню.
Меж тем недруг приближался. Уже видны отдельные всадники. Разомлелый от жары хан дремлет на коне, его воины медленно плетутся за ним.
Игорь пересчитал: четыреста человек. Против его двух с половиной тысяч — горстка. Можно раздавить, как букашку. Но Игорю не хочется потерять ни одного своего воина, и он всю надежду возлагает на неожиданность нападения. Ошеломить степняков! Не дать опомниться! Захватить внезапно! Взять в полон! Чтобы сами сдались!
Мысли скачут, обгоняя друг друга. А время бежит, и половцы всё ближе и ближе.
Пора!
Игорь подаёт знак, и Рагуил с дружиной трогается. Игорь садится на коня, вынимает из ножен меч.
Во главе своих закованных в броню северян вылетает на вершину холма и пологим склоном мчится вниз. Вслед за ним ринулась вся дружина — тысяча опытных в ратном деле воинов, сотрясающих топотом боевых коней землю, а воздух — громом дюжих голосов.
Почти одновременно с обеих сторон долины появились дружины Всеволода, Святослава и Владимира.
Потрясённые, испуганные внезапностью появления русских дружин, половцы остановились, онемели. Затем послышался протяжный вой, перешедший в отчаянный вопль обречённых. Всадники враз развернули коней и обратились в бегство, не выпустив ни одной стрелы в сторону русов.
— Догоняй! Перехватывай их! — закричал во всё горло Игорь и пришпорил коня.
Рядом с ним мчался Янь. Глаза восторженно блестят, меч со свистом рассекает воздух, из-под шлема выбились густые русые кудри…
— Г-ех! — рубанул он отставшего от своих степняка. — Есть один!
И не остановился, не глянул на свою жертву, потому что заметил впереди себя красный кафтан хана.
Хан, который только что ехал впереди отряда, теперь остался позади. И хотя сильный, быстроногий конь вынес бы его из этого кипящего водоворота, он уже ничего сделать не мог. Бежать некуда, всюду перед глазами лишь сплошная пыль да сгорбленные спины ошалелых от страха ордынцев.
Янь быстро догнал его. Хан даже не достал саблю.
— Не убивай меня! Я хан Обовлы Костукович! Я выкуп дам! Только не убивай!
Янь сдержал взмах руки, схватил повод коня хана, одним ловким движением меча срезал с пояса ханскую саблю. Глазами поискал князя, чтобы похвалиться добычей. Но золотой шлем Игоря уже сверкал далеко впереди, в самой гуще половцев. Тогда Янь свернул в сторону и с половецким скакуном в поводу, на котором отяжелевший, словно куль мякины, хан Обовлы склонился к самой гриве коня, выбрался из безумной круговерти. Здесь он увидел, как сначала князь Всеволод, а потом Святослав и Владимир преградили беглецам выход из долины. Лишь не более десятка половцев вырвалось из окружения и умчалось без оглядки в степь.
Короткий бой вспыхнул, как жгут сухой соломы, и сразу угас.
Князья съехались счастливые, весёлые. Поздравляли друг друга с победой, обнимались, целовались.
— Вот это победа! — гремел раскатисто Всеволод, снимая шлем и рукавом шёлковой рубахи, что выбилась из-под кольчуги, вытирая потное лицо. — Я рад за племянника Владимира, он стал настоящим воином. Да и Святослав проявил себя храбрым витязем. Я вижу — княжеские мечи обагрены кровью ворогов! Это славно!
Он обнял юных князей сильными ручищами и прижал их к груди. Те счастливо улыбались.
К ним подъехал Янь. Подтолкнул к Игорю связанного пленника.
— Хан Обовлы, княже. Ехал на Путивльскую землю, чтобы пограбить: взять полон, скотину. Сам сознался… Что делать с ним, княже? Голову снять или выкуп взять?
Князья стояли перед ханом, молча смотрели на его согнутую в почтительном поклоне спину.
— Распрямись! — негромко приказал Игорь. — Ты же хан, а готов ползать, как червяк…
Тот поднялся. Однако подобострастная улыбка не сходила с его лица. В коричневых глазках затаился страх. Тихо спросил:
— Ты казнишь меня, княже?
— Если тебя в бою не зацепила стрела и не коснулся меч, то нет — живи! Твоё счастье, что встретили тебя с пустыми руками, когда только шёл на Русь. Но попадись ты мне с добычей, а руки твои были бы в крови наших людей, то, клянусь небом, я сам снёс бы твою голову! А так — живи! Заплатишь выкуп — отпущу на все четыре стороны!
— Благодарю, княже! — Обовлы поклонился. — Тогда отпусти одного пленённого, моего доверенного, чтобы я мог, не теряя времени, послать домой за деньгами… Во сколько оцениваешь мою голову?
— Думаю, больше ста гривен она не стоит.
— Сто гривен! — воскликнул поражённый хан. — Да весь мой род, если его ободрать, как липу, столько не наскребёт! Лучше руби голову!
Почувствовав себя в относительной безопасности, поняв, что смерть обошла его стороной, он осмелел и начал торговаться.
Но Игорь сурово отрезал:
— Знаю, что ты голодранец! И сто гривен для тебя слишком много. Но пятьдесят найдёшь! Это моё последнее слово!.. А доверенного можешь послать хоть сегодня…
Мать рвалась домой, на Сейм, и Ждан, только что прибыв с Поля в Киев, снова начал готовиться в дорогу. Теперь он стал богатеем: имел шесть половецких коней. Трёх оседлал для матери, Любавы и для себя, а на других нагрузил много всякого добра, на которое Славута и Самуил не поскупились жита и пшеницы, чтоб осенью было чем засеять нивку, ножей, серпов, сошников, топоров, сухарей, солонины.
Выступили в субботу, с восходом солнца. Ждан ехал домой со страхом. Боялся, что от их жилища ничего не осталось, кроме пепелища поросшего бурьяном, но ещё большее опасение вызывала возможность встречи с князем Игорем. Как-то он его встретит?
Мало ли что выпустил из темницы. Выпустил вопреки своему желанию, по просьбе княгини. А сам? Не схватит ли снова, не запрячет ли в ещё более мрачную клеть в Путивле?
Ни матери, ни Любаве об этих сомнениях не говорил. Зачем тревожить их сердца? Им, бедолагам, и так нелегко. Дорога трудная, непривычная верховая езда вконец измучила женщин. Любава-то молодая, выдюжит, а мать старенькая, едва в седле держится.
За дневной переход до Вербовки, оставив в стороне Путивль, Ждан свернул с дороги, облюбовал тихую долину с небольшим журчащим ручейком и свежей зелёной травой, отпустил поводья.
— Отдохнём здесь.
Мать наклонилась к луке седла, бессильно сползла с коня и сразу легла на постеленную Жданом кошму. Любава присела возле неё, сняла платок, рукавом вытерла пот с лица.
— Может водицы принести, мамочка?
— Принеси, доченька.
Тяжёлая дорога их сблизила. Не было ещё у них ни общего жилища, ни общего добра, что часто разъединяют не только невестку со свекровью, но и мать с дочкой. У них была только общая любовь к Ждану и желание видеть его счастливым. А такая любовь, если к ней не примешается слепая ревность, быстро сближает женщин — старую и молодую.
Пока Ждан стреноживал коней, Любава принесла из ручья холодной воды, нарезала хлеба и сала.
— Ешьте, мамочка, пейте. А неволю половецкую не вспоминайте.
Подошёл Ждан, присел возле них.
Мать приподнялась на руке, съела кусочек хлеба с салом, запила водой. На её утомлённом, осунувшемся лице появилось подобие горькой улыбки.
— Спасибо, доченька… А неволю до смерти не забыть, нет на свете ничего тяжелее, чем неволя на чужбине да у лютых ворогов, разве что смерть, голод или хвороба неизлечимая…
У Ждана от этих слов сжалось сердце. Ему, молодому, сильному было тяжело. А каково же ей? Потерять мужа, детей, кров…
Ну, теперь он никому не позволит обидеть мать. Построит хатку возле Сейма, вспашет кусок земли и засеет житом-пшеницей, разведёт скотину, птицу — и заживут они втроём тихо и любо…
Он жевал чёрствый хлеб с салом, а мечты уносили его в будущее, и оно казалось ему ясным и счастливым. Только бы всё сбылось!
Из раздумий его вывел приглушенный крик Любавы. Он поднял голову и глянул в ту сторону, куда указывали расширенные от ужаса глаза девушки. Там, на горе, где проходила дорога, на фоне синего неба темнели фигуры нескольких всадников.
— Половцы! — помертвелыми губами прошептала Любава.
Ждан вскочил на ноги, приложил руку козырьком над глазами. Нет, на половцев не похожи. Красные щиты за спинами, мечи на боку. Свои! Северяне!
Всадники тоже заметили их и начали спускаться в долину.
— Не бойтесь, это наши люди! — успокаивал женщин Ждан, хотя у самого сердце билось тревожно. Ведь он хорошо знал, что каждая встреча с незнакомыми людьми таила в себе опасность.
Незнакомцы быстро приближались. Ждан встрепенулся: впереди ехал Янь!
Янь тоже удивился не меньше.
— Ждан! Вот не думал! Откуда ты тут взялся?
— А ты?
— Ну, мы с князем Игорем малость потрепали половцев в степи и возвращаемся домой, — не без гордости ответил Янь. — Я сам своими руками хана Обовлы взял в полон!
— Вот как! Выходит, и князь Игорь ходил в поход?
— Ходил. С князьями Всеволодом, Святославом и Владимиром… А почему это тебя так удивляет?
— Да потому, что я тоже из похода. Был аж на Самаре с князьями…
Ему хотелось спросить, почему Игорь не присоединился к Святославу и Рюрику, но вовремя прикусил язык. Не его это дело. Пусть князья сами выясняют свои отношения. Его дело — молчать и ни единым словом не обмолвиться, что он полонил самого хана Кобяка.
— О! — воскликнул Янь. — Ты должен рассказать про тот поход князю! Вот и он сам сюда едет…
Из-за горы показалось войско. Стяг за стягом спускались в долину к ручью. Там воины поили коней и пускали их пастись.
Подъехали князья Игорь и Владимир.
Ждан смиренно поклонился.
Игорь окинул его быстрым взглядом, удивлённо поднял брови.
— Ты?
— Я, княже.
— А кто эти женщины? С тобою?
— Старшая — моя мать, которую я выручил из половецкой неволи, а младшая — это Любава… Из Глебова… Та самая девушка…
— А-а, — как-то неопределённо произнёс князь, будто не мог уразуметь, какое имеет отношение она к тому, что случилось в Глебове, хотя по его лицу было видно, он всё сразу вспомнил: и ссору с Владимиром Переяславским, и резню в Глебове, и дальнейшую историю со своим конюшим. Вспомнил и насупился.
Хитрый и наблюдательный Янь понял, почему наступила заминка в разговоре и поспешил на помощь:
— Ждан только что с Самары, с Орели, княже, ходил с князьями в поход на приднепровских половцев…
В глазах Игоря вспыхнула заинтересованность.
— Вот как! С чем же князья вернулись?
В душе Ждан поблагодарил Яня. Он облегчённо вздохнул и начал рассказывать про битвы на Орели, про победу и пленение Кобяка, многих ханов и значительной части войска.
Сначала по лицу Игоря промелькнула тень досады. Видимо, эта весть немало уязвила его. Теперь скромная победа за Мерлом над ханом Обовлы в сравнении с победой Святослава и Рюрика показалась ещё скромнее.
Однако он постарался прогнать эту неприятную мысль… Как бы там ни было, а всё войско Обовлы в полоне, вместе со своим ханом, и главное, половцам не удалось разорить и погубить северские села и хутора.
Когда Ждан закончил, Игорь гордо сказал:
— Победа князей велика, но мы тоже с победой! Не с пустыми руками домой возвращаемся!
— Я знаю, Янь уже успел поведать о твоей победе… Я поздравляю тебя, княже, и рад за всю нашу северщину, что на этот раз, благодаря твоей, княже, мудрости и храбрости, а также благодаря другим северским князьям и воинам, её миновала злая беда, — с чувством произнёс Ждан.
К Игорю вернулось хорошее настроение.
— Что же теперь собираешься делать? Куда путь держишь? Может, вернёшься ко мне? Мне всегда нужны смелые и испытанные люди.
Ждан мгновенно оценил великодушие князя. Это — прощение, и значило оно для него немало. Но глянув на сгорбленную фигуру матери и удручённый вид Любавы, ответил уклончиво:
— Княже, я благодарен тебе за доброту твою и при первой же возможности стану в ряды твоего войска. Но сейчас я не один. Мать рвётся в Вербовку… Неведомо, остался ли там кто после половецкого погрома… Но она хочет поселиться только там…
— Там есть люди, хотя и мало, — вмешался в разговор княжич Владимир. — Идите, селитесь! Я дозволяю… Это моя волость… И мне нужны поселенцы.
— Разумеется, идите селиться, — согласился Игорь, — земли вдоль Сейма обезлюдели, и нужно много сил, чтобы они стали снова обжитыми и богатыми…
На следующий день, когда солнце стояло почти над головой, путники переправились вброд через Сейм, поднялись на гору и остановились передохнуть.
Ждан одним взглядом окинул всю широкую долину, где когда-то стояло большое и красивое село. Вокруг такие знакомые с детства родные места! Поодаль за селом тёмный бор, куда летом и осенью он бегал собирать ягоды и грибы, а зимой ездил с отцом за дровами. Вот впереди узкий спуск с обрывистыми стенами, где в норах гнездились чернокрылые стрижи; на равнине раскинулись поля, теперь запущенные, поросшие бурьяном, вдоль берега реки — левады. И всюду вербы, вербы — ветвистые, густые, зелено-седоватые. Неспроста село назвали Вербовкой…
Ждан узнавал родное село и не мог узнать. Что же от него, бедного, осталось? Из земли торчали черные обугленные сохи[59]. Где когда-то стояли хаты, повети, риги, там теперь виднелись только груды золы, поросшие бурьяном огороды тоже позарастали, превратились в пустыри. И только кое-где под соломенными и камышовыми кровлями темнели маленькие, как грибы, клетушки, сооружённые наспех и неумело — лишь бы зиму перезимовать.
Он отыскал свой огород, левадой спускающийся к самому Сейму, и сам себе не поверил: на месте их хаты теперь стояла клетушка и над нею из обмазанной жёлтой глиной трубы вился в небо сизоватый дымок. За воротами опускал свой длинный нос колодезный журавль, а возле него белела мужская фигура…
Кто же там такие? Свои или чужие?
Ждан вдруг почувствовал, как онемели ноги. Хотел ударить под бока коня и не смог. Радость и тревога стиснули грудь. Глаза затуманились слезами.
— Мама, там у нас кто-то живёт! — воскликнул хрипло.
Мать тоже сквозь слезы мало что видела вдали.
— Кто это, сынок?
— Не знаю… Едем поскорей!
Они спустились с горы, миновали одну запустелую улицу, вторую и, охваченные надеждой и страхом, подъехали к своему родному двору. Вот перед ними чудом уцелевшие от пожара старые, сплетённые из лозы ворота. За воротами, возле поленницы дров, застыл с высоко поднятым топором мужчина в белой полотняной рубахе. Глаза его округлились от удивления и страха, а губы шепчут:
— Свят, свят, свят!.. Сгинь, пропади, нечистая сила! Чур тебя, чур!
Ждан мигом слетел с коня, кинулся к нему:
— Иван! Братик! Живой?!
Тот ошалел, опустил руки, изменился в лице. Ждана явно не узнавал.
— Кто ты?
— Да Ждан я, Ждан! И мать со мной! Из полона вернулась… А это Любава.
Во двор вступила мать. Вскрикнула глухо, схватилась за сердце, согнулась… Последние силы, что поддерживали её в пути к родному порогу, покинули её.
И тут у Ивана будто пелена с глаз спала. Откинул в сторону топор, рванулся навстречу.
— Ма-а-ма-а!
Она прильнула к нему, зарыдала. И он целовал её мокрые щеки, грубой жёсткой рукой гладил спутанные седеющие косы и шептал лишь одно слово:
— Мама, мама!
Ждан обнял их обоих. Неповоротливый, угловатый Иван кивнул ему всклокоченной головой, прижался плечом к его плечу, и так втроём стояли они: то плакали, то что-то говорили, хотя ни одно слово не доходило до их сознания, то замирали от счастья и боли.
За это время Любава ввела на подворье коней, а из клетушки на крик вышла чернявая молодица с младенцем на руках. За подол её юбки держался чумазый, с черными вихрами мальчонка, исподлобья поглядывал на незнакомых людей.
Иван опомнился первым.
— Мама, Ждан, вот мои… Это Варя… То есть Варвара… И детки — Жданко и Настуня…
Мать обняла невестку, поцеловала детей.
— Родненькие мои! Я такая счастливая!..
И она снова заплакала.
Варя начала её утешать:
— Не плачьте! Вы уже дома… Живите у нас… А Ждан поселится рядом… Не плачьте! Идёмте до хаты — пообедаете да и отдохнёте с дороги… Пойдёмте!
Сама, тоже плача, взяла свекровь за руку и, бережно поддерживая, повела в жилище. Любава пошла за ними.
А братья поспешили к коням. Напоили, стреножили и пустили на леваду пастись. Потом остановились на меже под старой развесистой грушей, усеянной мелкими жёлто-коричневыми плодами. Ждан сорвал одну грушку, кинул в рот.
— Какая вкусная!.. Не раз в неволе снилась мне наша груша. Не хата, не двор, а груша на меже с Лебедями, на которую мы детьми, помнишь, взбирались, как белки, и прятались там от отцовской взбучки… А просыпаясь думал: вернусь когда-нибудь домой, так поставлю под нею хату…
— Вот и ставь на лебедевском огороде, — сказал Иван, приглаживая растрёпанные волосы. — Из их рода никого не осталось… А мы гуртом поможем — я, мать, твоя жена…
Ждан усмехнулся.
— Ты про Любаву? Она не жена мне. Но весною мы поженимся…
— Жена или не жена — всё одно поможет.
— Поможет, — согласился Ждан. — Дня два отдохнём и начну из леса стволы возить. Чтобы к осени клетушку поставить.
— Не клетушку, а хату, — возразил Иван. — Хватит того, что у меня клетушка. Теперь тесно… Но нас было только двое — Варя да я. А ты не один — гуртом и поставим.
Они долго стояли в тени под грушей, вели тихий разговор, рассуждали, как выгоднее продать трёх коней Ждана и купить за них скотину, свиней, птицу, как возводить хату. Разговаривали бы и дальше, до самого вечера, но Варя позвала:
— Хватит вам, говоруны! Обедать пора!