Искусство, которое я практикую, – единственное подлинное обличье волшебства.

Хэмишу потребовались годы, чтобы сознательно сформулировать это, хотя он, пожалуй, подозревал это еще в детстве, поглощая фантастические романы и играя в сложную игру, которую предлагал сюжет. Позже, в университете, когда он, студентом, а потом аспирантом, усердно изучал затейливые законы и заклинания науки, что-то во всем этом казалось ему неправильным.

Нет, «неправильным» неподходящее слово. Бесплодным. Или сухим, или мертвенно-бескровным… скорее так, если сопоставлять миры вымысла и веру.

Но однажды, прогуливая биомедицинские исследования, сбежав от них в просторный мир маленького романа, он нашел ключ к своей дилемме – в абзаце, написанном автором книги Томом Роббинсом.

Наука дает человеку то, в чем он нуждается.

Но волшебство дает ему то, чего он хочет.

Сверхупрощение? Конечно. Однако Хэмиш сразу распознал важное различие, которое искал ощупью.

Несмотря на всю свою красоту, честность и успешное улучшение условий жизни человека, наука требует страшную цену – мы должны признать то, что наука говорит нам о Вселенной, нравится нам это или нет. Наука – это стремление к консенсусу, это коллективная работа и уважительные споры, познание законов природы и использование их. Она требует, чтобы мы часто произносили ненавистное: «Возможно, я ошибался».

С другой стороны, волшебство – это то, что происходит, когда мы убедим себя в его существовании, хотя его не существует. Субъективная Истина, побеждающая объективный факт. Воля, торжествующая над всем прочим. Неудивительно, что даже после того как рог изобилия науки наделил нас богатством и знаниями, волшебство по-прежнему более популярно, глубже укоренилось в человеческих сердцах.

Как это ни называй: вера, самообман, фантазия или откровенная ложь, – Хэмиш узнавал величайший талант вида, призвание, свойственное всем культурам и племенам, объявляющееся гораздо чаще и в большем количестве племен, чем бесстрастный разум! Соедините его с горячим желанием, и это сочетание проведет вас через труднейшие времена, даже через полосы крайнего отчаяния.

Вот что давали Хэмишу лучшие истории, сочиненные искусными рассказчиками. Ненадолго он начинал верить, что может жить в другом мире, подчиняющемся другим правилам. Лучшим, чем сухие точные ритмы мира этого.

Вскоре после того как его хозяева открыли клетку, головоногое медленно и осторожно вышло из своего жилища. Два из ее восьми щупалец исследовали край, а сама Тарсус между тем подняла большую круглую голову и позволила одному глазу, в котором горел хищный интеллект, осмотреть остальную часть бассейна. На песчаном дне камни и водоросли. Тарсус быстро проследила за движением нескольких рыб, мелькнувших над ее головой. Но они были слишком проворны, чтобы она пробовала их схватить. А медленных и неосторожных она давно съела.

Не видя никаких опасностей или возможностей, Тарсус, выбросив воду из своего сифона, толкнулась в сторону единственного предмета, представлявшего интерес: изготовленного человеком ящика с двумя крышками наверху.

Когда ее выпускают, это значит, что ей нужно выполнить задание – задание, которое Тарсус уже много раз выполняла.

Нет, конечно, наука бывает полезна. Хэмиш знал, что и сейчас в лабораториях идет большая работа: ученые изучают природу, раскрывают ее новые тайны. Исследования – часто благородное дело, он по-прежнему так считает, хотя в них нередко вкрадываются ошибки.

Однако еще в университете Хэмиш каждый вечер слышал зов своего старомодного лэптопа и образов, живших в нем. В его голове возникали драматические коллизии. Они бросали вызов ежедневным занятиям и скучной лабораторной работе. И большая часть сюжетов, стекавших с его пальцев, вращалась вокруг одной центральной тревоги.

Да, эксперимент увлекательный. Новый прибор кажется замечательным. Он может способствовать прогрессу и многим облегчит жизнь.

Но что, если дела будут развиваться ужасно, катастрофически неправильно?

Предположим, на этот раз мы зайдем слишком далеко?

И он представлял себе, как новый тип плесени вырывается из чашек Петри, пожирает вопящих сотрудников, потом выплескивается наружу, чтобы поглотить весь город. У некоторых новых перспективных лекарств могут впоследствии обнаружиться ужасные побочные действия, из-за которых ваши близкие превратятся в наводящих ужас незнакомцев. Мысленно он видел роботов с отказавшими программами защиты и предохранителями: вот начинают бойню, а потом пускают своих бывших хозяев-людей на запасные части. Очередная древняя могила, раскопанная наивными археологами, выпускает на волю ядовитые споры или призраков. Новое средство контроля над рождаемостью, напротив, высвобождает Детей Ночи, которым в их неистовстве и ярости помогают абортированные зародыши. Или желающие добра защитники окружающей среды выводят из строя всю промышленность и тем самым погружают человечество в новый каменный век. Он воображал, как новейшие аппараты СЕТИ в своих поисках внеземного разума подхватывают коварные компьютерные вирусы и те гипнотизируют человечество, приводя его к рабству. Конечно, все это мрачные картины, но тем легче и забавнее их писать!

И, конечно, всегда есть главный герой, который – голосом самого Хэмиша – начинает каждую книгу, грозя пальцем и предостерегая от надвигающейся Большой Ошибки. А сам этот главный герой потом может сказать: «Я вас предупреждал!»

Выбрасывая толчками струю воды из сифона, Тарсус добралась до ящика и повисла над ним, а потом, пустив в ход все восемь ног, ощупала полированную деревянную поверхность. Приблизив вначале один глаз, потом второй, она осматривала новые украшения на крышках с засовами.

Она знала, что ей позволят открыть всего одно отделение. Как только она выберет, какую крышку открыть, вторая закроется. Но это не важно. Награду – сочного краба – она получает всегда, какую бы дверь ни избрала. И тем не менее она никогда не выбирала наобум.

Приблизились лица – лица людей, которые через стекло смотрели с обсервационной площадки. Их глаза – единственное, что придавало им сходство с осьминогами, – следили за каждым ее движением. У Тарсус возникло ощущение, что ее выбор важен для них. И поэтому она послушно изучала картинки на каждой крышке – и визуально, и прикосновением щупалец.

Когда он начал преуспевать на своем поприще – книги, фильмы, яркие видеопогружения, – ревнивые соперники и критики подняли шум. Он вольно обращается с научными фактами, говорили они. Его исследования сводятся к тому, что он собирает научный жаргон, чтобы его сюжеты казались правдивыми.

Хуже того (утверждали критики), Хэмиш Брукман игнорирует все современные предохранители и меры ответственности, созданные людьми, чтобы предотвратить именно те ошибки, какие он описывает в своих произведениях. Один обозреватель даже утверждал, что нашел нечто более глубинное – все катастрофы и несчастья, описанные Хэмишем, возникали из-за того, что его высокомерный злодей ученый настаивал на сохранении тайны. Без этой составляющей большую часть сценариев катастроф в его рассказах мудрые головы исправили бы. Не хочет ли Хэмиш сказать, что правильнее совершать смелые поступки в темноте? Старым добрым волшебным образом?

Возможно, все его предостережения потеряли бы смысл, если бы мир становился более, а не менее открытым?

Вначале такие толки обижали его, но со временем Хэмиш научился не обращать внимания на критиков, даже на тех, кто называл его предателем науки. Достиг он этого очень просто: вставлял критиков в следующую книгу, едва замаскировав имена, так что их легко было расшифровать. Такого удовлетворения ему хватало. Как ни смешно, это позволяло ему оставаться вежливым и любезным почти со всеми в реальном мире.

Тарсус не нашла смысла ни в одном из символов.

В тех редких случаях, когда она узнавала один или оба символа, это были фигуры, похожие на знакомые ей вещи. Рыба, или простой осьминог, или изображение человека. Гораздо чаще среди них встречался примитивнейший символизм – фигуры чистого, однородного, статичного цвета, из тех, что больше нравятся людям… тех, что так отличаются от тонких оттенков и теней, которые быстрее мысли рябью пробегают под светочувствительной кожей каждого головоногого и позволяют Тарсус сливаться почти с любым фоном.

Эти символы, как всегда, лежали тусклые и не вдохновляли. Но на этот раз один из них был необычным. Вытянутые черты дышащего воздухом существа с конечностями для передвижения по суше.

Но это не был человек.

Итак, на некоторое время, особенно на годы, проведенные с Кэролайн, Хэмиш обрел счастье, создавая один космос за другим: здесь он бог, здесь он определяет наказание амбициозному тщеславию, справедливо оценивает грех гордыни и технического высокомерия.

И разве цивилизация не ценит его как сочинителя рассказов гораздо выше, чем раньше ценила как исследователя?

А кто я такой, чтобы спорить с цивилизацией?

И однако, пока годы шли, пока его голос звучал все громче, а сам Хэмиш становился одним из предводителей поднимающегося Движения отречения, он начал испытывать необычную тоску, похожую на сожаление.

Так, сделав полный круг, он вернулся к тому, что старался выбросить из головы. К посланию существ-чужаков, живущих в виртуальном пространстве Гаванского артефакта.

«Никто не выживает, – заверяли они. – Органические существа, живущие на хрупкой, тонкой поверхности планет, подверженные неисчислимым опасностям сверху, снизу и со всех сторон. Такой тип жизни слишком хрупок и не защищен от бесчисленных ошибок и неверных шагов. Молодые планеты вроде вашей Земли, хороши для выращивания новых разумных рас. Но затем вы должны перейти на более высокие уровни существования, пока не стало слишком поздно».

Это поставило Хэмиша в затруднительное положение. Малая часть его существа чувствовала, что оправдана опустошающим сообщением чужаков. Та часть, которая всегда считала цивилизацию – и ее напыщенную, самоуверенную ярость – тщетой. Та, которая всегда знала, насколько неадекватны люди. Вид, изначально обреченный – Богом, судьбой или собственной дурной природой – на исчезновение.

А сейчас? После того как стало известно, что все другие цивилизованные расы совершают те же пагубные ошибки из длинного перечня? Казалось, это только подтверждает вывод. Ни одно событие не давало такой энергии Движению отречения, как это. Новообращенные и доноры стекались к Пророку и присоединялись к Движению. Несомненно, привлеченные рекламным выступлением чужаков.

«Чужаки не сказали, что гибнут все виды… – говорил в своей проповеди Тенскватава. – Они утверждают только, что такие виды перестают выделяться как амбициозные, высокотехнологические цивилизации.

А значит, выход есть, – продолжал Пророк. – Есть возможность избежать многих ошибок и неверных ходов, описанных чужаками. Возможность победить в игре!

Другие – возможно, очень многие – предпочли отойти от края пропасти высоких технологий. Они решили не ходить по минному полю, по зыбучим пескам, чтобы избегнуть самоуничтожения самыми простыми из возможных средств.

Они возвращаются к прежним, более мудрым обычаям.

И перестают двигаться вперед».

Тарсус обдумывала сочетание цветов. Один символ симметричный, с острыми выступами, как морская звезда. Цвета и текстура, однако, необычны и находятся в острой синестезии. Они намекают на вкус моллюска с марганцовыми вкраплениями в раковине.

Второй символ, внешне более округлый, напоминал (на взгляд Тарсус) медузу. Но, поглаживая символ щупальцами, Тарсус ощущала шероховатые бугорки, которые пахли временем… огромным временем, сжатым и затхлым.

Равнодушная к обоим фигурам, Тарсус знала, что за ограниченное время должна сделать выбор, показать, какой символ ей нравится больше, иначе крышки не откроются. Поэтому она щупала бумажное покрытие, смотрела на рисунки, с помощью клюва брала образцы, гладила их «языком» и гадала, что скрывается под древесиной и водонепроницаемой пастой…

…и делала выбор.

Возбужденный гул оторвал Хэмиша от размышлений и вернул в настоящее. Большинство зрителей в Центре Дельфийского осьминога склонились к обсервационному окну, отделявшему их от большого аквариума, в котором знаменитый осьминог-пророк сделал свой выбор, открыв одну из двух дверей, представляющих альтернативные варианты возможного будущего.

Добравшись до содержимого, Тарсус с наслаждением рвала на куски краба, не обращая внимания на его щелкающие клешни. Доктор Нолан, хранитель Тарсус, явно довольный, объявил итоговое пророчество:

– Тарсус сказала свое слово. Основываясь на этом выборе, наш инвесторский кооператив купил десять тысяч акций на Чикагской бирже предсказаний, поставив на то, что Международная комиссия по контактам еще по меньшей мере неделю будет в тупике и не даст никаких рекомендаций, как поступить с артефактом чужаков.

Принимая во внимание, что из двенадцати предсказаний, сделанных Тарсус, десять оправдались – это намного превышает среднестатистические показатели, – мы ожидаем, что остальные инвесторы последуют нашему примеру. А сейчас, если вы пройдете за мной в приемную, вам будут предложены прохладительные напитки, а я отвечу на ваши вопросы.

Хэмиш отстал; его раздражала толпа, окружавшая доктора Нолана. Предполагалось, что это его утро с Тарсус. Но его просьбу о частной встрече с восьмирукой пророчицей отклонили, чтобы хранитель смог задать осьминогу очередной глупый вопрос о Гаванском артефакте.

Раньше они не посмели бы так обойтись со знаменитым Хэмишем Брукманом. Еще каких-то две недели назад.

В конце концов кому какое дело до шумной группы ученых и политиков, спорящих в Виргинии из-за своего отчета? Какое значение может иметь какое бы то ни было политическое заявление, когда мир по спирали погружается в беспорядок, смятение и отчаяние?

Хэмиш направил запрос на встречу с Тарсус несколько месяцев назад, прежде чем хоть кто-то узнал о существовании эрзац-чужаков. Тогда главным предметом его поисков был Баскская Химера, маленький сын Агурне Арришаки Бидарте. А сейчас этот поиск казался вторичным, даже несущественным.

Сегодня он собирался задать Тарсус совсем другой вопрос. Более своевременный и даже более личный.

А если Тенскватава рассердится?

Ну и что? Пусть попробует поискать неандертальского мальчика без моей помощи!

Хэмиш все еще чувствовал, что уязвлен щелчком, который получил на собрании элиты в Швейцарии: лидер Движения отречения не подпустил его к главному событию: совещанию по поводу величайшего сокровища Руперта Глокус-Вортингтона – хрустального черепа, который когда-то мог быть посланцем из космоса. Хэмиш ни о чем бы не узнал, если бы не вмешательство загадочной третьей стороны. С того вечера он начал чувствовать, что его преданность поколеблена. Не вера в Отречение – эта вера по-прежнему была крепка, – но он не был готов предоставить принятие всех решений одному лидеру.

Лидеру, который заключает союз с верхушкой триллионеров.

Ну что ж, – возразила часть его сознания, выступающая в роли адвоката дьявола. – Может ли какая-то другая группа осуществить отречение? При демократии этого не произойдет. По крайней мере у трилли есть опыт управления большими предприятиями и принятия теневых решений. История свидетельствует, что лишь олигархия может обуздать гонку технологий. И конференция в Швейцарии выявила один ободряющий аспект. Элита показала всем этим марионеткам-ученым, что может править по принципу noblesse oblige – она относится к своим обязанностям серьезно.

Да и какой у нас выбор?

Человечество может выжить, только отвергнув предлагаемый чужаками путь. Вернувшись к своим корням. К социальным моделям, служившим руководствами для всех цивилизаций, кроме этой.

И все же…

…его собственная роль и значение с каждым днем как будто уменьшаются. Даже когда Пророк просит его совета, это звучит небрежно, как бы ради приличия. И Хэмиш начинал понимать кое-что горше правды.

Он не хочет становиться очередным ученым-лакеем при новой олигархии.

Хэмиш погладил маленький, не больше костяшки пальца, запечатанный контейнер в кармане пиджака. В контейнере одна контактная линза. Если поставить ее на место, она может связать его с загадочным незнакомцем, который провел Хэмиша по коридорам и залам просторного поместья Руперта Глокус-Вортингтона, провел по тайному ходу, чтобы Хэмиш стал свидетелем того, как действуют Новые Хозяева. Чтобы он своими глазами увидел, как Руперт и равные ему сталкиваются с неожиданным. И этот миг изменил его.

В их тупом удивлении он не увидел черт мудрых руководителей. Он увидел не Платоновых царей-философов, но ошеломленных невежд, цепляющихся за предрассудки и способных, как и все прочие, на серьезные ошибки.

В таком случае разве они больше меня подготовлены к тому, чтобы выбирать путь человечества?

Прежде чем Хэмиш смог продолжить эти рассуждения, что-то разорвало цепь его мыслей. Заговорил Ригглз, его маленький помощник в серьге.

«Хэмиш, что-то произошло.

Это связано с Роджером Бетсби. Вы просили информировать о любых существенных новостях».

Хэмиш мигнул.

Бетсби? А, да. Дело Стронга. Тогда казалось, что это такое срочное и важное дело – спасти дурака сенатора США от саморазоблачения перед общественностью. Теперь Хэмиш подумал, что связи с общественностью – пиар – могут означать и «перед Артефактом». Конечно, сенатор Стронг все еще может быть полезен при формулировании политики новой эры. Но первое, о чем подумал Хэмиш, – это о возможности снова встретиться с немезидой сенатора. Снова сразиться с острым умом доктора.

Что сейчас делает Бетсби? Он поймал себя на том, что улыбается в предвкушении, как будто ожидает нового умного хода достойного шахматиста.

Порывшись в кармане пиджака, Хэмиш оттолкнул маленькую контактную линзу и взял другой пакет – побольше и квадратный – и тут же развернул в реал-вирт очках.

«Покажи», – приказал он Ригглзу.

Но хоть он и ожидал чего-то необычного, увиденное повергло его в оцепенение и шок.

ПОСМЕРТНАЯ ИСПОВЕДЬ ОТРАВИТЕЛЯ

Если вы это видите, значит, я мертв, или пропал, или мой мозг так изменен, что я не могу ежедневно отправлять сложный код, запрещающий опубликование этого моего послания миру.

Меня зовут Роджер Бетсби. Я работаю… работал… врачом в одной из коммун района Обновленный Детройт. Здесь мигните, и мой гомункул покажет вам, кто я и что защищал. Но ручаюсь, вас больше интересует мое предсмертное обвинение.

Вначале признание. Двенадцатого октября прошлого года, выдав себя за официанта, обслуживающего ленч в Первом американском клубе, я подлил некое вещество в напиток, который выпил сенатор Грэндалл Стронг. Среди ЭТИХ линков есть видеозапись, как я это делаю. Имеется также нарезка повторов многих новостных передач с трансляцией последующей речи сенатора, которую он начал в своей обычной, нормальной манере, мягко, спокойно, но потом тон и громкость начали повышаться, когда сенатор принялся за долгий перечень жалоб и поводов для недовольства.

Со все возрастающим пылом сенатор обвинил нынешний конгресс США в отказе от финансирования Второго репарационного акта. Он выразил свое презрение действующей президентской администрации за предоставление большего контроля над загрязнением окружающей среды агентству ЮНИПА. С канадцев он содрал кожу за ограничение иммиграции в Новые Земли, а суды распял за сокращение выплат жертвам потепления по их иску против заговора Отрицателей.

Вскоре, как обычно, он перешел от врагов социальных, легальных или политических к тем, кого провозгласил истинными злодеями, – всем «боготворцам», которые используют технический прогресс и науку, чтобы присвоить власть Господа.

Миллионы зрителей были свидетелями того, как эта речь приближалась к мощному, бурному финалу. Только на этот раз просто финалом дело не ограничилось – речь вышла из-под контроля. Вместо того чтобы поддерживать высокий, но контролируемый уровень праведного гнева вплоть до самого громового финала, она превратилась в канонаду, расистскую, грязную и непристойную даже для Грэндалла Стронга.

Вот здесь, в записи длиной примерно восемь минут, можно видеть, как сенатора охватывает изумление, он облизывает губы и потом крепко сжимает их. И одновременно начинает жестикулировать драматичнее обычного и колотить кулаком по кафедре. Обратите внимание, что его голос становится все громче, жалобы все цветистее, а брань – злее и крепче. Но за всем этим вы почувствуете изумление, тревогу и что-то еще… растущее ощущение лихорадочной потребности.

Его обычные громкие речи начинаются с жалоб на современную политику, затем переходят к проклятиям в адрес современности и технического «прогресса», а завершается все призывом передать упомянутые проблемы в руки лучших, более мудрых людей. Однако на сей раз такая гладкая последовательность, переход от рассудительной интонации к яростным обвинениям, казалась неуместной.

Видите? Очевидно, он понимает: что-то не так, – но не заканчивает речь и не просит о помощи. Он устремляется вперед. Повышает ставки. Удваивает и утраивает их. Все больше ярится… потом беснуется… потом близок к апоплексии!

Вы уже догадываетесь, что я очень низкого мнения об этом политике. Я считаю его ограниченным демагогом худшего порядка. Так получилось, что мне не нравятся его взгляды по целому ряду вопросов. Но когда я подливал ему изменяющее сознание вещество, моей целью не была компрометация Движения отречения. Я считаю, что сторонники этого Движения ошибаются, но у них есть законное право разумно спорить с остальными. Возможно, они отчасти даже правы в своих предсказаниях судьбы человечества. Кто знает?

Нет, в тот день я провел медицинский эксперимент. Если бы сенатор Стронг не страдал от диагностируемой душевной болезни, то препарат, который я дал ему – совершенно законное лекарственное средство, – не оказал бы на него никакого действия. Он произнес бы свою обычную, излишне драматичную и нелогично полемическую речь без всяких дурных последствий.

Так почему же это средство так на него подействовало – вызвало фейерверк ярости, заставило выкрикивать злобные оскорбления и множество расистских замечаний?

Вернемся к той минуте, когда у сенатора на лице впервые появилось изумление. Видите? Я прилагаю анализ тона голоса. А теперь добавляю график роста напряжения. Сравните их с графиками и таблицами, сделанными во время аналогичных речей почти в том же месте, когда он начинает свое первое большое полемическое крещендо. В первый раз драматически бьет по кафедре.

В других речах анализ данных касательно логических ударений в речи и интонации показывает, что с этого момента сенатор начинает ощущать острое наслаждение. Да, это обычно для обожающих наигрыш экстравертов. Но заметьте, что в речи 12 октября нет этого неожиданного прилива радости. Отсюда изумление на его лице. Очевидно, он ожидал, что получит обычную встряску, разоблачая врагов.

Но когда этого не произошло, чем он ответил? Продолжил речь, с профессиональным мастерством выполняя свою задачу и добиваясь поставленной цели? Или отступил, видя, что что-то идет не так, и заново оценил ситуацию?

Нет. Он не сделал ни того ни другого.

Напротив, мы видим, что сенатор начинает сильнее стучать кулаком. Он стискивает зубы между фразами, он рычит и выкрикивает те слова, которые в других случаях произносил с умеренным, рассчитанным гневом.

Что это – результат действия средства, которое я дал ему? Не оно вызвало его ярость или утрату контроля, оно не сказалось на его логических способностях, не отразилось на его рассудительности.

Оно лишь погасило то биохимическое, гормональное наслаждение, которое он получал от своих праведных обвинений! Только это, и ничего больше.

Теперь мигните, чтобы взглянуть на анэдониум. Это недавнее усовершенствование налтрексона, средства, которое давно применяется для подавления влияния героина и других веществ, вызывающих привыкание. Анэдониум вместе с аккумбенолом блокирует дофаминовые рецепторы только в двух центрах, на которые эти средства точно нацелены. Их постоянно используют в клиниках для наркоманов, таких, где я работаю в Детройте. Следствие их воздействия простое: они прерывают циклическое усиление в случае большей части наркотических пристрастий.

Почти любую привычку можно назвать психофизической зависимостью, или «пристрастием», если повторное следование ей всякий раз подкрепляется в мозгу синхронным синтезом химических веществ, вызывающих наслаждение. Этот основной процесс сам по себе не пагубен: напротив, весьма существен и глубоко гуманен. Основанное на наслаждении подкрепление повторений отчасти отвечает за нашу глубокую привязанность к своим детям, мужьям и женам или за склонность уделять внимание музыке и красоте или хобби. Оно вносит свой вклад в то наслаждение, которое кое-кому приносит молитва. Есть немало хороших, благотворных вещей, к которым мы рады привязаться!

В последнее время специалисты начали рассматривать употребление наркотиков как ограбление этих нормальных физиологических процессов. Героин, экстази и марихуана предлагают короткий путь к механизмам мозга, выполняющим важную эволюционную функцию. Но эта грубая, ударами кувалды, атака на процесс усиления удовольствия редко делает жизнь человека лучше – гораздо чаще разрушает ее.

Теперь мы знаем, что есть и другие способы ограбить эту систему. У некоторых людей гедонистический шаблон получения наслаждения может быть создан путем достижения определенного настроения. Например, циклические потрясения вследствие азартной игры могут стать подлинным пристрастием, и чтобы от него избавиться, нужно приложить не меньше усилий, чем в случае с кокаином или киксом. Аддикты острых ощущений, геймеры с видеоиграми и «волшебники» с Уолл-стрит – у всех этих людей наблюдаются аналогичные процессы. Оказавшись на «американских горках», они не могут остановиться. В легкой степени то же самое мы видим у спортивных болельщиков…

…а есть еще наркоманы гнева. Люди, получающие наслаждение от регулярных приступов праведного негодования и ханжества. Вы знаете таких людей – мы все с ними знакомы. (Каждый нормальный человек, глядя в зеркало, замечал на своем лице эту сыпь.)

На самом деле многие обвинят меня в праведном негодовании, ведь я выступаю против сенатора Стронга! Приглашаю вас в гости. Проследите за моей жизнью и сами решите, укладываются ли моя работа и мои мнения в рамки пристрастия. Может быть.

Но не я здесь главная тема.

Несколько лет назад, когда медицинское сообщество установило, что праведное негодование может быть пристрастием сродни наркомании, я ожидал, что общественность обратит на это внимание. Конечно (думал я), большинство умеренных разумных людей теперь перестанет прислушиваться к этим яростным громовержцам, к этим деятелям, которые сеют с кафедр ненависть к левым и правым, распространяют религиозную или параноидальную манию. Теперь, когда понятна суть процесса, разве это не сделает бессильными тех, кто в гневе отказывается от переговоров, и, напротив, не придаст сил тем, кто ко всему стремится подойти с позиций разума? Тем, кто прислушивается к соседям и старается выработать практические решения проблем.

Тем, кто предпочитает играть ради положительного результата.

Разве этот научно подтвержденный факт не подорвет позиции фанатиков, которые разрушают все переговоры и обсуждения в обществе, рисуя своих противников в понятиях чистого зла и противопоставляя им фарисейское представление о добре? Ведь теперь доказано, что их ярость происходит от вызывающих психофизическую зависимость химических веществ, которые вырабатывает их собственный мозг.

К моему разочарованию, большинство средств массовой информации не обратило внимания на это открытие. Ведь, в конце концов, все эти издания только зарабатывают на расколе «они-против-нас» и на размежевании сторон. Они не видят выгоды в переходе от конфликта к разумным обсуждениям. (Это скучно!)

Я понял: чтобы люди осознали значение этого научного прорыва, должно произойти событие, которое средства массовой информации не смогут игнорировать.

Нужен пример. И я решил такой пример предоставить.

Почему в тот день сенатор Стронг спятил? И не приходил в себя еще несколько дней. Ведь ему не давали средств, изменяющих сознание или действующих на душевное состояние. Он получил лишь средство, подавляющее у наркоманов получаемое ими от наркотика удовольствие. И вот, не получив привычного наслаждения от приступа фарисейского гнева, он превысил уровень злобы в поисках привычного оживления, наслаждения.

А когда ничего не произошло, он еще больше разозлился, как бывает со всеми наркоманами. Он не остановился, чтобы подумать «Может, лучше перестать». Он продолжал все быстрее двигаться к краю в поисках удовлетворения – не задумываясь о последствиях. Он хотел утолить свой зуд, который уже не мог контролировать.

Вот и все. Таков был мой план и мой эксперимент.

То, что он удался, неоспоримо.

Понятно также, что я нарушил закон и кодекс своей профессии. Я применил законное лекарственное средство при правильно диагностированном заболевании… но сделал это неэтичным и нелегальным способом, не поговорив с пациентом и не предупредив его о возможных последствиях. И по всем правилам должен за это отправиться в тюрьму. Конечно, я готов принять свое наказание в традициях Ганди со светлой радостью.

Но дело сделано. Сенатору Стронгу не избежать осуждения за его поведение, ссылаясь на то, что «это ведь был наркотик!» Он выражал личное мнение, и никто не вынуждал его к этому. Он вел себя так потому, что наркоман, а общественное мнение совершенно справедливо осуждает это.

Но самое главное – теперь об этом задумаются миллионы. Теперь они по-другому посмотрят на всех самодовольных фарисействующих наркоманов в своей среде, даже если соглашаются с ними! Все увидят, как эти люди используют свою безжалостную страсть и добавочную силу, чтобы подчинить своему влиянию группы на всех участках политического спектра и превратить споры в джихад, а переговоры – в жестокую войну добра и зла… или зла с добром.

Вы и ваши соседи больше никогда не будете относиться к лихорадочной страсти экстатического гнева по-прежнему. Вы увидите в этом симптомы болезни – почти той же, что курение крэка или опия.

И, может, тогда вы научитесь противостоять шумно негодующим. Вы можете даже рискнуть присоединиться к другим умеренным, рациональным и сочувственным людям, чтобы воспользоваться милосердным даром наших предков. Силой общего спокойного разума. Если это произойдет, я не ропща приму свое наказание. Стану мучеником спокойного взросления.

Если только мой порыв – к драматическому мученичеству – не есть мое собственное лицемерие! Признаю, это возможно. Честный человек должен это признавать.

Да, но если вы это смотрите, я, вероятно, мертв. Поэтому лично я значу теперь еще меньше, чем когда-либо.

Да и вообще речь никогда не шла обо мне. И даже о сенаторе Стронге.

Речь обо всех нас.