Глава I. Крестовые походы рыцарских и монашеских «орденов» на русско-славянские страны с римского запада и одновременные нашествия татарских «орд» на те же страны якобы с монгольского востока в XIII веке нашей эры

Читая русские летописи (при их современном традиционном истолковании) невольно припоминаешь басню Крылова:

Действительно, подумайте сами. Вот я привел вам ряд цитат из русских летописей — Кенигсбергской, Радзивилловской, Лаврентьевской, Суздальской по списку б. Московской Духовной Академии и др., справедливо считаемых за менее подвергшиеся дополнениям и переделкам позднейших редакторов-копиистов. В них мы читаем, в какой день недели и месяца такой-то князь выдал замуж свою дочь, в какой день он умер и где был погребен, или находим совсем незначительные частные заметки о всяких мелочах, а о слоне того времени — о крестовых походах, взволновавших весь тогдашний культурный и некультурный мир — ни единого слова! Самое имя Царь-Град упоминается до захвата его крестоносцами в 1204 году в этих основных летописях только мельком, без всяких комментариев, как будто бы в нем ничего достопримечательного не происходило.

Вот все, что там есть об этой столице восточного мира по Лаврентьевскому, Суздальскому и Троицкому спискам:

«В лето 6630 (1122)... Приде митрополит из Царъграда в Святую Софию именем Никита... и земли трясские бысть (хотя землетрясения в Суздале, где предполагается составление этой летописи, и не бывает)».

И еще:

«В лето 6672 (1164). Иде (Леон, неправильно поставленный в Суздальские епископы) ко исправление (к) Цесарю-Городу и тамо упрен (обличен,) бысть владыкою Феодором и Андрианом Болгаръским перед царем Мануилом».

И затем рассказывается, что когда он при этом начал возражать самому царю, стоявшему над рекою, его ударили в шею царские слуги и едва не утопили в реке.

Мне скажут:

«Хотя эти две записи сделаны уже после того, как в 1099 году крестоносцы взяли палестинский Элькудс, считаемый за Иерусалим и, освободив „гроб господень“, основали там Иерусалимское Королевство, но все же они сделаны до взятия Царь-Града крестоносцами».

Пусть будет так, отвечу я. Возьмем более поздние сообщения. Прежде всего мы находим, что от 1204 года, когда водворились в Царь-граде крестоносцы, и до 1218 года мы ничего не находим о Царь-Граде.

Но вот перед нами 1218 год, всего через 14 лет после того, как крестоносцы взяли Царь-Град и основали там столицу Латинской империи. В это время греческий православный патриарх вместе с греческим царем убежали в Никею, и в Царь-Граде был уже патриарх католический. А запись гласит:

«Того же лета приде епископ Полотьский из Цесаря-града к великому князю Константину Володимировичу ведая его любовь и желание до всего божественного церковного строения, до святых икон и мощей святых и до всего душеполезного пути и принес ему некую часть от страстей Господен, яже нас ради, Владыка Иисус Христос от людей претерпев, пострадал, и мощи святого Логина Мученика сотника, связые его руци обе, и мощи святые Марьи Магдалины, Христолюбивый же князь Константин с радостью великою сотворил празднество светлое о приходе их (к нему) и поставил их у Вознесения в монастыри перед Золотыми воротами».

Далее описывается пространно и само торжество, а о том, что в это самое время в Царь-Граде господствовали «богомерзкие» с православной точки зрения латины — ни слова.

Вот 1211 год по летописи б. Московской Духовной Академии, всего через 7 лет после захвата Царь-Града крестоносцами.

«Пришел Добрыня Ядрейкович из Царъя-Града и привез с собою древо от Гроба Господня, а сам постригся на Хутине у святого Спаса».

Но тут уже прямо несообразно: ведь «гроб христов» и до сих пор показывается всем желающим в Эль-Кудсе, называемом нами Иерусалимом, и никогда не был в Царь-Граде, о взятии которого латинами всего 7 лет тому назад автор как будто даже и не знает.

Затем, в 1261 году греки снова захватывают Царь-Град, и Латинская империя на Балканах рушится. Опять в русских летописях не находим мы ни слова радости об этом или даже упоминания о таком важном для монахов событии. И только через 120 лет имя Царь-Града мы опять встречаем по такому ничтожному случаю:

«В лето 6889 (381). В праздник Воскресенья (в других списках Вознесенья) Господня пришел из Царь-Града на Русь пресвященный Киприян митрополит на свою митрополью на Москву. Князь оке великий Дмитрей Иванович принял его с великой честью...»

А между тем, в тех же самых основных летописях сообщается по разным поводам и об иностранных событиях. Так, под годом 1065, по поводу кометы Галлея (которая по нашему счету явилась не в 1065, а в марте 1066 года) рассказывается, в связи с этим «знаменьем», даже о давно прошедших иностранных событиях. Говорится, например, о том, что при Константине «сыне Леонове Иконоборце» (741-775 году) «в Сурии (Сирии) был трус велик (землетрясение) и из земли, расшедшейся на три поприща, вышла маска, глаголющая человеческим голосом и проповедующая наитие язычника, как и было: напали сарацины на Палестинскую землю».

Таких «знамений» (т.е. предзнаменований) в русских летописях описано много. Так почему же ни одно из них не связано с событиями крестовых походов, которые после 1204 года, когда была основана Латинская империя, должны были казаться православному русскому летописцу величайшим и непосредственным делом самого сатаны?

Единственным выходом из этого исторического столбняка является мысль, что отражением крестовых походов в русских летописях является современное им татарское иго. Как ни кажется неожиданным с первого взгляда такое сопоставление, но оно само собой навязалось мне при чтении основных русских летописей, после того как я убедился астрономической проверкой, что со времени 1111 года они не апокрифы, а составлены по реальным непосредственным записям разных лиц.

Сначала эта мысль мне самому казалась парадоксальной, потому что и я не подвергал ни малейшей критике внушенное всем нам представление, что наша культура не западного латинского, а восточного греческого происхождения. Но чем более я думал об этом предмете, тем более находил фактов в пользу «западничества».

Часть этих фактов я уже привел здесь. Это — латинские названия месяцев календаря у наших летописцев, которые употреблены также и в наших славянских «Четьи-Минея», где в добавок почти половина имен святых носят латинские или славянские имена (Август, Агриппина, Аквилина... Вера, Надежда, Любовь, Владимир, Всеволод, Вячеслав, Роман, Константин и т.д.), а другая половина представляет собою с незапамятных времен латинами же —еврейские и греческие прозвища (Александр, Алексей... Яков, Матвей и т.д.). Отсюда ясно, что и греческие имена могли попасть к нам из латинских же первоисточников, наравне с еврейскими. Ведь исключительно греческих имен, не употребляемых в латинских святцах, не встречается у нас почти ни одного. Скажу более: само название церковь происходит у нас от латинского слова «цирк», а не греческого ее названия «екклесия» хотя это последнее название отразилось (вероятно лишь со времени крестовых походов) даже во французском названии церкви — eglise.

А если мне скажут, что слова Библия и Евангелие у нас греческие, то я отвечу, что и они были еще задолго до нас адоптированы латинами в их ономатику, а потому от латин же могли перейти и к нам, а не непосредственно от греков, как это нам внушили.

Мне скажут также, что Библия была переведена на славянский язык с греческого, доказательством чему служит книга Эсфирь, где в славянском переводе повторены значительные вставки, сделанные греками в первоначальном латинском тексте. Но не вошли ли они сюда уже после того, как московский патриарх Никон (1652-1681) поставил соборно в 1654 году исправить все богослужебные книги по собранным им греческим рукописям? И не могли ли эти поправки войти даже и в староверские книги, так как раскол в России возник по чисто внешним признакам: из-за приказания креститься тремя пальцами вместо прежних двух, и из-за изменения первоначальной орфографии имени Исуса в Иисуса.

И тут же мы опять впадаем в недоумение: если до реформы Никона, т. е. до 1654 года писали Исус, как это употреблено и в суздальской летописи, принадлежавшей Московской духовной академии, то как же в Лаврентьевском и Радзивилловской списках употребляется уже сокращенная после-Никоновская орфография, как будто эти списки составлены уже не ранее конца XVII века?

Припомнив, что только патриарх Никон, этот первый знаток греческого языка и собиратель греческих рукописей в России, установил авторитет греческой науки в русской церкви и ввел греческие церковные порядки, подвергнувши отлучению и ссылке своих противников Аввакума и Неронова, мы приходим к убеждению, что и цитаты Русских Летописей из Библии и Евангелий надо еще подвергнуть тщательному сравнению с до-Никоновскими славянскими текстами, а эти последние с латинскими и греческими переводами Библии и Евангелий. Я же здесь укажу лишь на один очень существенный факт. В славянской церковной Библии есть целая «Третья книга Ездры», которой нет ни по-гречески, ни по-еврейски, а только в латинской Вульгате. А, ведь, отсюда выходит, что наша славянская Библия или целиком, или отчасти переведена была первично с латинского языка, а не с греческого. Во всяком случае влияние латинизма на до-Никоновскую русскую церковь после этого красноречивого факта отвергать нельзя.

Пойдем теперь и далее.

Я уже имел случай указать, что слово «орда» совсем не татарское, а латинское слово ordo, т. е. рыцарский крестоносный орден (координация).

Я указывал также, что и татар, как территориального народа с таким именем, нигде не существует; есть только туркмены, ногайцы, кумыки, карачаевцы, трухмены, ахалтекинцы и т. д.

Производить слово татары от имени «татань», как будто бы называли в V веке китайцы одно из исчезнувших затем монгольских племен в Манчжурии, можно только с отчаяния. Из географических местностей Восточной СССР и на континенте Азии нет ни одной с именем Татань или Татария. За Азией же есть только «Татарский пролив», отделяющий Японское море от Охотского, но и он получил такое название лишь в XIX веке от наших русских моряков, а местное население никогда так его не называло. Тоже самое можно сказать и о татарах, проживающих на месте, где ранее существовало Казанское ханство, а ныне расположена Казанская губерния. И здесь название татары не национального, а русского происхождения, так же как и «немецкая» колония на Нижней Волге. Ведь немцы только в России и называют себя немцами, а настоящее их имя — германцы.

И вот, к удивлению, два единственных пункта, которые и у себя называются «татарскими», находятся только в Болгарии или около нее. И до сих пор там существует на реке Марице с 16-тысячами жителей город Татар-Базарджик, т. е. Базарчик. Да еще недалеко от устья Днестра, близ города Аккермана есть большое болгарское местечко с несколькими тысячами жителей, которое называет себя Татар-Кончак.

Таковы две единственные географические местности, носящие до сих пор и название Татарских, как бы намекая, что сами жителей тех местностей когда-то называли себя татарами, а теперь называют себя уже «Волгарями» (по западноевропейскому произношению Болгарами)[82]. Дунай, к которому они прилегают, не называется более Волгой, но очевидно он когда-то назывался так, потому что допустить, что волгари-болгары и волгари-валахи перекочевали сюда с Русской Волги, называвшейся в средние века совсем не Волгой, а Итилью, значит не считаться ни с какими культурно-географическими условиями.

Много легче допустить, что перекочевало на восток только прежнее имя Дуная — Раздельная река (Фалег по библейски, перешедшее в Валег и затем в Волгу, откуда появились и имена Олег и Ольга; отмечу, что и обе эти мифические личности жили ближе к Болгарскому Дунаю, чем к русской Волге).

И около той же придунайской местности поднимается огромный горный хребет Высокие Татры (Высокие Татары) на границе Галиции, Моравии и Венгрии, с главными вершинами Герлаховка, Ломе-ницкий Верх и Леденицкий Вер, поднимающимися выше 2600 метров над уровнем моря. А южнее их возвышаются еще Нижние Татры (Нижние Татары), называемые также Литовскими Татрами и Зволенскими Альпами, главная вершина которых Думбер поднимается на 2045 метров. Вот единственная Татария на земном шаре.

А в довершение всего из Татарских гор вытекает еще река Гран, по берегам которой и по обоим сторонам этой части Дуная находится графство Гран, где и до нашего времени в городе Гране была резиденция католического примаса (т. е. представителя папы для Венгрии и Славянских стран).

Этот город Гран по местному Остригом (Ostrihom от Istro-Granum) был во время крестовых походов важнейшим городом Венгрии. Пилигримства туда русских князей с Днепра, вследствие отсутствия проторенных дорог по суше, могли происходить легче всего по Припяти и Стыри через Львов и Татарские горы, вследствие чего и вся эта местность могла получить у русских название Татры (Татары) по самому бросающемуся для них, жителей равнин, признаку — ущельям Татрских гор, откуда и выражение: «провалиться в тартарары».

А к югу от них, на Балканском полуострове, мы имеем сверх того единственные два города на земном шаре, одноименные со столицей Золотого Ордена (по старо-русски Золотой Орды) — Сараево, по-турецки Босна-Сарай, главный город Боснии, и просто Сарай, старинный форпост Царь-Града, теперь незначительный городок.

Но я прибавлю еще и нечто большее. Ведь имя Сарай происходит от еврейского слова Сара, т. е. царица, и по-русски вместо Сарай следовало бы читать Царея, т. е. город Царя, иначе Царь-Град. Еще в первом томе я показывал, что и город Тир по-еврейски Цор (или Цур, или Цар), ошибочно относимый в Сирию, есть на самом деле тот же Царь-Град. А теперь мне приходится отметить, что и «Сарай» Золотой Орды надо бы читать в русских летописях: Царея (т. е. Царь-Град) Золотого ордена. Точно также и имя Кесарь, греческое Кай-cap, надо читать раздельно Кай-cap, т.е. святой царь, потому что Кай, иначе Гай, или просто Ай, значит святой, откуда, например, и название храма Мудрости в Царь-Граде Айя-София, и название горы Ай-Петри — Святой Камень — в Крыму и ряд других местностей[83]. Эту же приставку присоединяют и к некоторым царским именам, например Гай Юлий Цезарь, при чем и самое слово Цезарь, как я только что сказал, есть искаженное латинами Кай-Сар — Святой-царь и город Цезарея (первоначально Кай-Сарайя) значит «Святой Царь-Град».

Мы видим, что все ономатические следы приводят нас не на Волгу, а на Дунай, который, очевидно, ранее и назывался у славян Волгой.

Искать этот Сарай — столицу Золотого Ордена, основанного Ба-тю-Ханом (т. е. батюшкой-священником) или Батыем по-старорусски и просто Батюшкой (Папой) по-итальянски, в степи за нынешней Волгой можно было только тому, кто руководился предварительным убеждением, что для бога все возможно! И, все же, не найдя там ничего, пришлось решить, что этот сквозь землю провалившийся Сарай был уничтожен не иначе как в 1502 году крымским (?) ханом Менли-Гиреем, союзником Москвы[84].

И вот, отметив, что и самое татарское иго есть ничто иное, как русское произношение латинского jugum tartaricum, т. е. адское иго, и сообразив, что оно было одновременно с крестовыми походами, и с основанием латинской империи на обломках Византии, и что с греческой и русской православной точки зрения рыцарские ордена должны были действительно казаться адскими ордами (ordines tartarici), я впервые стал сомневаться в том, действительно ли русские летописцы, у которых описаны, как у Крылова в басне, все исторические:

не заметили «слона своего времени» — крестовых походов, с их духовными и светскими рыцарскими орденами, которые в это самое время наседали на ихний же Восток, основывая в славянских землях зависимые от них государства и насаждая католическую культуру?

Ведь в это самое время, в 1202 году (в момент окончания «начальной русской летописи» псевдо-Нестора и начала ее Радзивилловского продолжения) на самом кануне создания Латинской империи на Балканах был основан в Риге епископом Альбертом Буксгевденом рыцарский Орден (или Орда) меченосцев, соединившийся затем в 1237 году с тевтонским орденом, существовавшем до 1561 года.

И около этого же времени Тевтонский орден (по-старорусски «Немецкая орда»), основанный крестоносцами в 1128 году «в освобожденном Иерусалиме», покинул его и водворился в Варшаве и распространился на восток, причем его рыцари были разбиты в 1242 году Александром Невским на Чудском озере.

В «Летописи по списку Лаврентия» сказано об этом: «В лето 6750 (1242 год по нашему счету). Великий князь Ярослав сына своего Андрея в Новгород Великий в помочь Олександрови на немци и победил их в Плесковом (под Псковом) на озере и в полон многих пленил и возвратился Андрей к отцу своему с честью».

А по списку Московской духовной академии: «В лето 6750 (1242). Ходил Алексавдр Ярославич с новгородцы на немцы и бился с ними на Чудьском озере у Воронина Камени и победил Александр и гнал (немцев) по льду 7 верст, секучи (рубя) их».

Вот единственное упоминание в наших основных летописях о столкновении русских князей с рыцарскими орденами, но без употребления названия орды. Разбитый Александром Невским Тевтонский орден в это время уже принял немецкий национальный характер, вел (вместе с Ливонским орденом) в XIII —XIV веках постоянные войны с Литвою, Польшею и Северо-Западной Русью, но после поражения, нанесенного ему поляками и литовцами в Таненнбергской битве (1410 году), влачил жалкое существование, переселившись в Прирейнский край во Франконию, где и существовал вплоть до Наполеона I. Но самым интересным с нашей точки зрения является тут «орден Святого Креста». Через 13 лет после основания Латинской империи рыцари этого ордена стали проникать (с 1217 года) из Южной Франции в Богемию, Моравию, Силезию и Польшу и, вероятно, также и в Юго-Западную Русь. Их командор и благочинные носили на груди золотой мальтийский крест, а потому и сама эта корпорация легко могла получить название «Золотого Ордена», или «Золотой Орды» по старо-русски, хотя ее членов обыкновенно называли рыцарями «Красной Звезды», потому что некомандный состав ее носил на себе лишь крест из красного атласа с шестиугольной красной звездой.

Мы видим, что эта «Золотая Орда» распространилась по Балканским Славянским землям с Запада как раз в то время, когда по русским летописям вторгались в Юго-Западную же Русь татары (1237-1240 гг.) и произошло на нее Батяево (Батыево) нашествие, окончившееся потом переходом к Польше и Литве всего Киевского княжества вплоть до Черного моря.

Историческая наука, как я не раз уже говорил, должна быть прежде всего согласована с физической и географической возможностью сообщаемых в ее первоисточниках событий.

Вот, например, карта Крестовых и «Татарских» походов, составленная по моей просьбе проф. К. Р. Мрочеком. Правая часть ее представляет «татарские походы», вычерченные по «карте Руси от 1054 по 1240 год» из «Учебного Атласа по русской истории», составленного Н.Н. Торнау и изданного в 1916 году. Заподозрить ее в каком-либо «уклонизме» от ортодоксальной науки нельзя, так как она, вместе со всем атласом, была принята тогдашним Министерством Народного Просвещения для преподавания в его учебных заведениях, толстая линия направо внизу, идущая от Татров до Донца и теряющаяся тут, разделившись на две ветви, представляет путь татар под предводительством Бати-хана (Батыя) в 1240-1241 годах.

Скажите, отбросив внушенные вам представления, которые могут быть и тенденциозны, а руководясь одним только здравым смыслом: откуда должен был итти этот военный «татарский» поход? Из Татарских ли (т. е. Татрских) гор — из сильной и многолюдной Венгрии — в безлюдные тогда (как видно и по карте) степи реки Донца, чтоб окончиться тут по причине безлюдья? Или, наоборот: возникнув в пустых степях из этого безлюдья и одновременно даже в двух пунктах около Донца, слиться потом в Переяславце близ Киева, и затем победоносно, взяв могущественные города Киев, Владимир Волынский и Галич — пропасть в Венгрии в Татрах?

И здравый смысл, и география говорят нам, что такой поход, какой тут вычерчен, мог итти только с многолюдного, богатого и культурного запада, на почти безлюдный кочевой восток. А если кто-нибудь скажет, что географ Торнау только начал вычерчивать его с этого пустого пункта, а начался он еще в отдаленных монгольских степях, то я отвечу: тем невозможнее этот поход. Да и не вычерчен он здесь восточнее реки Донца только потому, что для дальнейшего продолжения этой черты на восток, хотя бы до Волги, нет никакой возможности: нигде о том не говорится в истории этого похода.

А вот и еще сюрприз. Битва на Калке, на берегу Азовского моря, говорит нам летописец, была в мае 1223 года, а в Атласе Торнау этот «татарский поход» был в 1224 году и другого не было. Но тут утвердились Генуэзцы, значит, и битва эта была у Татрских крестоносцев с Генуэзскими колонистами. А на чьей стороне были русские?

А то обстоятельство, что ортодоксальные историки XIX века считали, что Батый тут, на Донце, был летом 1240 года, а в Татрах летом 1241, то я отвечу, что лето 1240 года, считаемое по сентябрьскому восточному началу года, и будет летом 1241 года по западно-европейскому Мартовскому началу года. А кроме того, подмен мог быть сделан и тенденциозно, когда захотели заменить татрский крестоносный духовный орден — татарскою ордою[85].

Все это еще более становится ясно, когда вы сопоставите поход Орды Батыя (ордена Бати — Папы) с предшествовавшими походами крестоносцев той же самой эпохи. Взгляните на западную часть той же самой карты Европы, представляющей предшествовавшие Батыю крестоносные пути и, если школьный гипноз не ослепил окончательно ваши глаза, то вы сами скажете, что поход Батыя в 1239 году есть продолжение того же Drang nach Osten, каким вызван и 4-й крестовый поход. Припомните только: в 1238 году был утвержден в Богемии, Силезии, Моравии, Татрах и Польше Папою Григорием могущественный духовный орден «Носителей креста», гроссмейстер которого считался первым прелатом Богемии и до сих пор пребывает в Праге, нося вместе с командирами Золотой крест, так что в просторечии мог называться Зшютьш орденом или — Золотой ордой. Цель его была — распространение папского христианства в славянских странах в союзе с рыцарскими орденами, из которых тут был тевтонский. И в это же время мы видим на карте поход Бати-хана. Западный конец Золотой Орды этого похода находится как раз в области этого Золотого ордена, а правый, раздвоившись в Киеве на две ветви, теряется в последних населенных местах того времени между Доном и Донцом. Так как же можно даже подумать, что движение Батяевой орды было в обратном направлении.

Вот, на той же карте в Прибалтике вы видите, возникшие как раз за несколько лет до похода Батыя «Владения Ливонского ордена крестоносцев (1202-1237)» и владения «Тевтонского ордена (1226)». А где же духовный Орден Святого креста, самый влиятельный из всех? Ведь он же и был в Татрах, и по всей Венгрии, и по рекам Пруту, и Днестру, где на карте помечены печенеги, т. е. печники, созвучно с именем главного венгерского города Пешта, по-славянски град «Пещь» и по-немецки до сих пор Ofen... А в Заволжьи никаких «орд» еще не показано на исторических картах. Такие названия для кочующих ногайцев, а потом и монголов, появились уже позднее и, можно думать, тоже не без связи с католическими миссионерами, если не военных, то чисто духовных орденов: францисканцев, миноритов и т.д., давших начало и буддизму. Самое слово татары явно вышло из Татрских гор и распространилось на восток, охватив разноплеменное население, причем, например, в Грузии это слово стало национальным названием турок.

Но возвратимся к нашей исторической карте. Вот, на средине ее направо вы видите, как тот же орден Батыя (или бати-хана) избродил нелепым образом всю среднюю Россию между 1236 и 1238 годами. Для мухи, ходящей по нашей карте, такая прогулка вполне возможна, но насколько она географически, климатически (три зимы !!!) и физически подходит для большого войска среди испуганного редкого населения, разбегающегося во все стороны от чужеземцев-иноверцев, пришедших из неведомой Монголии через пустыни и степи.

Другое дело, если под именем Батыя подразумевался «батя» (по западному «папа»), а под именем его похода —два отдельные крестовые похода папского Ливонского ордена. Начавшись около Русы, в Новгородской области, один действительно мог идти на юг до Курска, а другой в Кострому, а затем вместе с Москвичами и в Рязань, и даже на Волгу. А для одного и того же похода, и притом от Каспийского моря (следов к которому тоже нет) всякая возможность такой прогулки совершенно исключается.

Таким образом, уже простой взгляд на географическую карту «татарского нашествия» говорит нам, что оно было в связи с рыцарскими крестовыми походами, и что слово «орда» есть ничто иное, как ordo, по-русски — орден.

Взгляните теперь и на следующую карту, на которой сопоставлены географически и хронологически татарские походы с крестовыми. Что же вы тут видите? Нечто очень странное: на берегах Балтийского моря водворились два ордена — Тевтонский и Ливонский, а у Черного моря —две орды: Едесская и Крымская. Какое удивительное совпадение, если это не разные становища одного и того же крестоносного похода латинян на восток.

А дальше мы видим еще более поразительное совпадение:

Два северные похода орды Батыя (т. е. ордена батюшки, бати) явно идут из ливонского папского ордена, через Руссу: один — в 1237 году на Торжок, где дает ответвление на Москву и Рязань, а другое ответвление на Ярославль, Владимир на Клязьме и по-видимому вдоль Волги вплоть до Казани, где и оканчивается в 1237 же году. А второй северный поход идет из Руссы на Козельск и оканчивается в 1238 году в Воронеже.

А южный поход «татаровей» явно идет из Татров, где водворился «Золотой орден» крестоносцев («Золотая Орда» батюшки-Батыя), предводители которого носили на груди золотые кресты. Начавшись в Татрах в 1239 году, он в этом же году дошел до Галича, Владимира Волынского и окончился за Киевом в Переяславле, а другое его ответвление, идя на Чернигов, окончилось в Змиеве в 1240 году.

Независимо от этого была еще битва с Ногайской Ордой (ногайским орденом генуэзцев) в 1224 году.

Вот и все «татарские нашествия». Совершенно ясно и географически и хронологически, что это были продолжения крестовых походов, вычерченных на этой же самой карте. Это был тот же Drang nach Osten (напор на Восток). Первый поход был в 1096 году из Метца; второй в 1202 году из Венеции; третий (по счету нашей карты) из Риги через Руссу в 1237 году и четвертый из Татров в 1239 году.

Из всего ясно, что дошедшие до нас тексты русских летописей проредактированы тенденциозно кем-то уже много позже крестовых походов, т. е. свержения унии (т. е. Татрского ига) в России. Отмечу здесь красноречивое хронологическое совпадение: в 1441 году Иерусалимский собор восточного духовенства отверг «унию» восточной церкви с западной, а после этого великий князь Московский Иоанн III Васильевич женился на греческой царевне Софии, свергнув татарское (т. е. татрское) иго, иначе говоря, иго западно-европейских крестоносцев.

В дополнение я привожу еще карту из официального исторического атласа, употреблявшегося при царском режиме во всех средних и высших учебных заведениях России. Уже при (очевидно, пропущена страница) своего Кондофларенда (того же compte de Flandre)[86] со своими епископами и разделили: царю (Кондофларенду) дали власть, Маркосу (Маркизу) — суд, а дужу (Венецианскому дожу) — десятину (десятую часть), «мая 30 на память святого мученика Еремия. А Василко услышав о приключыпемся на Руси, возвратился от Чернигова, сохранен богомь, и силою честного креста, и молитвою отца своего Константина и стрыя своего Георгия, и вошел в свой Ростов, славя бога и святую богородицу».

Доказательством того, что это вставка очень поздняя, сделанная человеком уже исторически знакомым с Крестовыми походами и удивившимся, что под 1204 годом в его первоисточнике ничего нет о таком мировом событии, как взятие Царь-Града франками, служит то, что 1) слово фряг считается уже разнящимся от слова варяг; 2) что оно употреблено только в Новгородских копиях и 3) лишь для данного случая только под 1204 годом и больше нигде. А ведь франки сидели властелинами в Царь-Граде по 1261 год! Да и под 1261 годом, когда Михаил III отнял у них обратно Царь-Град и восстановил в нем православие, о таком великом празднике, с точки зрения православного монаха, нет ни слова не только в более основных, но и в самой этой Хартийной Новгородской летописи.

Отсюда видно, что первоначальные русские летописи не раз тенденциозно подчищались и пополнялись вплоть до того времени, как они попали в наши государственные книгохранилища.

Современный их исследователь должен иметь все это в виду и руководствоваться прежде всего не буквою текста, а своим собственным здравым смыслом.

Интересно проследить, с этой точки зрения, за кого считались татары в основных русских летописях.

Впервые упоминаются они под 1223 (6731) годом, т.е. через 7 лет после того, как рыцари только что упомянутого Ордена Золотого Креста дошли из Южной Франции до Богемии, Моравии и Польши. Вот, что говорится в Суздальской летописи по списку Лаврентия и повторено почти во всех других, в том числе и в только что цитированном «Хартийном списке Новгородской летописи».

«Того же лета (1223) явились языци (т.е. иностранцы), их же никто добре ясно не весть, кто суть и отколе изошли, и какой язык их и которого они племени и какова вера их. И зовут их татары, а иные глаголют таумены (в другом месте таурмены), а другие называют их печенезами (печнецы? от буда-Пешта, Офена?), а иные глаголют, яко они суть, о которых Мефодий Патарский епископ свидетельствует, что изошли из пустыни Етриевской меж востоком и севером... Мы же их не вемы, кто суть, но здесь вписали о них ради памяти о беде русских князей, какая была от них[87]. И мы слышали, что они многие страны попленили: Ясы (Яссы, первоначальная столица Молдавии, теперь румынский город, который по западным первоисточникам как раз в это время и заняли рыцари святого креста), Обезы (Abbazia в Истрии на Адриатическом море), Касоги (Коссово в Сербии?) и избили множество половец безбожных, а иных загнали, так что они (половци) измерли убиваемы гневом божиим и пречистой его матери, много бо зла сотворили ти окаяннии половцы Русской земле. Того ради всемилостивый бог, хотя погубити и наказати безбожных сынов

Измайловых Куманов, послал (татар[88]) отмстить кровь хрестьянскую, что и произошло над беззаконьными. Прошли бо те Таурмены всю страну Куманскую (страну кумов) и пошли близь Руси там, где вал Половечьский. Услышавши это Русские князи Мстислав Киевьский и Мстислав Торопечскый и Черниговьский, и прочие князи, задумали итти на них, думая, что те (татары-таумены) идуть к ним. И послали они в город Володимер к великому князю Юрпо (Георгию), сыну Всеволожю, прося помочи у него. Он же послал к ним благочестивого князя Василька, сыновца своего, Константиновича, с ростовцами, но не успел Василько притти к ним в Русь. А князи Рустии пошли и билися с таурменами, и побеждены были от них, и мало их избегло смерти. Те, что остались живы убежали, а прочие избиены были. И Мстислав, старый добрый князь, тут убит был, и другой Мстислав, и другие 7 князей избиено было, а бояр и прочих воинов многое множество; глаголють бо тако, яко Киян одинях изгибло на полку том 10 тысяч. И был плач и туга в Руси и по всей земле, когда слышали эту беду. Зло же сие сключилось месяца».

Теперь половцы или куманы, а также тавмены или таурмены-татары считаются за тюркские племена, пришедшие из Азии. Но это все догадки народо-искателей XIX века, стремившихся все непонятное себе в летописях переносить в Азию. Такой прием был самый легкий, чтоб выйти из затруднений: в Азию можно было отправить что угодно в виду отсутствия тамошней собственной истории. А факт тот, что XIII век застает таурменов-татар в Венгрии, на Балканском полуострове, в западной Руси и видит их, как Крестоносцев, заходящими даже в Египет и в Закавказье. Да и название куманы, напоминающее славянскую привычку христианского периода называть друг друга кумовьями и братушками, нам незачем искать далеко: и до сих пор Восточная Венгрия между Дунаем и Татрскими (т. е. татарскими) горами называется Куманией, а ее жители куманами.

Припомним, кроме того, что в тех же заданных краях существовало созвучное с половцами Полоцкое княжество, в состав которого входили и до сих пор существующие города Полоцк, Витебск, Могилев и Минск, где и до сих пор, кроме основного земледельческого населения, имеется значительный процент городских евреев[89] и даже часть агарян. Считая их за перерождение первоначального арианства (так как мне уже довелось доказать, что Арий и Арон одно и то же лицо), мы можем придти к заключению, что господствующий класс Полоцкого княжества был в XII веке арианского вероисповедания, одинаково неприятный и крестоносцам, и русским. Отсюда является идея, что татарами или, вернее, тартарами (людьми, осужденными в тартарары) назывались евангельскими христианами все вообще ариане.

Латинское слово ordo (откуда наше слово координация) произносимое нами теперь как орден в смысле корпорации, а летописцами как орда, ни разу не встречается в «начальной летописи», как и должно быть, потому что она оканчивается в 1110 году до появления крестоносных рыцарских орденов в славянских странах. А в продолжениях этой летописи и как раз только в период господства рыцарских орденов в славянских землях, много раз встречаем это название.

Посмотрим, что выходит, если в текстах русских летописей я исправлю слово орда на орден.

Вот, например, в Суздальском списке Лаврентьевской летописи:

«В лето 6792 (1284 года). Пришел (Курский князь) Олег из Ордена с татарами и убил Святослава (Липовичского князя) по цесареву слову (за то, что тот напал на прохожий караван)».

А о местопребывании ордена ни слова. Затем в Суздальской летописи по списку Московской духовной академии мы находим: «В лето 6752 (1244 года). Пришли в Орден Володимир Констянтинович (князь Углицкий) Василий (князь Ярославский) Всеволодович, Борис (князь Ростовский), да Глеб Васильковичи (князь Белозерский) прося свою свою отчину, и пожаловал их князьями Батый (т. е. Батяй-Батюшка, гроссмейстер ордена)». А в Лаврентьевском Суздальском продолжении Радзивилловского списка мы имеем под тем же 1244 годом:

«В лето 6752. Князь Володимер Констянтинович, Василий Всеволодович, Борис Василъкович со своими мужами поехали в Татары (т. е. Татры?) к Батыеви (просить) про свою отчину. Батый оке почтил их честью, достойную и отпустил каждого в свою отчину».

Мы видим, что здесь вместо Орды показано какое-то место, называемое Татары. А места с такими названиями (Татар-Базарджик, Татар-Кончак и горы Татры) имеются только в Венгрии, Болгарии и Бессарабии.

Для 1257 года в Суздальской летописи отмечено: «В лето 6765. Прийти все князья в Орден почтить Уловчия (преемника Батяя) и всех воевод его и возвратились во свояси».

А в Лаврентьевском продолжении Радзивилловского списка находим под тем же годом:

«В лето 6765 (т.е. в 1257 году). Поехали князи в Татары (Татры-Карпаты), Александр (Невский), Андрей (Суздальский), Борис (Ростовский) почтить Уловчия и возвратились в свою отчизну. Той оке зимой приехал Глеб Василькович (князь Белозерский) из Кану-земли (из земли Хана) от цесаря (Kaiser'a) и оженился в Ордене».

В 1282 году в Суздальской летописи находим:

«В лето 6790 ходи Игнатий епископ вторично в Орден по поводу причта церковного» (А какое было дело до причта магометанину?)

В 1293 году (в Суздальской летописи) находим:

«В лето 6801. Пришли все князи в Орден и (с ними) владыка Тарасий. Того же лета преставился князь Михаила Глебович в Ордене и принесен был в Ростов. Того же лета пришли из Ордена князи Андрей, Дмитрей (Ростовский), Федор (Ростовский), Констянтин (Ростовский), и с ними (т.е. в помощь им) царь Дюденъ (Дю-Дени?), с ратью на великого князя Дмитрия Владимирского). Князь же бежал в Псков. Татарове же взяли Володимир, Переяславль, Москву, Волок и 14 городов и много зла сотворили в русской земле». (В списке Лаврентия этот лист записи кем-то вырван).

Здесь, как видит читатель, татары (т. е. Татрские горцы) находятся на службе Ордена, утверждающего князей. А далее мы находим:

«В лето 6803 (1295 года). Князь великий Андрей иде (шел) в Орден, с княгинею». (Это есть только в Суздальской летописи).

«В лето 6803 (1302 года). Оженился князь Констянтин (Ростовский) в Ордене у Кутму-Кортки (какое-то искаженное иностранное имя), а Федор Михайлович (тоже Ростовский князь) у Велбласмыша (только в Суздальской летописи)».

Значит там имелись и священники для венчания князей.

«В лето 6813 (1305 год). Прииде из Ордена князь Михаиле Ярославович (утвержденный там) на великое княжение (в Твери, и это только в Суздальской летописи)».

Здесь кончается Суздальская летопись по списку Лаврентия. Далее беру из Суздальской же летописи по списку Московской Духовной Академии.

«В лето 6821 (1313 год). В Ордене сел на царство Озбяк. Это имя считают за Узбека или Уз-бега, но каково бы ни было его действительное произношение, он сильно возвысил Москву своим особым покровительством ее князю Юрию Даниловичу, женатому на его сестре Кончаке[90] (иначе Агафий), и объявил в 1328 году Московское княжество Великим Княжеством».

«В лето 6823 (1315 год). Пришел из Ордена (утвержденный на княжение) князь Михаиле Ярославович (великий князь Тверской) и с ним послы Тайтмер, Махража и Инды (какие-то перековерканные иностранные фамилии) и были они в Ростове и много зла сотворили».

«В лето 6822 (1314 год). Пришел из Ордена князь Василий Ростовский, и с ним послы Сабанчи и Казанчи (какие-то испорченные итальянские фамилии)».

«В лето 6825 (1317 год). Пришел из Ордена князь Юрий (Георгий) Данилович (утвержденный на княжение в Москве), и с ним Ковгади (опять испорченное иностранное имя). И бился Юрий с князем Михаилом (Тверским) и помог бог Михаилу князю (а Юрий был убит) и княгиню Юрьеву (Кончаку-Агафию) взял (себе) Кончак (посол Ордена)».

«В лето 6826 (1318 год). Приехал Конча (тот же Кончак[91]) в Ростов и много зла сотворил: церковь святыя богородицы пограбил и все церкви и монастыри, и села, и людей пленил (обложил данью?)».

«В лето 6830 (1322 год). Пришел из Ордена князь Иоан Данилович, а с ним поганый Ахмул (посол Ордена, сковерканная иностранная фамилия) и пленили (они) много людей и посекли, и город Ярославль сожгли мало не весь. Той же зимой пришел из Ордена князь Дмитрий Михайлович (утвержденный) на великое княжение (в Тверь)».

«В лето 6835 (1327 год). Пришла из Ордена рать на Русь 5 темников, и с ними (т. е. привел их) князь Иван Данилович (т. е. Иоанн Калита) и пленил град Тверь и всей земле много зла сотворилось. А князь (Тверской) Александр бежал из Твери в Псков. Тогда убили Иоанна Ярославича Рязанского».

А для следующего 1328 года имеем:

«В лето 6836. Сел (т. е. был посажен Орденом) князь Иван Данилович (Калита) на великое княжение (в Москве) и была тишина на всей земле».

Мы видим таким образом, что если послы Ордена и безобразили где-нибудь, то всегда по приглашению какого-либо покровительствуемого ими русского князя, а если и убивали одного, то всегда по навету другого. Но пойдем и далее:

«В лето 6849 (1344 год). Преставился великий князь Иван Данилович (в Москве). Той же весной (сын его) Семен Иванович с братьею пошел в Орден (для утверждения великим князем) и тем же летом вышел из Ордена на великое княжение».

«В лето 6865 (1357 год). Алексей Митрополит (всея Руси) ходил в Орден (на утверждение)». Мы видим, что даже и митрополиты получали посвящение в Ордене! Значит, были единоверцами с орденскими рыцарями.

«В лето 6867 (1359 год). Преставился князь Иван Иванович (сын „Калиты“) ноября 12. Ходили все князи в Орден и той оке зимой был убит царь (Ордена) Кулъпа».

«В лето 6868 (1360 год). Убили царя (ордена) Павруза (Paulus) и по нем сел Ходиръ (испорченное иностранное имя) и дал княжение великое Дмитрию Суздальскому и каждому князю отчину его».

«В лето 6869 (1362 год). Убили царя (гроссмейстера Ордена) Ходиря. Тогда оке ограбили (по наветам) князей Ростовских в Ордене и пустили их нагих».

«В лето 6900 (1391 год). Месяца октября 24 пришел из Ордена в Москву великий князь Василий Дмитриевич».

И, наконец, для 1413 года. «В лето 6920... пошел великий князь Василий Дмитриевич (из Москвы) в орден, а из Ордена (пришел обратно) той же осенью».

Вслед за этим и кончается на 1419 году Суздальская летопись.

Подумаем немного по поводу только что приведенных мною фактов и не будем, как малолетние дети, которые верят всему, что им скажут другие.

Вот, в период от 1244 по 1413 год русские князья находятся в явной ленной зависимости от какого-то могучего Ордена (по латыни ordo, по старо-русски Орда). А за семь лет до начала этого периода, в 1237 году Ливонский военный рыцарский орден соединяется с Тевтонским и начинает с Запада наседать на славянские земли, в которых еще не выработалось крупной государственности... Успех достается ему, конечно, не без борьбы.

Возьмем обычную Русскую историю. Что нам говорит она? Вот обычная версия, о которой я уже упоминал выше. Александр Невский, сделавшись Новгородским князем, не только оказывает на Неве в 1240 году сопротивление шведам, которые шли на Новгород «крестовым походом» по приказу папы, за что и получает свое прозвание, но и выгоняет из Пскова рыцарей Ливонского ордена. И однако же, победив такую могучую организацию, через 8 лет подчиняется, кому бы вы думали? Князьку кочующих заволжских иноверцев, до которого и дойти то из Новгорода было почти невозможно в то время! Взгляните только на географическую карту! И подумайте хоть немного о том, что тамошний Батя-хан (т.е. батюшка священник[92]) не иначе как по беспроволочному телеграфу из своих прикаспийских заволжских кочевнических степей утверждает его в 1252 году еще и князем Владимирским. Но ведь Владимир на Клязьме, хотя и ближе к заволжским степям, но все же на недосягаемом для тамошнего хана расстоянии! Примите во внимание культурные условия Новгорода Великого и Прикаспийских степей, оцените просто глазомерно соотношение экономических, а сообразно с ними и политических, и стратегических, и военных сил обоих этих местностей на противоположных концах Европейской части СССР и вы увидите, что все это так же правдоподобно, как было бы, например, назначение и утверждение русских императоров в XIX веке с Чукотского носа обитателями Берингова пролива!

Совсем другое, если поссорившись со шведами и с помогавшими им ливонцами, Александр Невский искал себе покровительства того же Батюшки-Когана через более могучий Орден Святого Креста, проникший к этому времени в Моравию, Силезию и Польшу и получивший название Золотого Ордена (или Золотой Орды по старорусскому произношению латинского слова ordo). Тогда и по стратегическим, и по культурным отношениям, и даже в религиозном смысле все становится понятным, особенно, если припомним то, что я говорил о доказательствах латинского (через западных славян), а не греческого происхождения первичной Русской умственной и материальной культуры, и лишь с этой точки зрения то, что кажется сознательному читателю нелепейшей из всех сказок, начинает принимать совсем правдоподобный вид.

Нам говорят, что, опираясь на дружественные отношения с Крымским ханом Менгли-Гиреем, Великий князь Московский Иоанн III (1462-1505) перестал с 1480 года платить дань Золотому Ордену, и вместе с этим «прекратилось 240 летнее иго», (т. е. латинское jugum — ярмо). Но ведь это и совпадает совсем с крушением Крестоносной Латинской империи в Византии. Обратное отвоевание Царь-Града турками произошло лишь за 27 лет до этого в 1453 году А из крестоносных государств Латинской империи княжество Ахайское рушилось в 1432 году, княжество Афинское в 1460, а графство Кефалоникское в 1483, уже через 3 года после того, как приободрившийся такими неудачами рыцарских крестоносных орденов Московский Великий князь Иоанн III, опираясь на крымского союзника турок Менгли-Гирея, отказался платить дальнейшую дань «Золотому Ордену». А если б дело шло о единоверных и единоплеменных Гирею заволжских кочевниках, то с какой стати он стал бы помогать против них Московскому гяуру Иоанну?

Так, начавшись одновременно с крестовыми походами, jugum tartaricum и окончилось вместе с ними.

Хотя и после этого рыцарские ордена существовали, но это была уже тень их прежнего могущества, и платить им из Москвы дань стало также смешно, как и возить ее до этого не в Австрию или Царь-Град, а в прикаспийские степи. И дань эта естественно прекратилась.

Мы видим, что господство Золотой Орды и в русских летописях является и по времени и по существу как бы зеркальным отражением господства на славянском Востоке ордена Св. Креста. И это зеркальное отражение лишь перебрасывает сцену действия на противоположную сторону, вместо запада на восток, и притом, как и всякое зеркало в обратном виде: правый бок налево и левый бок направо. Но так и должно быть с противоположных точек зрения. Те, кто с латинской точки зрения были героями, казались с греческой и русской точек зрения адскими угнетателями.

Сделав это сопоставление, посмотрим теперь, не удастся ли нам и самих татар, которых русский летописец называет также Таурменами (Thurmann'ами, а греки тартарами), отожествить с каким либо западным народом.

Мы уже видели, что сами летописцы не знают, откуда они пришли и зачем, невольно отожествляя их этим с крестоносцами.

Но посмотрим и другие упоминания по этому предмету.

Глава II. Татарское иго или Татрское иго? Кто такие «Татарове» в русских летописях?

«Удалось этим татарам то, чему подобного не слыхано ни в древнее время, ни в новое.

Выступает толпа из пределов Китая; не проходит и года, как часть ее победоносно добирается до земель Армении, а со стороны Хамадана заходит за Ирак.

Клянусь Аллахом! Я не сомневаюсь, что кто уцелеет после нас и увидит это описание, тот станет отрицать его, сочтет за небылицу, и будет правда на его стороне...»

Мы уже видели в предшествовавшей главе этого исследования, как под 1223 годом нашего счета, одновременно с нашествием крестоносных орденов из Австро-Венгрии на славянские земли, Лаврентьевская летопись говорит о приходе иноземцев, о которых никто ясно «не ведает, кто они суть и отколе изыдоша и которых одни зовут татарами, другие тауменами, а иные печенегами».

Часть этого сообщения, фраза в фразу, повторяет и Суздальский список бывшей Московской Духовной Академии[93], как видно из приведенных цитат. И тоже самое приведено и в Новгородской летописи во всех трех ее копиях. Но есть и интересные вариации, которые показывают, что автор последнего списка Московской Духовной Академии и «Новгородских списков», пользовался, кроме Лаврентьевской летописи, еще какими-то другими первоисточниками. Назвав Калкой вероятно речку, на которой стоит польский город Кельцы (или, может быть, Калиш), он дал возможность последующим историкам, не интересовавшимся ни стратегией, ни экономикой, ни даже просто географией, придумать такую невообразимую нелепость, как, начав сражение на Днепре около Киева, закончить его, — можете себе представить! — на восточном конце Азовского моря, недалеко от нынешнего Ростова-на-Дону, у Мариуполя, на реченке Калец, причем побитые ордынцами (или орденцами) русские князья оказались такими тренированными физкультурниками, что сумели добежать от них без оглядки обратно до своего Днепра.

Но перенесем действие с реченки Калеца на Азовском море в польский город Кельцы[94], назовем орду — ordo (орден), ее местопребывание Татары-Татры, народ татарове—татрове, т.е. татровцы, и тогда все не только экономически, географически, но даже и исторически придет в надлежащий вид. Крестоносные ордена, приходя из австро-венгерских Татр и из Силезии, не раз захватывали оба эти города, а победоносное появление здесь кочевой орды из-за Волги возможно разве только в том случае, если тамошние кочевники уже обладали аэропланами.

И вот, исправив перековерканные произношения имен, мы получаем в «Суздальской летописи по списку Московской Духовной Академии» такое описание знаменитой битвы «при реке Кальце» в 1223 году (т.е. под Кельцами или Калишем — этими, так сказать, форпостами Варшавы). Я нарочно сохраняю в этом месте язык рукописи слово в слово, не переводя его буквально на русский, как делаю для легкости чтения в большинстве других цитат.

«Того же лета побила Татарове (а не Татары, как называется их родина) князей Русских. По грехам нашим, приидоша языци незнае-ми, при Мьстиславе князе Романовиче, в десятое лето княженья его в Киеве. И прииде неслыханная (рать), безбожнии Моавитяне, рекомии Татарове, их же добре никтоже не весть ясно, кто суть и отколе приидоша, и что язык их, и которого племени суть, и что вера их; и зовут их Татары (испорчено переписчком из Татрове) а инии глаголють Таурмени, а друзии Печенези, иныи же глаголють, яко се суть, о них же Мефодий, епископ Патаромьский свидетельствует: яко сии суть вышли ис пустыня Етриевьския (созвучно с Австрийская), сущей межи между востоком и севером,— ко скончанию времени явится к им, — яже загнал Гедеон,— и попленять всю землю от Востока и до Бфрата и от Тигра до Понтийского моря (как и крестоносцы), кроме Ефиопия. Бог же один весть их; но мы здесь писахом о них памяти ради, Русских князей и беды, яже бысть им от них. Слышахом бо яко многи страны попленища: Ясы (Яссы в Румынии), Обезы (Аббазию в Австрии), Косаги (Kashau в северной Венгрии) и приидоша на землю Половетьскую» (Половецкое княжество, включавшее в себя Могилев, Минск и Вильну). Я не продолжаю далее этой выписки по-славянски, а подновляю для легкости чтения язык летописи, употребляя вместо «побегоша» — побежали, вместо «быста» — были и т.д., как в остальных моих цитатах. Вот что говорится там далее:

Князю (Половецкому) Юрию Кончаковичу было хуже всех Половцев, не мог стати противу лица их. Он бежал. Половци же не моггши противитися имь (таурменам), побежали до реки Днепра, а иных (таурмены) загнали до Дону и в луку моря, и там (они) из-мерли убиваемы гневом Божиим и пречистые его матери. Много бо те Половци зла сотворили Русской земле. Того ради всемилостивый бог хотел погубить безбожных сынов Измайловых, Куманов[95], чтоб отмстить кровь христианскую. Победили те Татары (первично Татарове) и иных языков (народов). И прошли всю страну Куманскую (Венгерскую) и прошли близь Руси. А Котян (половецкий князь) с иными князьями и с остатком Половцев прибежал гуда, где вал Половецкий. Данил Кобякович (половецкий князь) и Урий (Юрий Кончакович) убиены были, а иные и многие Половцы (поляки или полочане) разбежались в Русскую землю. Котян же был тесть Мстиславу Мьстиславичу Галицскому, и пришел с поклоном (князьями) Половецкими в Галичь (и конечно, не в современный нам Костромской Галич, а в Галицию, славянскую землю к северо-востоку от Карпат) к князю Мстиславу, к зятю, и ко всем князьям Русским и дары принес многие, коней, верблюдов и буйволов, и девок, и одарил князей Руських, говоря так:

«Нашу землю отняли сегодня, а завтра возмут (таурмены) придя. Обороните нас, а если не поможете нам, мы ныне иссечены будем, а вы завтра иссечены будете (отсюда уже видно, что нашествие было с Запада, будем ли мы считать половцев за поляков, или за жителей Полоцкого княжества[96]».

И помолился Котян (половецкий князь) зятю своему о пособии. Мьстислав же (из Галиции с Карпат) начал (тоже) молиться князьям, братии своей говоря:

«Ежели мы, братие, не поможем им, то они предадутся тем (таурменам) и у них болши будет сила».

«И так, подумавши много, русские князья взялись пособить Котяну, слушая моления князей половеческих. По бывшему совету всех князей в граде Киеве, створили решение:

„Лучше нам встретить (таурменов) на чюжой земле нежели па своей“, — и начали войска строить каждый в свою власть».

Затем идет вставка, которой нет в новгородских копиях.

«Тогда был Мстислав в Киеве, Мьстислав в Чернигове, и Мьстислав в Галиче (конечно в Галиции, а не в Костромской губернии). Они были старейшины в Русской земле. Князя же великого Юрья Суздальского не было в совете том, а были еще младые князи: князь Данило Романовичь, князь Михайло Всеволодовичь, князь Всеволод Мстиславич Киевскый, и инии многие князи. Тогда же князь великий Половецький крестился в Баете». А затем снова продолжается общий текст летописи:

«И совокупили они всю землю Русскую противу Татарове (та-тровцев) и пришли к реке Днепру на Заруб острову Варяжъскому.

„Татарове“ же (т. е. татровцы) уведавши, что идут противу них князья Русские, прислали послов к князьям Русским:

„Мы слышим, что против нас идете, послушавши Половцев, а мы вашей земли не заняли, ни городов ваших, ни сел, и не на вас идем, но пришли, богом попущены, на холопов наших и на конюхов своих, на поганых Половцев. Заключите с нами мир, у нас с вами борьбы нет. Если бежат к вам половци, вы бейте их, а товар (имущество) их, берите себе, ибо мы слышали, что и вам они много зла творят, того оке ради мы их и отселе бьем“.

Князи же Русские того не послушали, избили послов татарских (татрских), а сами пошли против них, но не дошедши Олешья (т.е. Полесья, лесистой местности по р. Припяти, притоку Днепра, выше Киева) стали на Днепре. И прислали Татарове (татрцы) второе посольство, глаголюще:

„Хотя вы послушали Половцев (поляков или полочан) и послов наших избили, и идете противу нас, но уходите. Мы вас не затрагиваем ничем, всем нам (орщ) бог“.

Но (князья) отпустили ни с чем их послов. И пришла тут вся земля Половецькая и все их князья: из Киева князь Мьстислав со всею силою, из Галича князь Мстислав со всею силою, Володимир Рюрикович с Чернеговцами, и все князья Русские и все князья Чернеговские, и из Смоленьска 400 мужей и из иных стран на Заруб (считающийся за село Зарубинцы на Днепре, километров за сто южнее Киева)».

И тут начинается географическая и стратегическая несообразность. В этом направлении вниз по Днепру — русские могли только бежать от таурменов, захвативших Куманию-Венгрию, а выходит, что они гнались сами за таурменами.

«Тогда же князь Мстислав Галицький, — говорит летописец, — перешел Днепр с 1000 мужей, напал на сторожевые отряды „татарьские“ и победил их, а остаток их побежал с воеводою их Гемя-бегом, и им не было помощи. Услышавши сие, Русские князья пошли все за Днепр во множестве людей: и Галичане, и Волыньцы, и Куряне (Курские), и Трубчане, и Путивльцы (Путивль Курской губернии), каждые с своими князьями. Они пришли на конях, а выгонцы Галичьски поехали в ладьях по Днепру, и пошли в море (??) тысяча ладей и стали у реки Хортици на роде на рукаве реки (т. е., если верить современной локализации, то на повороте Днепра от юго-восточного направления к юго-западному, где на острове была потом „Запорожская сеча“. А если разбирать дело стратегически, то где-то на р.Припяти по направлнию не к Черному, а к Балтийскому морю). Был тут с ними домамеричь Юрья Держикрай Владиславовичь. Пришли вестовые в стан, говоря, что видели рать. Юрий сказал, что это стрельцы, иные говорили, что простые люди. Юрьи Домамеричь молвил:

„Это ратники и добры воины! Мьстислав и другой Мьстислав! не стоит! Пойдем противу них!“»

«Все люди, все князья и Мьстислав Черниговский перешли реку Днепр, и пошли на конех в поле Половецьское (которого к югу от Днепра нет и следа, а только выше Киева по направлению к Польше, по Припяти). И встретили Татарове полки Русские, но стрельцы Руськие победили их и гнали в поле далече, секущи их и взяли скотов их. Оттуда они шли за ними 8 дней до реки Калкы (которая, если верить современной локализации, была речкой Калец у Мариуполя на Азовском море, а если рассуждать стратегически, то скорее у города Кельцы, южнее Варшавы. Допустив, что историческая традиция на этот раз верна, мы этим самым придем к заключению, что „сторожевыми татарами“ здесь названы Генуэзские колонии у Азовского моря (см. карту крестовых походов, стр. ), как это мы увидим сейчас)».

«Тут встретили их, — продолжает летопись, — сторожевые Татарове, и ударили на Русскых, и Половцев (поляков), бившихся с полками Русскими, и убит был тут Иоан Дмитриевичь (и еще два с ним). Татарове же отъехали прочь. На реке Кальце встретили Татарове Половецкыя и Русскыи полки. Князь Мстислав Мьстиславич повелел Данилу перейти реку Калку со своим полком и еще с иным полком, а сам после них перешел и зашел за реку Калку, и послал в сторожа Яруна с Половцами, а сам стал станом, и князь Мстислав поехал вскоре после них. Увидевши Татарьские полки он повелел быстро вооружиться. А князь Мьстислав и другой Мстислав, сидя у себя в стану, не ведали ничего. Мстислав не сказал им из зависти, так как распря между ними была великая. Данил выехал наперед и (с ним) Семьюн Олюевич и Василко был ранен и Данило ранен в грудь, но из-за молодости и буести не чюял раны, бывшей на теле его, ибо был он возрастом 18 лет и силен. Данил же крепко избивал Татары.

Увидев это Мьстиславь Немый подумал, что Данил ранен, и побежал сам в бой. Татары убежали. Данило избивал их своим полком, и Олег Курьский бился крепко. А Ярун и другие полки Половецькии побежали (от татаровей) и потоптали бегущи станы князей Русских, а князи не успели ополчитися противу их. Пришли в смятение все полки Русские и была сеча зла и люта. Из за грехов наших Русские полки побеждены были, и даже Данил увидев, что крепчает брань Татарьская, обратил назад своего коня и тоже бежал от устремления противных. Зажаждав воды, он пил, почуяв рану на теле своем. И была тогда победа врагов над всеми князьями Русскими, какой не бывало никогда от начала Русской земли. А великий князь Мьстислав Киевский, видя сие зло, не двигался с места. Он стал на горе над рекою Калкою, где место каменисто, и тут учинил город (ограду) из кольев, и бился с врагами в ограде три дня. Остальные же татарове пошли вслед Русских князей до Днепра... И убийство бесчисленное створили. Они убили: князя Святослава Яневского, Изяслава Инг-воровича, Святослава Шумского, Мстислава Черниговского с сыном, Юрья Несвижского и Александра Поповича с 70 храбрых. И тогда же князь Мстислав Мьстиславич перебежал Днепр, и придя к ладьям, повелел жечь их, а иные разрубить и отринуть от берега, боясь погони по себе от Татар. Он едва убежал в Галичь (т.е., конечно, в Галицию), а князь Владимир Рюрикович прибежал в Киев и сел на своем столе.

Сия злоба створилась от Татар в 16 день июня. Татары победивши Русских князей за прегрешения хрестьянские, дошли до Новагорода Святополчьского. Русские, не ведая лести Татарьской, выходили противу их с крестами, а они избивали их».

После этого в Лаврентьевском списке сделана позднейшая пояснительная вставка, которой нет ни в одной из Новгородских копий той же летописи:

«Но ожидал бог покаяния христианского, и обратил Татар вспять от реки Днепра на Землю восточную (Oester-reich — Австрия?) и завоевали они землю Таноготскую (т.е. Данаоготскую)[97] и иные страны и тогда оке и Чагониз кан их (Чингисхан) убит был[98]».

А затем после этой вставки следует опять текст общий для всех копий:

«Сие было нам за грехи наши, бог вложил недоумение в нас и погубил без числа много людей; и были вопль, и вздыхание, и печаль по всем городам и по волостям. Сих же злых Татар Таурмен не сведаем, откуда пришли на нас и куда делись опять. Только бог знает...»

Таково летописное описание поражения русских князей таурменами в 1223 году. Поразмыслим немного теперь над этим сообщением.

Из последних слов «не ведаем куда (татарове) делись опять, только бог один знает» — ясно, что эта сторона написана никак не в 1223 году, когда так называемое «татарское иго» (jugum tartaricum) едва началось, а уже значительно после того, как великий князь московский Иоанн III в 1480 году отказался платить дань этим самым «татарам», «таурменам» или «печенезам», которые, по только что приведенным словам летописца, неизвестно куда делись еще 257 лет назад до отказа Иоанна платить им дань. Ведь даже сам суздальский список Московской Духовной Академии доводит свое повествование только до 1419 года, когда «татарам еще платили дань». А основной Новгородский, где о Тано-готской земле и ее владетеле Чингис-Кагане ничего нет, оканчивается в 1333 году. Как же можно было сказать тогда: «не знаем откуда приходили татарове и куда ушли опять один бог знает?»

Отсюда ясно, что если русские летописи и написаны вообще по каким-то заслуживающим доверия первоисточникам (как это видно из наших астрономических и месяцесловных проверок многих их дат), то они подвергались пояснительным вставкам и искажениям даже и в XVII веке, когда «татарского (или вернее татрского, т.е. Карпатского) ига», а с ним и «крестовых походов» уже не помнили старожилы. Первоначально же это иго называлось «татерским» и прямо «татрским». Среди средневековых хроник, упоминающих татар, имеется любопытная рифмованная хроника чеха Далемила, которая написана несколько десятилетий после этого нашествия. В ней татары называются Tateri (Татеры):

Na leto Tateri wznidu      Летом Татеры пришли

A trmi prameny pojidu      И тремя путями пошли,

jako ро swejzemi jduchu...      Идя как по своей земле...[99]

А немецкий рифмованный текст этой хроники, исполненный через год или два в 1342-1346 гг., называет их прямо Tatrer (Татрцы):

Вот вольный перевод этих немецких отрывков:

Старонемецкая легенда о св. Георгии, написанная не позднее вышеприведенной хроники, говоря об одной татарской принцессе, называет ее tatterische Keuszerin (т.е. Таттерская царица)[101].

В труде Фесслера (Dr. J. A. Fesler: Die Geschichte der Ungarn und ihrer Landsassen (teil 1, c. 193), напечатанном в Лейпциге в 1815 году говорится: «название „татары“ впервые встречается в русских летописях под 1154 годом. Под этим названием там понимаются половцы (т. е. генуэзские плавцы), которые вскоре составили один народ вместе с татарами».

А по Энгелю, (Geschichte des Ungarischen Reich, Teil 1, с. 345) «название „татары“ происходит из Венгрии от Куманского князя Татари, который пришел туда во времена Стефана II, незадолго до ИЗО года».

А современные нам западно-европейские сообщения, написанные по латыни, признают лишь одну форму начертания имени татар, а именно: tartari (т. е. адские). Немецкие хроники, например Люнебургская хроника, дают форму Tateren (Ср. Палацкий, там же, с. 383). По-французски татарин — tatar, по-английски — tatar и tartar, по-итальянски — tartaro. Из одного этого уже можно видеть, что Крестовые походы Батыя (иначе «батяя», т.е. «римского папаши») получили на Востоке Европы прозвище Татрского ига. Они были переименованы в адские (тартарские) походы, шедшие будто бы навстречу Крестовым походам из Монголии, хотя ни по географическим расстояниям, ни по малочисленности и разрозненности тамошнего населения ничего подобного не могло быть.

Вот почему, ранее, чем обратиться к разбору дальнейшего содержания летописей, сделаем ономатический[102] разбор употребляющихся у них прозвищ для этих «безбожных моавитян», которых одни называют «татарове», другие — «печенезы», а третьи — «таурмены», и которые «неизвестно откуда пришли и куда потом ушли».

Название печенеги по своей фонематике явно славянское. Печенези по-русски значит — печнецы, печники, т. е. жители какой-то специальной страны печей. И такая специальная страна действительно была в то время. Вспомним графство Пешт (Pest-Pilis) в Венгрии между Дунаем и Тиссой с главным городом Буда-Пештом. Его имя — Пешт — есть слегка искаженное по немецкой фонетике славянское слово пещь, как о том свидетельствует немецкое имя Пешта — Ofen, которое тоже значит печь.

По-славянски слова пещь и пещера явно от одного и того же лингвистического корня, так как русские печи и до сих пор имеют пещер, но название области Пешта произошло не от таких печей, а от специальных—башнеобразных сооружений для выплавки из руд железа, называемых домнами, не потому, что они похожи на дома, а потому, что вечно дымят. Их первоначальное имя «дымны», естественно, могло перейти в домны, в тех местах, где их не видали, а знали только жилые дома. Да и самое слово дом, хотя оно и отразилось в латинском domus, не происходит ли от того же: от славянского дым?[103] Ведь и у нас в старину смешивали оба слова, говоря, что в том или ином селе столько-то «дымков». А в первом томе я уже показывал на основании культурно-исторических соображений, что название Иоанн Дамаскин, едва ли происходит от имени за-палестинского Дамаска, а скорее от первичного названия венгерского Пещного города, тем более, что и библейская транскрипция Дамаска Д М Ш К напоминает славянское слово Дымишко.

Во всяком случае, здесь мы видим, что имя этой области Печная, было вполне естественно, так как в ней и началась впервые в истории человечества массовая выплавка железа, благодаря тому, что по притокам Дуная сюда могли легко доставляться железные руды с Карпатских гор. Получив здесь обработку, благодаря обилию топлива, железные продукты должны были развозиться по Дунаю в виде оружия и орудий производства в Балканские славянские земли и в Царь-град, а оттуда во все побережья Средиземного моря, создавая этим политическое могущество Византии, пока в Саксонских Рудных горах (Erzgebirge) не открылись новые огромные залежи этого носителя культуры, который стал распространяться из Дрездена по Эльбе в Германию, сделав ее конкурентом Византии, и приведя, наконец, к образованию Ново-Римской империи Карла Великого, которая одна не смогла долго существовать, благодаря быстрому открытию таких же руд на Рейне.

Мы видим здесь, как вся Европейская культура в общем шла по пути открытия удобных для обработки железных руд, а не от простых случайностей. Так и «татарское иго» в старинной Руси могло придти только из закованной в железо Западной Европы, а не из Азиатских степей, где ничего еще не было, кроме зарослей ковыля, да неспособного по причине своей рассыпчатости и родового быта ни к какому общему действию редкого кочевого населения. Все следы культуры в Средней Азии должны быть не ранее Тимура (умер в 1405 году), а сам Тимур, т. е. Окованный в железо, больше всего похож на потомка крестоносцев, а не на монгола. Ведь об Уральских железных рудах тогда никто еще не подозревал...

* * *

Итак, венгерское графство Пещь (Pest) с его дымными пещами (домнами) и дала своим жителям прозвание печенегов (т.е. печников), а на севере от Карпат славянская Галиция[104] получила свое имя не иначе, как со времени крестовых походов, когда господствовали здесь галлы-французы, точно так же как и имя Франкония установилось в Прирейнской области от господства франков.

Такова ономатическая разведка в этой области. Посмотрим теперь, что говорят нам о пещниках-печенегах и летописные сказания.

Византийский автор, Георгий Кедрон, написавший хронику (Синопсис), доведенную до 1057 года, т.е. оконченную лишь за 43 года до окончания Киевской начальной летописи псевдо-Нестора, говорит, что в его время «между Балканскими горами, Дунаем и Черным морем, в местности, богатой лесом и пастбищами жили пихцинаки» (т. е. печенеги русских летописей, отождествляемые, как мы только что видели, с татарами). Но это местоположение точка в точку соответствует современной Болгарии, а если считать Балканскими горами Татры-Карпаты, то Венгрии.

Сам П. Голубовский[105] считает возможным, что русские заимствовали имя печенегов от венгерцев (т.е. тоже не с востока, а с запада), и что венгерцы передали это название, «если, — прибавляет он, — верно объяснение Европеуса, что название это угорское и значит сосновец»[106]. Но затем он сам же говорит, что в венгерских хрониках существует, как у греков, и имя пиценаты[107].

Что же касается до соединяемого с ними имени Воссерариев (Wosserarii), то (по моему мнению) не трудно узнать тут бессарабцев, а в имени Внесены — босняков.

У греческих писателей обычное их имя — патцинакиты, как, например, у Кедрена.

В арабских сочинениях их видят под названием баджинаков. Например, у Эль-Балхи[108] мы находим такое место:

«Турки выселились из своей страны и заняли пространство между Хазаром и Румом (т.е. Византией), их зовут баджинаки. В древние времена они не занимали настоящих своих жилищ и лишь впоследствии разделили, завоевав эти владения». Однако, не следует забывать, что почти все арабские сочинения до 1492 года, когда Фердинанд католический уничтожил последнее культурное Мавританское государство в Испании (да может быть и позднее), были написаны не жителями Багдада, а в Андалузии, и описываемые в них события дают нам лишь историческую перспективу Европейского Запада. Так и в данном случае под Румом у Эль-Балхи (андалузец он или нет!) подразумевается Ромея-Византия. А что его турки — современные турки, сомнения быть не может. Тут остается только решить, где искать его Хазарию, иначе называемую Тьмутаракань? Не трудно видеть, что последнее слово греческое от имени Тэма-Туроканэ, т. е. Турецкая область Византии, а где именно, едва ли знает и сам Эль-Балхи.

П. Голубовский приводит еще слова Константина Багрянородного (912-959, с. 36) о том, что «соседями печенегов были мазары и узы», и говорит, что узами назывались торки. Но торков нам незачем отличать от турок, да и мазары существуют до сих пор почти под тем же названием. Это польские крестьяне, от которых распространился повсюду в XIX веке и танец полька-мазурка. И кроме того, мазылами назывался класс мелких землевладельцев в Бессарабии. Значит, и по первоисточникам выходит, что печенеги жили совсем не кочевниками в южно-русских степях между Дунаем и Доном, а были оседлым населением где-то около Балканских гор.

Лишь только при допущении такого толкования и приходит в порядок вся географическая неурядица, и осмысляется и целый ряд иначе совершенно неуместных сообщений вроде того, что в 1078 году эти печенеги вместе с куманами (т. е. кумовьями, как называли друг друга принявшие христианство славяне и как до сих пор называются восточные венгерцы) осаждают Адрианополь[109], что они могли предпринять лишь из глубины Балканского полуострова.

Становится понятным и выражение Константина Порфирородного (912-959 году), что в его время к западу от печенегов жили венгерцы, к югу хазары, а к востоку какие-то «Хузы» или «Узы», имя которых скорее всего происходит от немецкого слова Haus (дом) в связи с доменными печами Венгрии, или же это просто название оседлых жителей.

Их всех возможно будет отнести к Балканским же оседлым народам. Самое название Северовосточной Венгрии между р. Тиссой и Карпатами Угорской Русью показывает, что она была «у гор», откуда и народ угры, современные русняки, отсюда же и немецкое Hungaren, по-русски Венгры. А лингвистическое родство с ними пермских вогулов и тобольских остяков требует, мне кажется, еще проверки.

Лишь в качестве давнишних местных жителей прочно установленного государства могли эти печники-печенеги в 968 году послать достаточно вооруженное и организованное войско, чтобы — как рассказывает «Ипатьевская летопись» — в 997 году осадить Белгород. Кочующие же народы по самому характеру своей жизни должны быть широко раскинуты по большой некультивированной местности отдельными патриархальными группами, неспособными к общему дисциплинированному действию, требующему экономической централизации, т. е. налога, на который было бы можно содержать войско взрослых холостых людей. У всяких кочевых народов, как у скоплений молекул, каждая их патриархальная группа отталкивается от другой, благодаря поискам все новой и новой травы для питания их стад.

Соединившись вместе в количестве хотя бы нескольких тысяч человек, они должны также соединить друг с другом и несколько тысяч коров и лошадей, и еще более овец и баранов, принадлежащих разным патриархам. В результате этого вся ближайшая трава была бы быстро съедена, и всей компании пришлось бы вновь рассеяться прежними патриархальными мелкими группами в разные стороны, чтобы иметь возможность подолее пожить, не перенося своих палаток каждый день на другое место. И кроме того, при большом скоплении кочевников представило бы огромное затруднение (и вызвало бы ряд ссор) непрестанное выделение своих прежних стад из их огромного общего смешения.

Вот почему априорно должна быть отброшена, как чистейшая фантазия, и самая идея о возможности организованного коллективного действия и победного нашествия на оседлые народы какого-либо широко раскинутого кочующего народа, питающегося от стад, вроде монголов, самоедов, бедуинов и т.д., за исключением такого случая, когда какая-нибудь гигантская, стихийная катастрофа, грозящая общей гибелью погонит такой народ из гибнущей степи целиком на оседлую страну, как ураган гонит пыль из пустыни на прилегающий к ней оазис. Но ведь даже и в самой Сахаре ни один большой оазис не был навсегда засыпан окружающим песком, и по окончании урагана снова возрождался к прежней жизни. Аналогично этому, и на всем протяжении нашего достоверного исторического горизонта мы не видим ни одного победоносного нашествия диких кочующих народов на оседлые культурные страны, а лишь как раз наоборот. Значит, не могло быть этого и в до-историческом прошлом. Все эти переселения народов взад и вперед накануне их выступления в поле зрения истории должны быть сведены лишь на переселение их имен или в лучшем случае — правителей, да и то из более культурных стран в менее культурные, а не наоборот.

Рассмотрим теперь и самое имя татары.

Прежде всего отмечу, что обыкновенно название народов происходит от места их жительства. Так не Париж стал называться своим именем от поселившихся тут Парижан, а наоборот; не Москва от москвичей, а москвичи от Москвы. В словопроизводстве отдельных лиц мы встречаем это и теперь на каждом шагу. Иоанн Дамаскин — значит житель Дамаска, Самарин — житель Самары и т. д.

Отсюда ясно, что и слово татарин происходит от того, что его предки жили в какой-то местности, называемой Татары, или сокращенно Татры. К этому же заключению приводит и летописное название татар — татарове, т.е. татаровцы, или, сокращенно, татровцы. И я уже говорил, что единственная местность с этим именем на земном шаре есть только на границе Венгрии и Галиции, где самая высокая и срединная часть Карпатских гор называется и до сих пор Татрами, включая в себя даже две замечательные в физическом и историческом отношении области: Высокие Татры (или в вульгарном русском произношении Высокие Татары) и Низкие Татры. И кроме того, около Балканского полуострова сохранились и другие местечки от этого же лингвистического корня, например городок Татар-Кончак (Малый Татр) и поселок Татар-Базарджик, свидетельствуя, что страну летописных татаровей надо искать именно в этих местах.

А всего интереснее то, что и в русских летописях «Татарами» называется не народ, а страна, обитатели которой называются обыкновенно татарове, т. е. татаровцы.

Если же мне скажут, что в сказаниях, приводимых от имени арабских и других авторов времени Крестовых походов говорится даже о двух Татариях, Великой и Малой, и что срединная часть их называется еще Высокой Татарией, то я отвечу, что первоисточником последнего имени — Высокая Татария — и являются Высокие Татры, и что совершенно аналогично легенде о Великой и Малой Татарии существуют легенды о Великой и Малой Венгрии, относимым тоже в Азию, да и Куманий в Венгрии было две: Великая и Малая Кумания, аналогично Великой и Малой Татарии.

Такие ошибки локализации в то время, когда не существовало географических карт Восточной Европы и внутренней Азии, были прямо неизбежны, тем более, что венгерская государственность и даже религия были переменны. В самой истории Венгрии говорится, что ее население было очень смешано, и господство переходило то к славянам, то к мадьярам, а религия и до сих пор лишь на 50% католическая. Остальные 50% населения там православные, униаты, лютеране и до 5% раввинистов, которые раньше, вероятно, даже преобладали.

Мы не должны забывать, что лишь накануне Крестовых Походов римский Pontifex Maximus короновал Венгерским Королем Стефана Святого (997-1038 гг.), с которого, собственно говоря, и начинается заслуживающая доверия история этой страны, причем Стефан, в виду многоречия своей страны, объявил язык католического богослужения — латынь — общегосударственным языком своей страны, разделив ее на 72 самоуправляющихся графства — жупанства. А вслед затем, после разделения церквей на западную и восточную в 1054 году, в разноплеменной Венгрии началась упорная борьба католицизма с православием, особенно разгоревшаяся при другом Венгерском «святом же» короле Владиславе (1077-1095 году), когда Венгрия стала, как говорят, «славянским государством». И что же мы видим? Как раз вначале «татарского нашествия» западно-европейские сказания говорят нам о «Крестовом походе» венгерского (следовательно, и татарского) короля Андрея И. Значит, и он был крестоносец... Затем с 1222 года, когда произошла битва при Калке, в которой «погибли печенеги, гонимые гневом божием и пречистый его матери», в венгерской истории описывается восстание против этого короля Андрея II (1205-1235), вынудившее его дать «Золотую буллу», узаконившую в Венгрии феодализм по образцу только что укрепившейся орденской «Латинской Империи» крестоносцев. Затем упоминается в царствование Андрея Белого (1235-1240) вторжение в Венгрию «татаровей», т. е., вероятно, галичан с Татров с севера в союзе с русскими, что, как и следовало ожидать, вызвало сначала отступление короля к юго-западу в современный Загреб в Кроации, а потом Татровцы и русские были оттеснены обратно. Наступил довольно тревожный период, тянувшийся вплоть до того времени, когда (уже после окончания крестовых походов) Карл Роберт из Анжуйской династии получил от папы в 1308 году Венгерскую корону, а его сын — Людовик Великий — подчинил себе Молдавию и Валахию и получил даже польскую корону, так что до 1382 года Венгерское государство, оставаясь преимущественно католическим и славянским, простиралось от Балканского полуострова до Балтийского моря и от Адриатического до Черного моря. Но скоро Польша, Хорватия и Далмация отделились, и в XV веке началась борьба с Турками, занявшими в 1453 году Царь-Град и весь Балканский полуостров. И вот, наконец, образовалась Австро-Венгерская монархия, существовавшая вплоть до недавней общеевропейской войны в XX веке.

Таким образом, мы видим в общем, что и Венгерская история не противоречит отождествлению русского и татарского ига в России с игом крестоносцев. Но и ее еще придется пересмотреть по первоначальным источникам для смутного периода крестовых походов, возбудивших так много разнообразных страстей и противоречивых апперцепции.

Итак, даже и летописное название татар приводит нас, как и самое слово «татарин», не в заволжские степи, где колышется один ковыль, а в могучие Татрские горы и, с ними вместе, в Венгрию, в страну башнеобразных дыменных печей, откуда происходит и другое название их главного города: по-славянски Пещь, а по-немецки Ofen (тоже печь), после чего находит объяснение и третье летописное название этого народа — Таурмены, т.е. люди башен: Тауер-мены (Towermen) по-англо-саксонски и турмены (Thurmenschen) по-немецки[110]. Уже отсюда выходит, что татарской Золотой Ордой в русских летописях времен крестовых походов назывался какой-то Татарский Золотой Орден крестоносцев.

Все только что приведенные ономатические объяснения являются у нас не руководящей нитью исследования, а только подтверждением выводов, сделанных на основании общекультурных, экономических и географических фактов, доступных для проверки в любое время.

Возьмем хоть эту самую битву на речке Кальце, 16 июня 1223 года, через 19 лет после взятия крестоносцами Царь-Града, от которой началось на Руси «татарское иго», и описание которой я привел буквально из летописей несколько страниц назад.

Посмотрите сами на карту. Началось сражение на реке Днепре на «Заруби у острова Варяжского», где была потом «Запорожская сеча», так хорошо описанная Гоголем в его «Тарасе Бульбе». Побил там Мстислав Галицкий татарский отряд. Услышав это, все русские князья идут на «татар».

И вот сразу же начинается этнографическая и экономическая нелепость, если считать татар не за венгерских крестоносцев, наседающих с запада, от татрских гор, а за кочевников, пришедших из-за Волги. Известно, что в то время в южных степях к востоку от Днепра и к северу от Азовского моря не было ни одного оседлого поселка, за исключением Генуэзских береговых колоний на устьях рек, а следовательно, нельзя было добыть и провианта для отряда всадников. Кругом была одна бесконечная степь. Как же скакали по ней русские князья и их отряды, преследуя бегущих татар до Мариуполя на протяжении почти 600 километров, т. е. не меньше, чем от Ленинграда до Москвы?

Но вот они перебрались, вслед за бегущими остатками ограбленных ими еще в самом начале татар по необозримым безлюдным степям, за реку Калец, на северном берегу Азовского моря, а бежавшие разбитые татары повернулись за рекой и разбили их самих! Где взяли они там свежие резервы, убегая без дорог и без компаса, если это не были Генуэзские колонисты, естественные союзники крестоносцев? Мстислав Киевский делает себе от них ограду из кольев, а где он достал достаточно деревьев в безлесной степи? Однако, несмотря на эту фантастическую защиту, все уцелевшие русские князья с остатками своих конных войск бегут обратно, на протяжении 600 километров до Киева и (что всего чудеснее) начинают платить диким, разрозненным по природе кочевникам ежегодную дань, признав их своими сюзеренами на 250 лет!

Читатель видит сам, что начало татарского ига в его обычной версии так же неправдоподобно, как и продолжение его, и конец его. И, лишь повернув сцену действия с востока на запад, как показывают нам многочисленные лингвистические следы и признав, что русское летописное слово «орда» и латинское слово «ordo» — орден одно и тоже слово, и согласившись затем, что местность Калка была Калецкий край в Польше, мы осмыслим это сказание. Ведь на всем протяжении между Кельцами и Киевом была уже культивированная в то время местность с повсюду разбросанными поселками, где всегда можно было награбить достаточно провианта, оставляемого разбегающимся испуганным населением при приближении чужих войск. Так и продовольствовались в те времена все армии, не имевшие даже представления об интенданствах.

А что же было на восток от Днепра? Посмотрите сами на карте. На ней изображены все оседло обитаемые пункты, упоминаемые в русских летописях не только до 1223 года, когда произошла эта битва, но и после — до 1420 года, когда Адское иго (Jugum tartaricum) уже приходило к концу. Где тут можно было кого-нибудь ограбить, чтобы хоть позавтракать? А припомнив, что для разведения огня тогда не было еще спичек, и накаленные угли хранились в печах до следующего дня, чтоб раздуть на них высушенную заранее лучинку для зажигания новых дров,— скажите сами: на каких кострах эти князья и их войска жарили себе шашлык или варили что-нибудь на своем огромном степном пути? Мне скажут: у них были кремни и огнива, т. е. пропитанные селитрою толстые шнурки, которые начинали тлеть, когда падала на них искра... Но без серных спичек они были годны только для зажигания папирос, а для добывания огня употреблялось тогда утомительное вращение сухой палочки в дырке сухой дощечки, да и то целыми часами... Значит, большие степи, где не было сухого дерева были тогда также непроходимы для быстро идущих военных отрядов, как и океан.

«Татары» могли придти тогда в Русь только с более культурного и уже оседлозаселенного запада. Посмотрим с этой точки зрения на все упоминания о них или в связи с ними в русских летописях.

Вот под 1229 годом (лето 6737) в Лаврентьевской рукописи: «Того же лета (была) страсть (т.е. мучительная смерть) нового мученика христова, убитого Болгарами в Великом граде их (т. е. дело было в Болгарии на Балканском полуострове). Он был иного языка не русского, христианин богатый, путешествовал по городам и пришел в их город. Они же нудили его и прельщали много дней отречься от Христа и христианской веры, но он не покорился и усечен был 1 апреля, а русские христиане, взявши его тело, положили в гроб[111], идеже вси хрестьяне лежат».

«И за кровь его погорел город их Великий, и того же лета Саксины (саксонцы) и половцы (очевидно из Полоцка) избегоша (поднялись) из низу (из равнины) к Болгарам перед Татары (не иначе как перед Татрскими горами)». А затем идет уже тенденциозная путаница: «И сторожевые болгарские побежали, „биени“, от Татар (т. е. от Татрских гор), близ реки ей же имя Яик (тенденциозная путаница: с Татров течет река Дунаец, приток Вислы, а Яик — старинное название реки Урала, где никогда не было болгар)». И здесь простой здравый смысл говорит за то, что «Татарами» названы тут Карпатские Татры, имя которых старинный русский летописец и не мог произнести (в силу присущей русскому языку полногласности) иначе как Татары.

Очевидно также, что названные тут саксины были саксонцы, а, следовательно, и союзники их половцы были поляки или полочане (из Полоцкого княжества), а великим городом болгар названо никак не пустое место за Волгой. Удивляться же тому, что какие-то католические или арианские фанатики того времени хотели принудить богатого православного путешественника принять их веру, тоже нет никаких причин.

Пойдем и далее.

Через три года после этого, под 1232 годом (в лето 6740) находим: «Того же лета придоша Татарове и зимоваша не дошедше великого града Болгарского». Опять татары в Болгарии, и как раз в то время, когда ходили по ней крестоносные ордена, по летописному — орды.

А после этого, через четыре года, те же самые болгары из безбожных мучителей «богатого путешественника», как во сне, сами гибнут от безбожников.

«В 1236 году (лето 6744). В той же осени пришли с восточной стороны в Болгарскую землю безбожнии татары (очевидно из Венгрии по р. Пруту) и взяли славный Великий город Болгарский» (очевидно Преслав на Дунае, а никак не село Успенское за городом Казанью в 6 километрах от Волги по дороге в Тетюши, которое «рассудку вопреки, наперекор стихиям» было провозглашено русскими историками XVIII века столицею Великого Болгарского царства, будто бы разрушенного Батюшкой-Ханом — Батыем) — при таких обстоятельствах:

«И взяли татары, — заканчивает летописец, — это место славный Великий город Болгарский (Преслав) и избили оружием от старца до юного и до суего младенца и взяли (далее две строчки закрыты)». Так, — говорят нам историки XVIII века, — в 25 верстах от бывшего уездного городка Спасска, не доезжая до другого уездного городка Тетюши, в 6 километрах от берега Волги, исчезло великое царство Болгарское, ведшее, говорят нам, — обширную торговлю даже с Багдадом в Месопотамии, с Новгородом и Москвою, и еще раньше колонизировавшей до Дуная современную Болгарию.

Но только не было ли это на самом Дунае во время крестовых походов.

Посмотрим на историю Болгарии. В ней насчитывают нам два царства. Первое, — говорят нам, — было основано царем Асперухом в 679 году. Оно было языческим и боролось с Великой Ромеей (Византией) до того времени, когда потомок Асперуха царь Борис (воцарившийся как раз в 862 году, когда русские призвали Рюрика с варягами из-за моря) принял христианство. Появились Кирилл и Мефодий, началась национальная литература, а затем «Славный город болгарский — Преслав» был разрушен византийцами, присоединившими Болгарию. Но вот восстал болгарский народ в 1186 году под предводительством братьев Асеней и основал Второе Болгарское царство со столицей в Тырново, существовавшее до 1396 года, когда турецкий султан Баязет покорил страну.

Нам остается здесь только решить, каким образом Первое Болгарское царство послужило поводом к мифу о Заволжской Великой Болгарии, а падение его столичного города Преслава во время Второго Крестового похода послужило предлогом к мифу о взятии его Батыем? И не был ли сам этот Батя-Хан крестоносцем? Как это ни кажется странным, но есть много оснований так думать.

Имя Батый есть слегка искаженное Батяй, так как у восточных авторов он называется Бата-Хан, т. е. Батюшка-коган, батюшка-священник, как и полагалось бы гроссмейстеру ордена храмовников, наседавших в это время на славян из Австро-Венгрии.

Мы только что видели его сейчас в Болгарии, а в следующем 1237 году его орден (ordo) является уже в Венгрии и Польше, а в 1238 (а не в 1237, как неправильно перечисляют[112] в России под Москвой, а затем и под Владимиром и вплоть до Костромы).

Вот как говорит об этом Лаврентьевский список с моей поправкой в годе, которую я делаю в скобках при указанных датах.

«Того же лета (т. е. 1238, см. далее), на зиму пришли от восточьные страны на Рязаньскую землю, лесом, безбожнии Татари (вместо Татарове), и почали воевати Рязаньскую землю и пленили ее до Проньска. Попленили всю Рязань и пожгли, и князя ее убили, много святых церквей огню предали, монастыри и села пожгли и ограбили, потом пошли в Коломну. Той же зимой пошел Всеволод, сын Юрьев, противу Татар, и встретились у Коломны. И была сеча велика и убили у Всеволода воеводу Еремея Глебовича, и иных мужей много убили. И прибежал Всеволод в город Володимер с малой дружиной, а Татарове пошли к Москве, и взяли Москву и воеводу Нянка Филина убили за правоверную християнскую веру, а князя Володимира, сына Юрьева, взяли руками, и людей избили от старыда и до сущего младенца; град и церкви святые огневи предали и монастыри все и села пожгли и взявши много именья отошли. Той же зимой придоша Татарове к (городу) Володимеру, месяца февраля в 3 (день), на память святого Семеона, во вторник преже мясопуста за неделю (3 февраля 1237 года был действительно вторник и память св.Симеона, но только не за неделю до мясопуста, который был тогда 22 февраля на память Феодора Сиксота). Володимерцы затворились в граде. Приехали Татари (татарове-татровцы) к Золотым воротам, ведя с собою Володимера Юрьевича, брата Всеволожа и Мстиславля. Володимирцы пустили по стреле на Татары, и Татарове такоже пустили по стреле на Золотые ворота; и посем рекоша Татарове Володимирцам: „не стреляйте“. Приехали близко к воротам и начали Татарови молвить: „Знаете ли княжича вашего Володимира?“

Всеволод же и Мстислав стояли на Золотых воротах и познали брата своего. О, виденье умиленья и слез достойное. Всеволод и Мстислав с дружиною своею, и все граждане плакали, зряще Володимера. А Татарове отошедши от Золотых ворот, и объехавши весь град, стали станом пред Золотыми вратами, множество войска около града. Всеволод же и Мстислав пожалели брата своего Володимера, и сказали дружине своей и Петру воеводе:

— Братья! Луче нам умрети перед Золотыми враты за святую Богородицю и за правоверную веру хрестьянскую!

Но не исполнил воли их воевода Петр Ослядюкович. И сказали оба князя:

— Сие навел на нас бог ради грехов наших.

В субботу мясопустную (1237 год) начали (татарове) снаряжать леса и ставили (их) до вечера, а на ночь огородили тыном весь город Володимер. А в неделю мясопустную (т.е. в воскресенье[113]) по заутрени приступили к городу месяца февраля 7 на память святого мученика Феодора Стратилата».

Но Стратилат празднуется 8 февраля, и кроме того в 6745 т. е. в нашем 1237 году, мясопуст был не 7, а 22 февраля, а 7 февраля он был в следующем 6746, т.е. 1238 году и, действительно, в воскресенье. И таким образом, и выходит, что Батя-Коган пришел к нам уже после Польши и Венгрии, а не до них, и не был отброшен чешским королем и герцогом австрийским во время пути из России, а напротив отправлен ими на Россию. Интересно: кто и зачем уменьшил здесь год нападения Бати-Когана на Россию, не сообразив, что его можно восстановить по мясопусту? Ведь совершенно ясно, что русская хронология здесь уменьшена на 1 год не случайно (как видно и из главы этого отдела), а для того, чтоб завоевание России Батыем было раньше его появления в Австрии и в Польше. Иначе было бы ясно, что его Орден шел с запада.

«И был плачь велик в городе, а не радость, грехов ради наших и неправды, — продолжает летописец. — За умноженье беззаконий наших попустил бог поганых, не милуя их, но нас наказывая. Казнит нас бог нашествиями поганных, они батог его, чтоб мы отошли от пути своего злаго. Сего ради в праздники наводит нам бог сетованье, как пророк сказал: „преложа праздники ваши в плачь, и песни ваши в рыданья“. И взяли (татарове) град до обеда; от Золотых ворот у святого Спаса вошли; и тако вскоре взяли Новый град...

Пленивши Володимер, татарове пошли на великого князя Георгия, окаянии ти кровопийци, а другие к Ростову, а другие к Ярославлю, а другие на Волгу на Городець (на реке Саре Ростовского края) и пленили все по Волзе, даже и до Голича Мерьского (в Костромском крае); а иные пошли на Переяславль, тоже к Костроме и взяли его, а отоле пленили всю ту страну и грады многие, доже и до Торжка, и несть места, какого не завоевали (они) на Суздальской земле. И пошли безбожники татарове на Сить противу великого князя Юрия. Услышав это князь Юрий с братом своим Святославом и с сыновцами, Василком, Всеволодом и Володимиром, и с мужами своми пошел противу поганых. И бысть сеча зла, и побежали наши пред иноплеменниками; и тут убьен был князь Юрий, а Василка взяли руками безбожными и повели в станы свои. Сие же зло соделалось месяца марта в 4 день, на память святого мученика Павла и Ульяны. И тут убьен был князь великий Юрий на Сити на реке, и из дружины его много убили. Блаженый же епископ Кирил взя мертвого князя, идя с Белоозера, и принес в Ростов, и пел над ним обычные песни со игумены и с клирошаны и с попы, со многими слезами, и вложил его в гроб у святой богородици. А Василка Константиновича вели (татарове) со многою нужею до Шерньского леса, и как стали станом, нудили его много проклятии безбожнии Татарове (подчиниться) обычаю поганьскому, быти в их воли и воевати с ними. Но он никак не покорялся их безаконыо, и много обличал их глаголя:

— О глухое цесарство, оскверненное! Никак меня не отведете от христианской веры, если и в велицей вельми беде буду. А богу как ответ дадите за то, что много душ погубили без правды? За них мучить будет вас бог в бесконечные веки, и примет господь души тех, которых вы погубили.

Они заскрежетали зубами на него, желая насытиться его кровью. А блаженный князь Василко помолился, глаголил:

— Господи Иисусе Христе помагавший мне многажды! Избави меня от сих плотоядець!

И еще помолившись сказал:

— Господи вседержитель нерукотворный цесарь! Спаси любящих тебя и исполни просьбу мою, помоги христианам и спаси рабов твоих, чад моих Бориса и Глеба, и отца моего, епископа Кирила.

И еще третий раз помолился:

— Благодарю тя, господи боже мой! Какую вижу похвалную память обо мне за то, что младая моя плоть от железа погибает, и тонкое мое тело увядает! — и еще помолился:

— Господи Иисусе Христе вседержитель! Прими дух мой, чтоб и я почил в славе твоей. — И когда сказал это без милости убит был. Увидела его поверженого в лесе одна женщина верная и поведала мужу богобоязненному поповичу Андрияну, и взял он тело Василка и положил его в сокровенном месте. Узнав об этом боголюбивый епископ Кирил и княгыня Василькова послали за князем, принесли его в Ростов, и когда принесли его в город, множество народа вышло навстречу ему, жалостные слезы испуская, лишившись такого утешенья. Рыдало множество народа правоверного, видя отходящим отца и кормилица сирых, печальных утешенье великое, омрачных звезду светоносную зашедшую. На весь церковный чин отверзл ему бог очи сердечные, всем церковникам и нищим и печальным был он как взлюбленный отець и более всего милостыню (творил), поминая слово господне, глаголюшее: блажении милостивии, ибо они помилованы будут... и этого блаженаго князя Василка сподобил бог смерти подобно Андрею мученичьскою кровью омывшегося от прегрешений своих, с братом и с отцем Георгием с великим князем. И чюдно было то, что и по смерти соединил бог тела их. Принесли Василка и положили его в церкви святыя богородицы в Ростове, де и мать его лежить, и тогда же принесли голову великого князя Георгия, и положили в гроб к ее телу».

Так описана роковая для русских битва на реке Сити, притоке Мологи на ее повороте к Рыбинску. А Батя-Коган, натворивший все это, появляется затем уже не как враг и полководец, а как покровитель. Через 5 лет после только что приведенного описания, мы имеем о нем такую отметку:

«В лето 6751 (т.е. в 1242), — говорит Лаврентьевская копия, — поехал великий князь Ярослав (Всеволодович, князь Владимирский) в Татары (т. е.в Татры) в Батыеву (Батяеву), а сына своего Констянтина послал к Канов(ик)у (т. е. к католическому канонику для проверки правильности вероисповедания[114]. Нам говорят, что Кановичи и хановичи, так назывались преемники Чингисхана, т. е. Чингис-Кагана, но с западнической точки зрения и само имя Чингис-хан, как увидим далее, скорее всего есть искаженное немецкое Kenigs-chan, первоначально Konig-Kahan, т.е. царь-священник). Батый же (т.е. Батяй, Pater) почтил Ярослава и мужей его великою честью и отпустил его сказав ему:

— Ярослав! Будь ты старейшим над всеми князьями в Руском народе!

И Ярослав взвратился в свою землю с великою честью».

А Новгородский вариант повторяет эту заметку в таком виде:

«В то же лето Ярослав Всеволодович позван был царем (т. е. цезарем) татарским (Татрским) и шел к нему в Орду (т. е. в орден крестоносцев)».

Мы видим здесь сразу, что и страна Татары, и Орден были одно и то же, и что властелин их назывался и цезарем, в русском сокращении царем, и Батюшкой (Батяй или Батый), иначе Бата-ханом, т.е. Батюшкой Каганом, а Каган по-библейски значит: первосвященник.

То же самое мы видим и далее. Я буду сначала приводить Лаврентьевский список, а затем буду к каждому году прибавлять и из Новгородских копий-вариантов.

«В лето 6752 (1244 год), — говорит Лаврентьевский список, — князь Володимер Констянтинович (Углицкий), Борис Василькович (Ростовский), Василий Всеволодовичь (Ярославский) со своими мужами, поехали в Татары (Татры) к Батыеву просить себе отчину (княжество). Батый же (Батя-Коган), почтив их достойною честью, отпустил, расудив между ними, каждого в свою отчину, и приехали все с честью на свою землю».

«В лето 6753 (1245 год). Князь Констянтин Ярославич (Владимирский) возвратился из Татар (Татров) от каноничев (каноников) к отцу своему с честью. Того же лета великый князь Ярослав и со своею братьею и с сыновцами поехал (снова) в Татары к Батыеву».

В Новгородских списках об этом нет.

«В лето 6754 (1246 год). Святослав, Иван князь, с сыновьями своими, приехал из Татар в свою отчину (наследственное княжество). Того же лета Михайло, князь Черниговьский, со внуком своим Борисом, поехали в Татары (Татры) и когда они были в станах (городах) послал Батый (Батя) к Михаилу князю, веля ему поклониться огневи и болванам их (т.е. католическим статуям с лампадами перед ними); Михайло же князь не повиновался веленью их, но укорил глухих его кумиров (т.е. статуй), и за то без милости заколот был от нечестивых, и принял конец житью своему 20 сентября на память святаго мученика Евстафья. А князя Бориса отпустил Батый к сыну своему Сартаку. Сартак же, почтив князя Бориса, отпустил его восвояси. Той же осенью князь Ярослав, сын Всеволодович, преставился во иноплеменницех, идя от Кановичев (Каноников) после их увещаний месяца сентября 30, на память святого Григорья».

Об отказе Михаила поклониться статуям есть большой вариантный рассказ и в Новгородских списках, но не под 1245 годом, и притом в связи с общим предложением Бати-Когана всем принять его веру.

Начинается так: «пришли послы от царя (т. е. цезаря) Батыя (Бати-Когана) к Михаилу, держащему тогда Киев. Он же видя словеса их прельщения, повелел избить их, а сам убежал в „Угры“ со своими домашними. А из киевлян одни бежали в дальную страну, другие скрылись в пещерах и лесах, а с немногих оставшихся начали брать дань».

Затем идет целый фантастический роман, с разговорами и с приказанием пройти через огонь и поклониться кусту огненному, и что многие совратились, а Михаил, посоветавшись с отцом духовным, пошел обличать Бата-хана и его веру. И умер «восхваляя господа...» В это время действительно и было нашествие католических духовных орденов «братьев-миноритов» и «братьев-проповедников» на славянские земли из Австрии.

«В лето 6755 (1247 год), услышав про смерть отца своего, Олександр (Невский) приехал из Новгорода в Володимер и плакался по отце своемь. Того же лета поехал князь Андрей Ярославичь в Татары (Татры) к Батыеву (Бате-Когану), да и Олександр князь поехал вслед за братом к Батыеву; Батый же почтил их, послал их к Каневичам (каноникам для проверки их веры)».

Об этом в Новгородских списках сказано под 1246 годом.

«В лето 6756 (1248 год)... Той же зимой убит был Михайло Ярославичь от поганыя Литвы (т.е. Ливонскими рыцарями). Блаженный епископ Кирил послал взять тело его, и привез его в Володимер. Плакали братья его и бояре над ним, пели песни погребальные, и положили его в стене у святой богородицы. Той же зимой у Зупцева Суздальский князь победил Литву (т. е. Ливонский рыцарский орден)».

«В лето 6757 (1249 год). Поехал князь Глеб Василькович в Татары (Татры), к Сартаку (я не мог пока осмыслить этого имени). Сартак почтил его и отпустил в свою отчину. Той же зимой приехал Олександр и Андрей от Кановичев (Каноников, а в Новгородских списках сказано: „приехал князь Олександр из Орды“, т. е. из Ордена, и дело отнесено к следующему 6758 году). Отдали они Олександру — Киев и всю Русскую землю, а Андрей сел в Володимере на (пре)столе. Той же зимой Володимер князь Констянтиновичь преставился (умер) в Володимере на память святого первомученика Стефана. Плакался над ним князь Олександр с братьею много, и проводил его честно из Золотых ворот, и отвез его в Унлече поле, а блаженый епископ Кирил с игуменами пели песни погребальные и положили его у святого Спаса, и много плакали».

«В лето 6758 (1250 год). Поехал князь Борис к Сартаку (преемнику Батыя). Сартак, почтив, отпустил его в свою отчину. Той же осенью поехал Святослав Всеволодович с сыном в Татары (Татры)».

«В лето 6760 (1252 год). Ходил князь Новгородский, Олександр Ярославичь в Татары (Татры). Отпустили его с честью великою, давши ему старейшинство над всей братьей его. В то же лето задумал князь Андрей Ярославичь (Суздальский) с своими боярами лучше убежать, нежели цесарям (т. е. латинам) служить, и побежал в неведомую землю с княгинею своею и с боярами своими. Погнались за ними Татарове (т. е. татровцы) постигли у города Переяславля, но бог и молитва его отца сохранили его. Татарове рассеялись по земле, и взяли княгиню Ярославлю и детей поймали, и воеводу Жидосла-ва убили, и княгиню убили, а детей Ярославля в полон послали. Они увели бес числа людей, и коней, и скота, и много зла створили отходя. В то же лето отпустили Татарове Олга (Олега), князя Рязаньского, в свою землю. В то же лето пришел Олександр князь великый из Татар (Татров) в град Воло димер. Его встретил с крестами у Золотых ворот митрополит и вси игумены и горожане, и посадили его на (пре)столе отца его Ярослава... Была радость великая в городе Володимире и во всей земле Суздальской».

«В лето 6764 (1256 год). Князь Борис поехал в Татары (Татры), а Олександр князь послал туда дары, Борис же быв у Улавчия (князя Татарского, что-то вроде Уловителя, ловчего; этого имени совсем не воспроизведено в Новгородских вариантах). Дал дары ему и приехал в свою отчину с честью».

«В лето 6765 (1257 год). Поехали в Татары (Татры) князи Александр, Андрей, Борис и, почтив Улавчия, возвратились в свою отчину. Той же зимой приехал Глеб Василкович из Кану (хановой) земли от цесаря, и женися в Орде (ордене, т.е. по католическому обряду). Той же зимой приехаша (из ордена) численицы, сосчитали всю землю Суздальскую, и Рязаньскую, и Мюромскую, и поставили десятников, и сотников, и тысячников, и темников (десятитысячников) и ушли в Орду (орден), не сосчитав только игуменов, чернецов, попов, крило-шан, и кто служит святой богородице и владыке».

«В лето 6766 (1258 год). Пришли в Татары князи Олександр, Авдрей, Борис и Ярослав Тферьской, почтили Улавчия и всех его воевод, и отпущены были в свою отчину».

«В лето 6770 (1262 год). Избавил бог Ростовскую землю от лютого томления бесерменьского (т. е. от насилья собирателей налогов. Это немецкое слово Besteuermann; от besteuern — облагать налогом и Mann — человек. Уже отсюда видно, что „бусурманы“ были орденские сборщики податей немецкого происхождения). Вложил бог ярость в сердца крестьян, не терпя насилья поганых. Они сделали вече и выгнали (бессерменов) из городов Ростова, и Суждаля, и Ярославля. Брали бо те оканьнии бесурмене дани, и от того велику пагубу людей творили... Видевший это человеколюбець бог послушал моленья своей матери и избавил людей своих от великой беды».

А в Новгородских списках взамен этого сказано:

«В то же лето пошел князь Олександр (Невский) в Татары (Татры) и удержал его там Берка (Берг?), но пустил в Русь. Он зимовал и разболелся в Татарах (Татрах) и пришел (в следующее лето) из Татар (Татр) очень нездоров, постригся 14 ноября и в ту же ночь представился».

Очень интересно, что с этого места в Лаврентьевской летописи тенденциозно то там, то сям вырваны целые листы, иногда без всяких следов, а иногда со вставками другим почерком. Мне кажется, что это сделано специально последующими читателями, старавшимися устранить те места первоначального текста, из которых было видно, что татарские орды были католические рыцарские ордена.

Затем Лаврентьевская летопись прерывается на 20 лет и после нескольких вырванных листов начинается уходом из Руси какого-то Капитана — Баскака[115] Ахмата в 1283 году:

«Ахмат оставил двух своих братьев блюсти и крепить свои свободы (права), а сам не смел остаться в Руси, ибо не мог взять ни единого князя, и пошел в Татары (Татры), держаться полку Татарского (Татрского)». А затем:

«В лето 6792 (1284 год). Два бесурменина (сборщика податей, Bestauermann'a) шли из одной свободы в другую свободу, а руси (русской охраны) с ними было более 30 человек. Услышав это, Липовичьский князь Святослав, задумал со своею дружиною без Олегова согласия сотворить розбой над ними. Два братеника-бесерменина утекли, а русских избил он 25 человек и двух бесерменинов. Олег князь пришел из Орды (ордена) и послал к Святославу, говоря: „зачем возложил ты имя розбойничье на меня и на себя? Знаешь норов татарский: пойди в Орду (в орден) и отвечай“. А Святослав сказал: „Я сам ведаюсь в своем деле“. Тогда пришел Олег из Орды (ордена) с Татары (татровцами) и убил Святослава по цесареву слову, а потом Святославов брат Олександр убил Олега и двух сыновей его малых. И створилась радость дьяволу и его поспешнику Ахмату».

Можно ли из этого заключить, что крестоносцы нанимали сборщиков податей из магометан, или из евреев, которых русские смешивали с магометанами? Оставляю этот вопрос нерешенным и возвращаюсь к фактам. Затем опять вырван из летописи лист, и после него начинается так:

«И была ему весть, что на Москве полки тотарьские и Андрей князь. Но нашелся (человек, который) проводил его на путь. Так защитил бог князя молитвою деда и отца его и не презрел бог слез и молитвы его матери. Татарове же и Аньдрей князь, слыша приход князя Михаила (Тверского), не пошли на Тферь, а наступили на Волок (Вышний Волочек) и сделали то же зло: из лесов людей вывели и пошли назад к Переяславлю. Татарове же пошли восвояси. Той же зимой — цесарь Татарский (Татрский) пришел в Тверь, имя ему Токтомерь (Титмар?), и много тягости людем учинил».

А затем еще:

«В лето 6805 (1297 год). Пришел Андрей князь из Тотар (Татров) и собрал войско. Хотел ити на Переяславль ратью, да от Переялавля к Москве и к Твери. Услашав это князь Михайло Тверьской и Данило Московьский. соединили свои войска и стали близь Юрьева и не дали итти Андрею на Переяславль».

А для 1300 года находим:

«Того же лета митрополит Максим, не терпя Татарьского (татрского) насилья, остави митрополью и убежал из Киева, и весь Киев разбежался. Митрополит пошел к Брянску, и оттеле в Суздальскую землю со всем своим житьем».

Очень возможно, что он и вывез с собою Лаврентьеву летопись, так как до ее конца остается только две страницы, наполненные мелкими заметками.

Вскоре после того, на 1337 году кончается основной текст и Новгородского ее варианта. А в ее «Продолжении по списку Археографической комиссии», начинающемся 1333 и кончающемся 1446 годом, мы имеем еще такие указания о «татровцах»:

«В лето 6847 (т. е. в 1339 году) ходил великий князь Иван (т. е. Московско-Владимирский Иоанн Калита „собиратель земли русской“) в Орду (т. е. в Орден). По его доносам позвали туда татарове (татровцы) и всех князей, но когда они пришли, князь Иван (Калита) уже вышел оттуда».

Это был последний визит русских князей на суд в орден. Затем начинается ссора.

«В лето 6890 (т.е. в 1382 году) пришел царь (т.е. цесарь) татарский (Татрский) Тектомыш (испорченное иностранное слово) в великой силе на землю русскую. Он взял себе город Москву и Переяславль (Владимирский, Залесский), и Коломну, и Серпухов, и Дмитров, и Владимир, и Юрьев (Юрьев Польский между Владимиром и Переяславлем-Залесским). Князь (Серпуховской) Владимир (по прозванию Храбрый) уехал на Волок (Вышний Волочек), княгиня в Торжок, а митрополит в Тверь (т. е. все к северо-востоку по нынешней линии железной дороги). А коломенский владыка Герасим бежал в Новгород. И кто из нас, братие, не устрашится, видя такое смущение Русской земли, по слову господа пророкам „если послушаете меня, будете есть земные блага и наложу страх на ваших врагов, а если не послушаете меня, то побежите никем не гонимые: пошлю на вас страх и ужас и побежите вы сто от пяти и тьма от сотни“.»

Мы видим, что и здесь нашествие «татаровей» было с запада или скорее с юго-запада, с Карпат, а не с востока, потому что от них бежали из Москвы на восток, в Кострому, чего не могло быть, если бы нашествие происходило из приволжских стран. Но нападение татровцев, по-видимому, сопровождалось теперь быстрым их уходом обратно, так как после своего патетического рассуждения о послушании богу, автор даже и не упоминает о том, как и куда ушли «татарове», и как возвратился в Москву «собиратель земли русской». Да это и понятно. Здесь мы вплотную подходим уже к тому времени, когда на обширном пустыре между Боснией и Македонией, омываемом речками Ситницей и Неродимкой и называемом Косовым Полем, произошла 15 июля 1389 года знаменитая битва между турками и сербами, сопровождавшаяся падением Сербского царства и, вместе с тем, и ослаблением католических орденов.

Последний раз слово «Орда» (т. е. Орден) употреблено в Новгородских копиях в 1445 году, когда Московский Великий князь Василий (т. е. Василий Васильевич Темный, 1425-1462) сначала «послал двух татарских царевичей (очевидно союзников) на Литовские города, на Вязьму и на Брянск (т. е. на запад и на юго-запад от Москвы) чуть не до Смоленска, и за это Литовский князь Казимир послал своих панов и войско на Можайск (к Москве) и взял пять городов (Московского княжества), пленил и завоевал много земли, и была велика христиенская погибель».

Но к концу того года картина вдруг меняется.

«Того же лета (т.е. 1445 года) великий князь (Василий Московский) пошел в Орду (Орден), где находился уже царь Магомет». Затем под 1446 годом читаем:

«Отпустил царь Махмет князя великого Васлия в Русскую Землю и взял с него выкупа две тысячи рублей, а что еще мное знает только бог да они (двое)».

И в это же самое время был действительно царь Магомет, но только не в Казани, куда его теперь помещают, а опять на Балканском полуострове. Это Магомет II Великий (1430-1481), преемник Мура-да II, который 29 мая 1453 года отнял у крестоносцев Царьград, а с 1473 года отобрал у них Крым и Греческие острова и основал взамен Византийской — Турецкую империю. К нему-то, очевидно, и ходил по привычке с поклоном Василий Темный, но был нелюбезно принят магометанином. И тут вместе с Татрским (иначе с татарским) игом исчезают со страниц русских летописей и могущественные до сих пор ордена, получившие названия Орд (ordo), и самое название это с начала XVIII века переходит на политически бессильных по самому своему образу жизни Киргиз-Кайсаков (а не татар!) внутренней Азии. Большая их «Орда», несмотря на доставшееся ей в наследство рыцарское прозвище, мирно кочует и до сих пор в скромных кибитках разрозненными патриархальными группами в степях между рекою Сыр-Дарья и озером Балхаш к северу от предгорий Тянь-Шаня. «Средняя Орда» также мирно рассеялась к северо-востоку от нее вплоть до Семиреченска, Семипалатинска и Акмолинска, а «Букеевская орда» блуждает по песчанисто-глинистой низменной степи за прикаспийской Волгой, где рассеяны только соленые озера да сыпучие пески, и где за неимением рек приходится рыть колодцы для воды. Их ханская ставка называется не «Сарай», а Рынь-Пески, и привел их сюда (по-видимому из-за реки Урала) не Батый, а Букей и не в XIII веке, а в 1801 году, и вдобавок к этому, никогда не называли они себя татарами и не называют теперь.

Нам говорят, что Великою Татариею называлась когда-то современная Бухара. Но никто в Бухаре об этом и не слыхал иначе как от приезжих туда европейских историков, заимствовавших это из псевдо-арабских сочинений, появившихся впервые в XVIII веке на французском языке, да у греко-латинских классиков Бухара называлась только Согдой и Трансоксанией, а не Великой Татарией. Нам говорят, что ханство Крымское, Астраханское и Казанское назывались Малой Татарией, но это только лишь со слов «арабских путешественников», писавших свои сочинения большею частью сначала на французском языке в XVIII веке, а в Казани и в Астрахани вы тоже ничего о Малой Татарии не услышите.

Я не буду, конечно, отрицать, что мы называем татарами инородцев мусульманского вероисповедания, живущих и теперь в Крыму и кое-где на южной Волге, но мы не должны забывать, что и Крым никогда не назывался Татарией (хотя бы и Малой), а только Тавридой. Мы не должны забывать, что и он был колонизирован Византийскими Ромейцами, главную часть которых составляли болгары, румыны и македонцы, и существует даже миф о бывшем здесь в начале нашей эры Босфорском царстве с царем Митридатом во главе. «Татары, — говорят нам сами ортодоксальные историки, — появились в Крыму только одновременно с генуэзцами в 1170 году, во время крестового похода и утвердились здесь только в XIII веке, т.е. как раз после взятия крестоносцами Царь-града и основания ими Латинской Империи на Востоке». И в это же время генуэзцы, сопровождавшие крестоносцев, образовали по берегам Таврического полуострова свои фактории, развалины которых существуют и теперь около Керчи, Феодосии, Севастополя, Бахчисарая и других городов. А потом, после изгнания крестоносцев, Крымский полуостров в 1475 году захватили Турки из того же омусульманившегося Царь-Града. Прибавлю кстати, что и самое слово мусульманин — Муслимнец — заключает в своем корне имя Мусы, как по Корану называется Моисей, и что религия эта, как я уже не раз доказывал в прежних томах, есть ни что иное, как первоначальное арианство, которое ничем не отличалось от юдаизма (т. е. богославия), да и характеристикой его, как у крестоносцев, являлось обязательство «распространять веру мечем».

Отсюда видно, что появление в Крыму татаровцев (татаровей или татровцев) было одновременно с его колонизацией генуэзцами, как очень деятельными участниками крестовых походов. Значит, если название татарове (или татровцы) стало общим на славянском востоке для крестоносцев (а греки, со своей точки зрения, превратили это название даже в тартаров, т.е. адских людей), то и современные крымские татары должны быть смесью первоначального населения этой страны, называвшегося у греков скифами, с пришедшими к ним сначала греко-славянскими ромейцами, а потом генуэзцами и другими крестоносными искателями приключений. А после этого понятна и миграция этого имени вместе с купцами-мореплавателями из Крыма в Мариуполь на северном берегу Азовского моря и, затем, на Дону до его сближения с Волгой и, как следующие ступени, вниз по Волге. К югу по этой реке у ее впадения в Каспийское море, возник рыболовный город Астрахань, а с ним и Астраханское царство, существовавшее до 1554 года. Часто страдало оно от приазовских кочевников ногайцев или ногаев, которые, с этой точки зрения, являются не потомками «татар Золотой Орды» (т.е. крестоносного ордена с Татрских гор, пришедших через Крым и Дон в эти страны), а первичным населением южного Поволжья.

К северу от места наибольшего сближения Дона с Волгой береговая колонизация ромейских греков, болгар и различных франков и латинян времен крестовых походов дошла по Волге, как естественному первичному пути (особенно в тогдашний период расцвета судоходства), сначала до Саратова, потом до Самары и Казани и, основав эти города, как опорные пункты на пути по Мологе и Сити и до Рязани, Ярославля, Твери и даже Москвы, но уже лишь в качестве летних береговых грабителей, убегавших обратно до зимнего замерзания на ладьях в свои опорные оседлые пункты вместе с награбленным и захваченным добром. Но эти речные грабежи могли быть лишь в таких местах, где притоки Волги были достаточно широки, чтобы нельзя было загромоздить русла бревнами или плотами спереди или сзади с целью не пустить речных разбойников далее или не выпустить назад приплывших.

Наглядным примером этому служат побережные набеги Донского казацкого атамана Стеньки Разина. Сначала, с 1667 года он грабит, выйдя через Донской Лиман в Азовское море, тамошние турецкие города, а затем переходит в Волгу с флотилией парусных и гребных судов, в которых можно было везти и съестные припасы и быстро выйти из области берегового обстрела, благодаря ширине реки. Он захватывает внезапными налетами сначала Астрахань и прибрежную полосу Каспийского моря до реки Урала, и самую эту реку называвшуюся тогда Яиком. Весной 1670 года он поплыл вверх по Волге под флагом защиты старой веры и освобождения жителей от налогов. Он захватил даже Нижний Новгород, говоря, что везет с собой патриарха. Но с начала зимы 1670 года Волга стала замерзать, и ему пришлось быстро уплывать на юг. А зимой Московское государство успело подготовиться: к январю 1671 года значительная часть Восточной Украины была подчинена Москве, а в апреле 1671 года сами донские казаки выдали Разина московским стрельцам. Он был увезен в Москву и там казнен, вызвав в приволжском народе массу былин и сказаний, а в XIX веке даже и поэмы в идеалистическом духе.

Через сто лет после него пробовал повторить его поволжские походы и другой донской казак Емельян Пугачев, объявивший себя в 1773 году императором Петром III (в действительности низвергнутым и убитым своей гвардией в пользу Екатерины II одиннадцать лет перед тем в 1762 году). Дело в том, что Петр III считался в то время староверами почему-то своим, хотя уроженец Германии, он был в действительности лютеранином и сторонником германской культуры. Но и для Пугачева поволжское торжество было непродолжительно. Сначала он тоже двинулся на восток вдоль берега Каспийского моря на реку Урал и в октябре 1773 года при Екатерине II осадил Оренбург, но не мог его взять и в марте 1774 отступил от него и пошел на Запад, так как местное староверческое крестьянство Казанского и Пензенского края поднялось за него, избивая московских чиновников и помещиков. Но, несмотря на это, он не пошел далее на Запад на Москву, а повернув к югу, прошел через сдавшийся ему Петровск и Саратов обратно к Каспийскому морю, причем его отряд был разбит преследовавшими его войсками Екатерины II на повороте Волги к Каспийскому морю у нынешнего Черноярска. Пугачев переправился поспешно на восточную сторону Волги вместе с частью своих сторонников, но был там схвачен ими самими и выдан преследовавшим их русским войскам, отвезшим его в Москву, где он был казнен в январе 1775 года.

Мы видим здесь уже сухопутный поход предводителя донских казаков, но лишь потому, что в конце XVIII века указанные места были покрыты хотя еще редким, но уже оседлым земледельческим населением, а потому тут были уже и сухопутные дороги между ними. Но и в этом случае попытка нападения на Московское государство с юго-востока не имела успеха, несмотря на поддержку самого русского местного населения, несмотря на то, что поход был начат не со стороны диких кочевников, а под флагом «законного русского и правоверного государя», преследуемого узурпаторами за защиту верований самой многочисленной части населения.

Я снова здесь напомню то, что говорил уже не раз. Напрасно нам внушают, что народная память сохраняет в былинах и сказаниях давно минувшие факты. На деле она их не сохраняет, а извращает, и это относится даже и к записям по мере того, как они копируются, чему примером служат многочисленные варианты тех же самых сказаний в различных манускриптах. Мы прочно запоминаем в области исторических знаний только то, что мы заучили, т. е. повторили несколько раз по учебнику, в том же самом виде. Но тут же является и недочет: мы перестаем относиться к заученному критически и машинально повторяем его подобно тому, как вскрикиваем: «ах!» когда нас неожиданно толкнут в спину сзади.

Нам внушили в школе, что татары пришли в начале крестовых походов в Русь из Азиатских степей как дикое кочевое племя и заставили более культурные, а потому и сильные Киевское, Новгородское и Московское государства ездить к себе за тридевять земель в Заволжские степи, чтоб получить отсюда утверждение на свое княжение, или уплатить тамошним кочевникам дань. И вот мы невольно стараемся не подвергать сомнению и рациональной обработке весь этот заученный рассказ, повторяющийся в нашем воображении в качестве условного рефлекса, а оправдать его какими-нибудь сомнениями или просто закрыть глаза на все происходящие обстоятельства, лишающие его реального смысла. Мне самому лишь с великим трудом пришлось освободиться от внушенных мне в юности и в детстве рефлективных исторических представлений, да и то потому, что я возвратился к их разборке уже после того, как прошел через продолжительное горнило естествознания и заинтересовался политической историей государств, лишь после того, как прочно ознакомился с политической экономией и с историей науки и техники.

Лишь тогда и стало для меня совершенно ясно, что никакое иго НЕ МОГЛО придти ни в Киев, ни в Новгород, ни в Москву из-за волжских степей от среднеазиатских кочевников, а только с запада. Лишь тогда одновременность татарского ига с крестовыми походами и отсутствие упоминаний о них в основных текстах русских летописей, да и сама ономастика (иго от латинского jugum, орда от латинского ordo, местность Татары от Карпатской местности Татры и т.д.) привели меня к отождествлению обоих иг.

Потом открылась для меня причина, по которой сцена действия перекинулась в нашем представлении с запада на восток. Крестоносцы-татровцы (они же татарове, таурмены и печенеги), пришедшие, как говорит Лаврентьевская летопись, «неизвестно откуда и один бог знает куда ушедшие», сменились на Балканском полуострове турками и перестали вспоминаться. Название это сохранилось за ними лишь в наиболее глухих местах того времени, главным образом, в Крымских и Азовско-Морских колониях генуэзцев и распространилось оттуда затем по Дону до его сближения с Волгой и по Волге и ее притокам, где образовались береговые поселения торгового и рыболовного характера, давшие начало современным городам Астрахани, Царицыну (нынешнему Сталинграду), Саратову, Самаре и Казани. Воспоминанием о болгарских миссионерах и колонистах того времени осталось близ села Успенского местечко Булгары, к югу от Казани, недалеко от Тетюши, в 6 километрах от Волги, и вот, благодаря этому, в разгоряченных головах старинных историков возникла волшебная сказка о будто бы бывшем тут когда-то Волжско-Болгарском царстве, исчезнувшем, будто бы, в XV веке нашей эры и ведшем до того времени обширную торговлю не только с Новгородом и Москвою, но даже и с Багдадом в Месопотамии...

Подумайте ж только, каково было это наше Село Успенское! Оно вело обширную торговлю даже со знаменитым Багдадом в Месопотамии! Так что же сказать о самих Тетюшах? Наверно, они торговали лет шестьсот тому назад даже с Нью-Йорком в Америке!

Но, к сожалению, я уже показывал выше, что вся эта Тетюшская Великая Болгария списана с Первого Болгарского царства Асперуха на Дунае, а ее «ПРЕСЛАВНЫЙ Великий город» был не село Успенское близ Тетюш, а город ПРЕСЛАВ на том же Дунае.

Мы видим, что с новой точки зрения путь культуры и государственности в старом свете был от запада к востоку, а не с востока на запад.

И это находится в полном соответствии с динамической геологией.

Не будем говорить о большой и еще загадочной Тихоокеанской впадине земного шара, возникшей, по-видимому, еще до образования современных нам водных наслоений земной коры, так как силлурские морские отложения покрывают и срединный островок этой впадины — Новую Зеландию, которая, значит, поднялась со дна моря уже после силлурийской эпохи, а обратим внимание на уже отмеченное всеми геологами обстоятельство: почему все главные массивы земной суши имеют вид клиньев, обращенных остриями к южному полюсу? Таковы особенно Северная и Южная Америки, такова Африка, особенно если мы присоединим к ней и Аравию, признав трещину Красного моря за последующее образование; такова и Азия, как одно естественное целое с Европой, особенно когда мы отделим от нее Аравию и присоединим ее к близкой к ней по природе Африке. Такова и Австралия, особенно, если мы присоединим к ней остров Тасманию. А если мы признаем Зондский архипелаг между Ост-Индией и Австралией аналогичным Вест-индскому архипелагу между Северной и Южной Америкой, и схематически соединим посредством этого Зондского Архипелага Европо-Азию с Австралией, то получим и в Старом Свете подобие Нового Света, причем в последнем не будет только доставать аналога Африки в Тихом Океане. Но я уже сказал, что Тихоокеанская впадина есть результат какого-то исключительного по своей мощности влияния, вдавившего эту часть земной поверхности. Не трудно видеть также, что разнообразные впадины и выпуклости современной земной поверхности должны зависеть не от одних химических процессов, происходивших под водными отложениями древнее Силлурийских, Лаврентийских и Гуронских слоев и вызвавших вулканические сдвиги и сбросы лежащих над ними слоев водного слоя и их горообразовательные складки, но также и от внешних воздействий луны и солнца, вызывающих приливы волны, и от прецессионных и мутационных колебаний земной оси. Нельзя игнорировать также и воздействие на Землю того могучего невидимого центра в центре Галактики, вокруг которого она обращается вместе с нашим солнцем и всеми видимыми звездами, и, наконец, воздействия метеоритных катастроф, которые теперь стали серьезно изучаться в связи с их действиями на лунную поверхность, где их следы не залечиваются, как на мягких слоях нашей земли действием дождевой, подпочвенной и проточной воды, превращающей их в озера и заполняющей их оползнями и наносами песку и ила.

Но оставив в стороне все частные влияния, вызвавшие причудливое разнообразие, как вида, так и береговых очертаний современной нам земной поверхности, мы не можем упустить из внимания основной особенности — клинообразного расположения всех главных ее массивов и того, что водою залито южное полушарие земли много более, чем северное. Такая общая особенность конфигураций земной суши совершенно не объяснима процессами, происходящими исключительно в самом земном шаре. Несмотря на конусообразные колебания земной оси и приливы и отливы ее жидких масс, последовательные твердые отложения земного эллипсоида должны были происходить абсолютно правильными концентрическими слоями, а потому и последнее из этих отложений — океаническая вода — должна была, в общем, равномерно расположиться как на севере земного шара, так и на юге. А мы видим, что водою залита целиком вся южная приполярная область земли до глубины в среднем от 6 до 12 километров, а далее к южному полюсу идут нагромождения, по-видимому, уже донных льдов, которые за исключением нескольких подъемов вроде горных хребтов и вулканических островков, доходят до такой же толщины. Одним словом, южное полушарие земли переживает теперь потопный и ледниковый период, а северное полушарие наоборот. Но это равноценно перемещению центра земного тяготения от 6 до 12 километров к югу от геометрического центра земного шара, чем объясняется и клинообразный вид поднимающихся над водою валообразных по отношению к геометрическому центру земли массивов суш с остриями к югу.

Ведь приливные воздействия на всякий пластический эллипсоид вращения должны вызывать в нем волны, идущие параллельно меридианам, делая из них подобие дыни с валообразными возвышениями от одного полюса вращения к другому. Но засыпьте любой вал с обеих сторон сыпучим песком так, чтобы с севера он остался весь наружу, а с юга закрыт до вершины, и тогда выступающая из песка часть его примет вид клина. Тоже самое и с дынеобразными возвышениями всякой планеты, когда ее водная оболочка будет значительно перетянута к одному из двух ее полюсов вращения; все ее меридиональные валообразные образования примут вид клиньев, обращенных остриями к тому полюсу, к которому перетянулась вода. Но уже сам этот клинообразный вид покажет нам, что вода перетянулась к данному полюсу уже после образования валообразных континентов, а потому и явление это должно быть временным. Оно должно смениться затоплением противоположного полюса, причем острия континентов будут обращены к северу, и северное полушарие останется морским и ледниковым, а южное — континентальным. А потом должно опять залиться южное полушарие и т. д. без конца, подобно качаниям маятника. И это явление, как я только что сказал, будет равноценно периодическому перемещению центра тяжести планеты от 6 до 12 километров, то к северу, то к югу от геометрического центра.

Но как же может перемещаться центр тяжести земли сам по себе?

Ясно, что тут должно быть какое-то внешнее влияние из небесных пространств. И вот мы видим, что центр земли теперь сдвинут как раз к тому месту, где сияет созвездие Южного креста, заслоняющего собою какое-то неизмеримо громадное скопление темного вещества, называемого «угольным мешком». А кроме того, и на ближайшей к нам планете Марсе произошло то же самое! И у нее центр тяжести сдвинут к югу с геометрического центра, так как покрыто морями тоже южное полушарие, и притом обращенное в ту же сторону неба, как и наше. А на северном полушарии сосредоточены и там, как у нас, континенты.

У остальных же планет мы не можем различить ни континентов, ни морей вследствие вечной облачности их атмосферы. Значит, если бы мы могли допустить, что «Угольный мешок» Южного Креста служит центром обращения нашего звездного облака, то вышло бы, что после полуоборота около него, к нему оказались бы обращенными уже северные полушария Земли, Солнца и Луны и всех остальных наших планет, и тогда их северные части оказались бы затопленными. Но, к сожалению, в настоящее время у нас нет возможности установить другие центры вращения небесных светил кроме спутников вокруг своих планет и планет вокруг солнца. А центр обращения самого солнца не может быть определен его индивидуальным движением к созвездию Геркулеса, а лишь исследованием целых звездных потоков, так как звезды, более близкие к центру общего обращения, должны отставать. И перпендикулярно к тому направлению, в котором звезды нас наиболее перегоняют, и перпендикулярно к тому, в котором они наиболее от нас отстают, должен быть центр обращения нашего звездного облака. Это даст, конечно, целую окружность на небе, но детальное изучение ее особенностей укажет и самую точку.

Таковы общие географические причины, заставляющие весь коллектив земных обитателей незаметно для их кратковременных отдельных поколений вечно перекочевывать то к северу, то к югу. В данном случае нам нужно знать только одно. После последнего затопления наших северных полярных стран нашего и ледникового периода, когда океан стал незаметно переливаться на южное полушарие, на северном оставались не погруженными лишь возвышенные местности, т. е. Альпы, Карпаты, Пиренеи, Аппенины, и тут сосредоточилось сначала население пещерного периода и каменного века, а затем в Татрских горах или где-то в этих странах было сделано открытие обработки железа для изготовления орудий производства, что вызвало новую эру в человеческой жизни и положило начало тому, что мы называем культурой. Открытие это было быстро перехвачено также и в Рудных горах (Erzgebirge), в Богемии, в Эльзасе на Рейне. А в других более южных странах еще господствовала менее удобная медь — cuprum. К этому времени уже давно обнажились от вод обширного тогда ледовитого океана (постепенно отливавшего на южное полушарие земли и залившего тамошние равнины) Германская и Восточно-Европейская низменность, но они были, конечно, или необитаемы, или заняты блуждающими стадами кочевников, откуда имя скифы, т.е. скитальцы (Укхибн), сохраненное нам в греческой литературе. И они, конечно, может быть, еще долго оставались бы скитальцами, если бы не культивировала их славянская «железная» колонизация с Татров и других рудных гор Балканского полуострова, уже культивировавшегося к тому времени, благодаря открытию железа и его обработки. Колонизация эта за неимением никаких сухопутно проложенных дорог, естественно, шла по руслам рек: сначала к северу по Висле, Одеру, Эльбе в Германскую низменность, где встретилась с тевтонской колонизацией, шедшей из Ломбардии и из Швейцарских гор по Рейну, и слилась с нею. А к Востоку, из Татр и Балкан, она пошла по Днестру, где скоро уперлась в Черное море. По нему она пошла из Царьграда вместе с греческими мореходами, по-видимому, еще пользовавшимися медным оружием и медными орудиями производства с Кипра, по берегу Черного моря, а затем по Днепру, результатом чего появился «город» Киев и Киевское княжество. Труднее объясняется начальная история Новгородского и Владимирского княжеств, если она не заимствована из сказаний о Новгороде Волынском и о Владимире Волынском. А о дальнейшем образовании оседлых поселков по Волге в Эпоху Крестовых походов я уже говорил ранее. Мы не должны недооценивать знания рек, как первичных путей колонизации и призывов человека к оседлой жизни. Река не только доставляет так необходимую для жизни пресную воду, но дает и пищу, так что рыболовство, вероятно, возникло даже ранее скотоводства. Мы и представить себе не можем, не подумавши об этом всесторонне, какое огромное количество рыбы содержит великая река, текущая по илистому дну среди полей или лесов. Можно сказать, что чуть не каждый кубический метр воды содержит всегда не только по одной, но и по несколько рыб, но мы не замечаем этого, потому что когда купаемся или едем в лодке, они, благодаря приспособленности своего глаза к воде, видят нас еще издали и разбегаются от нас во все стороны. Доказательством их многочисленности в реках служит само рыболовство. Попробуйте, например, проволочь невод ночью в воздухе даже на много метров, и вы в него, наверное, не поймаете ни птицы, ни зверя, а протянув его на незначительном протяжении по реке, почти наверняка поймаете несколько рыб.

Таким образом, река давала первобытному, блуждающему человеку сразу и питье, и пищу, а потому понятно, что и первые постоянные его поселки были на речных берегах. Там он строил и жилище для своей семьи, а потом эта семья разрасталась в целый поселок и в городок, укрепленный валами и частоколом. Таким образом, рыболовство было первой стадией оседлой жизни. Затем начиналось садоводство, когда человек, устроив себе постоянное место жительства, сначала пересаживал около него дикие плодоносные растения, а затем и земледелие, когда садовод, увидев, как вырастают злаки из семян, брошенных в разрыхленную береговую землю, устроил себе и поле.

Все это элементарные рассуждения, но их надо всегда помнить при культурно-исторических соображениях, как таблицу умножения при математических вычислениях, и тогда мы не будем переставлять первобытных народов по географической карте, как фигурки по шахматной доске. Не будем переселять и татар из Азии в Европу, и болгар с Волги на Дунай, когда по общим географическим причинам колонизация должна была идти с запада на восток.

Мы рассмотрели сейчас первоисточники наших сведений о татарском иге (jugum tartaricum). Имеются ли у нас какие-либо причины отделять эти «татарские (или татрские) орды» от «рыцарских орденов»? Действительно ли русские летописцы, снабдившие своими записями Лаврентьевскую летописную компиляцию и все другие до XIV века нашей эры, рассматривали по басне Крылова только

а не приметили слона своего времени — крестовых походов и наседавших на них самих с запада рыцарских и духовных католических орденов?

Из всего изложенного читатель видит, что, наоборот, они посвятили им очень много внимания, но только первые наши историографы не узнали слона в их описании и приняли его за привиденье, появившееся из глубины монгольских степей, не приняв во внимание, что кочевники вообще не способны к крупным массовым передвижениям. Подумайте сами, где хотя бы пяти-шести тысячное кочевое войско нашло бы пропитание для своих десятков тысяч баранов, составляющих их пищу, если они идут сплошной массой, а не рассеиваются мелкими группами на протяжении сотен квадратных километров?

Кочевая жизнь есть по самой своей природе жизнь разрозненная, не способная к самостоятельной государственности. Посмотрите на современную Аравию и Монголию. Выработалась ли у них какая-нибудь своя внутренняя вооруженная светская власть?

Ищите ветра в поле! Некоторую тень национального объединения придает им только власть духовная: Далай Лама в Лхасе для кочевых монголов и Мекка для кочевых аравитян. Да и власть Римского папы распространилась от Калифорнии до Огненной земли и от Гвадалквивира до Филиппинских островов не силою меча, сколько дымом кадила.

Но мне скажут:

— А Чингисхан между 1155-1227 годами? — Посмотрите в любом энциклопедическом словаре и вы, в кратких словах, прочтете следующее:

«Сын мелкого кочевого князька-патриарха, кочевавшего на окраине пустыни Гоби, он объединил под своей властью монгольские племена и в 51-летнем возрасте в 3206 году (через четыре года после взятия Царь-града Крестоносными войсками папы Иннокентия III!) принял титул Хагана, т.е. великого хана — Первосвященника (еврейское коган). Он завоевал лично сначала Туркестан до самого Аральского озера-моря, покорил уйгуров, считаемых теперь за бухарских узбеков, разгромил тангутов в Тибете, вломился в Китай, овладел Пекином, завоевал обширное царство Могамета Хорезм-шаха, простиравшееся от Индии до Каспийского моря. Он лично разгромил при этом сильные и цветущие мусульманские города Бухару, Самарканд, Мерв, Герат и ряд других, а через своих полководцев покорил еще и Персию, вторгся в русские южные степи, по которым его ордена-орды дошли до Киева, затем отступили до Азовского моря, получив тут подкрепление, разбили на реке Калке русских союзных князей и, тем самым, положили начало татарскому игу».

— Так написано в самих Энциклопедических словарях, — скажут мне. — Неужели вы считаете этого богатыря за простой призрак из пустыни Гоби?

— Да! — отвечу я. — Не считать его за простой призрак из пустыни Гоби может только тот, кто не следит за только что приведенным сообщением из Энциклопедического словаря по географической карте. Все это царство

воздвигнутое силою оружия под руководством одного человека, хотя бы он и был самим Ильей Муромцем, возможно только в былинах. И нам тут надо не руководствоваться наставлением Кузьмы Пруткова: «если на клетке, где сидит лев, написано: собака, то не верь своим глазам», а как и всегда, попытаться найти по указаниям энциклопедических словарей только первоисточники таких «былин». Откуда идут сказанья о Чингисхане? Из Центральной Азии, где до сих пор нет никаких открытых для наших ученых библиотек или из Западной Европы?

Конечно, я не отвечаю, что в народном эпосе монголов есть, — как говорят, — мифы и о Чингисхане, как и у нас есть мифы об Илье-Муромце, хотя имя Илья и греческое, от слова Элиос-солнце. Но ведь в азиатских странах есть отголоски мифа и об Александре Македонском, называемом там Искандером... А можно ли вывести отсюда, что он пришел в свою Македонию из Азии?

Вот почему и самый миф о Чингисхане мог появиться там с запада. И как это ни неожиданно и даже ни смешно с первого взгляда, повод к такому мифу могли дать даже не граф Балдуин и не Ричард Львиное Сердце, воевавшие в то время в Азии, а сам римский папа Иннокентий III, верховный руководитель IV крестового похода, как раз в то время, к которому относят только что приведенные фантастические подвиги Чингис-Когана. Сравним только основные даты их биографий.

1) Папа Иннокентий III родился в 1161 году, а Чингис-Коган в 1155 (только на шесть лет ранее).

2) Папа Иннокентий III умер в 1216 году, а Чингис-Коган в 1227 (только на 11 лет позднее).

3) Папа Иннокентий сделался Великим Римским первосвященником в 1198 году, а Чингис стал великим каганом в 1206 (лишь на 8 лет позднее).

Пойдем теперь и далее. Нет дыма без огня. А потому и миф о папе Иннокентии, как о Чингис-когане, мог появиться среди монголов не без причины. Мы знаем в общих чертах историю крестовых походов, знаем, как рыцари, завоевав западные побережья Азии, создали там королевство Иерусалимское, княжество Антиохийское, Триполитанское, Эдесское и т.д. Все это не могло, конечно, не поразить воображение внутренних азиатских народов и не создать легенд о завоевательных подвигах крестоносцев среди немагометанского населения внутренней Азии, которое не могло не видеть в крестоносцах своих союзников против магометан. Отсутствие мифов об этой международной эпопее было бы почти также непонятно в Азии, как было бы непонятно оно и в русских летописях, пока мы не признали, что их рассказы о «татарских ордах» относятся к рыцарским орденам.

Скажу более: мы все знакомы с крестовыми походами только по воинственным деяниям их светских орденов, но забываем ордена духовные, которые рассылали своих миссионеров во все делавшиеся доступными для них страны света, ниспровергая тамошние мелкие местные алтари вольных шаманов во имя единого для всех народов грозного бога, его милостивого сына и его доброй матери.

Ведь вместе с рыцарским орденом работали и в самом «освобожденном Иерусалиме» духовные ордена: иоаннитов и др.

— Как далеко их миссионеры проникали вглубь Азии? — спросим себя прежде всего. — Откуда пришло, как не от них, обязательное безбрачие буддийского духовенства, по самой природе своей противоестественное? Неужели и в Монголии с Тибетом, и в Западной Европе оно произошло независимо друг от друга, каким-то телепатическим путем? Ведь это же невероятно. Кроме того, и без меня уже указывали на сходство внешней обрядности у тибетских церковников и у римских католиков, и если идеология теперь у обоих церквей в значительной мере разошлась, то это было неизбежно при долгом разъединении обоих ветвей той же самой религии, ни там, ни тут не остававшихся в окоченелом состоянии, а независимо развивавшихся от внешних воздействий (буддизму у меня посвящено особое исследование, а теперь я хотел только показать, что идейное влияние крестовых походов в Азии могло быть много глубже, чем это представляем мы теперь). Да и сама ономастика подвигов Чингис-Хана является как бы отражением ономастики подвигов крестоносцев.

Они боролись с Турками, а он — с туркестанцами, они завоевали венгров-угров, а он — уйгуров, они покорили Данаоготов, а он — тан-гутов, они воевали с магометанами и он с ними в те же самые годы, да и самое имя его — Чингис-Хан — напоминает немецкое Konigschan или Kenigchan — царь-священник.

И вот, если мы все это примем во внимание, то увидим, что появление на «Востоке» мифов о папе Иннокентии III, как о великом завоевателе, не так уже смешно, как кажется с первого взгляда.

Ведь папа был тогда царь-царей (Kenig-chan). Он обладал не только духовной, но и светской властью, считая ее всемирной, и потому назначал и низлагал по-своему произвол всех христианских царей, пока, наконец, они не почувствовали сомнения в его «наместничестве Христа», а с ним и смелости сопротивляться его произволу. Крестоносцы были его войска, и они были посланы им на Восток подчинить ему непокорные иноверческие народы. А потому и их завоевания считались его завоеваниями, как светского властелина.

И было бы даже удивительно, если бы в азиатских иноверческих преданиях папы крестовых походов не фигурировали в виде завоевателей. В воображении византийцев и западно-азиатских ромеев, с национальными властелинами которых крестоносные ордена боролись физической силой и в случае неповиновения расправлялись свирепо, эти ордена должны были представляться жестокими и свирепыми, откуда и их восточное прозвище «тартары». А в воображении далее лежащих народов, каковы, прежде всего, буддисты и индуисты, культура которых была христианского средневекового происхождения или, во всяком случае, родственна христианской, и настолько же чужда магометанству и израэлитству, как и христианская, они в легендах и мифах, не считающихся с географией, могли превратиться в их собственных героев и руководителей.

Но пусть идея о тождестве гигантского призрака, вышедшего из пустыни Гоби — Чингис-Кагана — с папой Иннокентием III, организовавшим четвертый и самый громкий крестовый поход, будет простая шутка с моей стороны... Не буду пока пугать читателя призраками из азиатских пустынь! Но на остальном я и теперь имею полное и научное право настаивать.

Мое основное открытие при исследовании русских летописей состоит в следующем. Русские летописцы (у которых значительная часть сообщений, начиная с конца «Основной летописи» в 1110 году, подтверждается астрономическими вычислениями А. М. Вильева, моего бывшего сотрудника по Астрономическому отделению Государственного Научного Института им. Лесгафта и моими собственными вычислениями) не только не проспали крестовых походов и наседавших в то время и на Русь рыцарских и монашеских католических орденов Иннокентия III и Григория IX, но, наоборот, полны отголосками их деяний и бросают новый свет на историю самих крестовых походов.

До сих пор наши историки этого не замечали, потому что отголоски деяний крестоносцев дошли до них, как эхо, отразившееся, если и не буквально, от китайской стены, то от непроницаемой завесы, закрывающей для нас и до сих пор реальную историю не только древнего, но и средневекового Азиатского Востока. Все непонятное, да и вообще все, что угодно, можно было перебрасывать за эту стену, не боясь разоблачений.

Кроме того, были и другие причины. Я показывал уже, что и в Лаврентьевском списке, и в других, то тут, то там, оказываются на самых интересных, с нашей точки зрения, местах вырванные листы.

Кто их вырвал и зачем? Не потому ли, что в них оказывались слишком бросающиеся в глаза противоречия восточному происхождению «татарского ига»?

Но даже и ранее этих вырванных листов кто-то уже проредактировал первичные летописи, составленные по разным монастырским записям, исключив из них все неподходящее к его односторонним ошибочным представлениям. Так, вместо действительных годов, часто поставлены предшествовавший или последующий за ним, что хорошо видно из моей проверки по солнечным и лунным затмениям, по пасхалиям и дням недели. И эти искажения были сделаны, несомненно, уже в то время, когда после взятия Царьграда турками в 1453 году, крестоносцы ушли уже в области истории и вражда к ним заменилась враждою к туркам. Как бы вы ни старались, но вы ничем не объясните полного отсутствия в основной Лаврентьевской летописи упоминания взятия крестоносцами Царь-града в 1204 году. А в Новгородской летописи по Синодальному списку рассказ об этом признан позднейшей вставкою и до меня. Так, в «Полном собрании Русских летописей» мы читаем «повесть о взятии крестоносцами (фрягами) Царьграда взята сокращенно из византийцев или из болгарских хронографов»[116].

Да и по языку это видно: только в этом месте крестоносцы называются фрягами, а более это слово нигде не встречается.

А еще более странно полное отсутствие известий об обратном отбитии Царь-града Михаилом Палеологом в 1261 году, что должно бы было, конечно, разнестись радостною вестью по всему православному миру. А что же читаем под этим последним годом?

Вот, в Суздальской летописи по списку бывшей Московской Духовной Академии:

Для 1261 года: «В лето 6769. Родился Александру (Невскому) сын Данилей». И больше ничего. А для 1262 года: «В лето 6770. Изгнаша поганых из всех градов, не терпя насилия их».

Это можно было бы отождествить с изгнанием крестоносцев из Царьграда, так как мы уже видели, что в летописях часто приходится переводить их счет «от сотворения мира» на наш, прибавляя лишний год к общепринятому переложению, и тогда подтвердился бы мой вывод, что «погаными» и «татарами» назывались крестоносцы. Но дело портит такое пояснение Лаврентьевского списка для того же 1262 года:

«В лето 6770 (1262). Избавил бог от лютого томления бесурменского (Besteuermann'ского) Ростовскую землю. Вложил ярость в сердца крестьян (вместо христиан). Не терпя насилия поганых сделали вече и выгнали из городов Ростова, Суздаля и Ярославля. Брали бо те окаянии бесурмене дани и от того великую пагубу людям творили» и т.д., как я уже цитировал ранее.

И если этот бунт был не отражение бывшего в то же самое время отбития русским единоверцем греческим царем Михаилом у крестоносцев Царьграда, так почему летописец не упомянул при этом удобном случае и об этом, и о возвращении «в то же лето» главы восточной (а в том числе и русской) церкви — византийского патриарха Арсения — обратно в свою столицу, изгнав «поганых латинян»? Ведь даже в самой «Новгородской летописи», в которую вставлен под 1204 годом рассказ о «фрягах», для этого года мы находим лишь мелочное сообщение:

«В лето 6769 (т. е. 1261 год) обил владыка Новгородский Далмат святую Софию всю свинцом...»

Да и латины, так надоедавшие православным в это время, упоминаются в русских летописях только один раз:

1) Для года 1175. «В лето 6683, когда князь Ярослав Святославович сидел в Киеве, напал на него проездом черниговский князь Святослав, въехал в Киев, захватил дружину Ярослава с его княгиней и меньшим сыном, а сам Ярослав утек. Просидев в Киеве 12 дней, Святослав возвратился обратно в Чернигов, захватил имущества Ярославова без числа. Ярослав же, узнав об этом, приехал опять в Киев и в гневе замыслил наказать киевлян, говоря: „Это вы навели на меня Святослава, решайте чем выкупить мог княгиню и дитя“.

И когда они не знали что ответить, он распродал весь Киев, и игуменов, и попов, и монахов, и монахинь латину (крестоносцам?), так же как и склады, и купцов, и всех киевлян, и много зла сотворил. Потом он пошел в Чернигов, помирился с Святославом и напал с ним на Олега (Северского князя)».

Вот и все. Да и о «римлянах» есть только в цитатах из иностранных хроник, вроде того, как под 1067 годом, в подтверждение того, что Комета Галлея предвещала бедствия, сказано: «так и при Нероне цезаре воссияла над Иерусалимом звезда во образе копья (комета), предвещая нашествие рати от Римлян (для разрушения Иерусалима)».

Но ведь латины же и римляне гремели на весь мир не только в древности, но и на всем протяжении того времени, которое охватывают наши основные летописи, и при том они гремели не только в Иерусалиме, но и в Киеве, и в Новгороде, и во всей тогдашней Руси!

Как объяснить все это, если не только что высказанной мною идеей, что первичные русские летописи были проредактированы и искажены кем-то, желавшим перенести действие с запада на восток и потому исключившим или исказившим все места, из которых было ясно, что дело идет о «латинском иге» (которое на самом деле и послужило образованию сначала Киевской, а затем и Московской Руси). Это он и заменил их татровцами-татарами.

А кто же мог бы так сделать? Припомнив, что Московский патриарх Никон (1652-1666) первый установил авторитет греческой науки, собрал много рукописей из Византии и из Славянских стран, в том числе и летописей, и что одна из древнейших даже носит название «Никоновской», и что он первый занялся чисткой Библии и Евангелий, вызвав раскол в русской церкви, невольно является мысль: не под его ли редакцией была обработана или создана та часть наших летописей, которая носит название «Продолжение Нестора»? И не он ли затушевал все те места, из которых ясно было видно, что татарские орды были крестоносные ордена, а сами тартары были римские католики?

Глава III. О болгарах, хазарах и татарах в «Новгородской Хартийной летописи»

Интересно, что в Новгородском хартийном списке болгары считаются магометанами.

Так под 985 годом записано: «В лето 6493 пошел Владимир (из Киева) с Добрынею своим воеводою на Болгар в ладьях (по Днепру и морем), а Торков повел берегом на конях и так победил болгар, сотворил с ними мир и пошел обратно в Киев».

Отсюда ясно, что это были те же болгары, как и теперь. Но вот в следующем же году в рассказе о крещении Владимира (который я передаю на современном русском языке) мы читаем:

«Пришли (к Владимиру в Киев) болгары магометанской (в подлиннике Бохмицкой[117]) веры, говоря:

— Ты, князь, мудр и смышлен, а не знаешь закона. Веруй в наш закон и поклонись Бохмиту (Магомету).

— Какова ваша вера? — спросил Владимир.

— Веруем в бога, — ответили они. — А Бохмит (Магомет) нас учит обрезать стыдливый член, не есть свинины, не пить вина. А после смерти, говорит, с женщинами будете блудную похоть творить. Даст Бохмит каждому по 70 жен прекрасных... Да и здесь надо творить всякий блуд на свете...

И много иных прельщений сделали они, каких и сказать нельзя.

Владимир же сам много любил женщин и блужение. Такое (предложение) было ему сладко, но не любо ему было обрезание члена и неядение мяс свиных, а особенно питья (вина), и он сказал: „Ни за что! Веселье Руси — пить, и без него она не может быть“.

Потом пришли немцы из Рима, говоря:

— Мы присланы от папежа (папы). Он говорит тебе: Земля твоя, как наша, а вера не как наша: мы кланяемся богу, который сотворил небо и землю, и звезды, и месяц, и всякое дыхание, а ваши боги — деревянные.

— А какова заповедь ваша? — спросил Владимир.

— Пощение по силе, потому что кто пьет и ест, тот творит это во славу божию. Так сказал учитель наш Павел.

— Идите вы к себе! — сказал Владимир. — Отцы наши не творили так (не постились).

Услышав это, евреи казанские пришли к Владимиру, говоря:

— Мы слышали, что приходили к тебе болгары (магометане) и христиане, уча тебя каждый своей вере. Христиане же верят тому, кого мы распяли, а мы веруем единому богу.

— Какой ваш закон? — спросил Владимир.

— Обрезаться, не есть ни свинины, ни зайчатины, и хранить субботу.

— А где ваша земля? — спросил Владимир.

— В Иерусалиме.

— Там ли? — спросил он.

— Разгневался бог на отцов наших и разогнал нас по чужим странам за грехи наши и предал нашу землю христианам[118].

— Как же вы учите других, когда сами отвержены богом и разогнаны? Если бы бог вас любил, то не разогнал по чужим странам. Хотите, чтоб и мы приняли такое зло?

После этого прислали к Владимиру философа, говоря:

— Слышали, что приходили к тебе болгары, уча тебя принять их веру, которая оскверняет небо и землю; это люди проклятые пуще всех людей, уподобленные Содому и Гоморре, на которых напустил бог мщение горящее и потопил и погрузил их (воспоминание о метеоритной катастрофе в Аравии в 622 году). Они обмывают водою свои задние проходы, а потом в рот ее вливают и по бороде мажут, призывая Бохмита (Магомета). И женщины их творят ту же скверну и еще хуже: вкушают от совокупления мужского и женского. Услышав это, Владимир плюнул на землю и сказал:

— Не чисто дело.

— Слышали мы, — продолжал греческий философ, — что приходили из Рима учить вас своей вере, которая лишь в малом отличается от нашей: они служат (обедни) на опресноках, называя их оплатьками, чего бог не завещал, а повелел апостолам на хлебе служить, говоря: сие есть тело мое, ломимое за вас. Также и чашу (с вином) принял, говоря: сие есть кровь моя нового завета, а они этого не творят.

— Евреи говорили мне, — сказал Владимир, — что и греки, и немцы веруют тому, кого евреи распяли.

— Он принял распятие добровольно, — ответил философ. — Он воскрес, взошел на небеса и ждал там их покаяния 46 лет, а они не покаялись, и он послал на них римлян, и города их разграбил, и самих разогнал по чужим странам.

— Чего ради, — сказал Владимир, — сошел бог на землю и страсть такую принял?

— Если хочешь слушать, то скажу изначала.

— Рад послушать, — сказал Владимир. И начал философ говорить:

— В начале сотворил бог небо и землю...» и т. д.

Затем тут переписываются почти буквально вся первая и вторая главы библейской книги «Бытие» о сотворении мира и человека, о их жизни в земном раю, о грехопадении и изгнании из рая. Потом на 16 страницах убористой печати резюмируются библейские сказания о жизни потомков Адама и Евы на земле до «всемирного потопа», а потом о Ное, об Аврааме, о царях рода божия, о пленении Вавилонском, о пророчествах, об Искупителе-Мессии и о приходе его на землю, распятии, вознесении на небо и о предстоящем возвращении на землю судить живых и мертвых.

Затем рассказывается, что философ показал Владимиру образок, на котором был изображен страшный суд, где поставленные направо идут в рай, а поставленные налево ведутся в ад «на муки вечные».

«Хорошо стоящим направо, — сказал, вздохнув, Владимир, — и худо стоящим налево.

— Если хочешь стоять направо, — ответил философ, — то окрестись.

Владимир же, желая узнать о всех верах, ответил:

— Подожду еще немного! — И отпустил его с великою честью».

Читатель знает сам, что стенографов тогда не было, а следовательно, и весь этот разговор не был записан никем, а сочинен-вставлен в этот 986 год уже поздним компилятором, вероятно, не многим ранее 1333 года, которым окончен основной список «Хартийной Новгородской летописи», если не много позже.

Однако нам здесь важно не это, а то, что летописец, во-первых, еще помнил, что возникновение агарянства и его дальнейшего развития — магометанства было связано с крупной метеоритной катастрофой, огромные следы которой найдены в прошлом году[119] в Южной Аравии, а остатки ее в Меккской Каабе служат и до сих пор предметом поклонения магометан, а во-вторых, нам важно знать, что болгары считались русскими хроникерами еще за агарян-измаэлитов, а казары (или иначе хазары, откуда очевидно и конные войска — гусары, по-немецки — Hussaren) считались за евреев, т.е. за мессианское перерождение первичных ариан.

И вот здесь лингвистические следы снова приводят на запад вместо востока.

Историки-востоковеды предполагают в хазарах бесследно провалившийся в тартарары около XIV века мессианский «народ тюркского племени», первоначально живший будто бы между реками Доном и Уралом, а йотом, как будто перелетев на аэропланах, покоривший Киевское княжество и Болгарию. Их главный город Балангяр восточники считают за современную Астрахань (откуда выходит, что они были рыболовами), а потом, говорят, у них был еще и другой большой город Саркел, будто бы на реке Дону, но тоже бесследно провалившийся сквозь землю еще в XIV веке[120].

Но вот простое ономатическое сопоставление хазаров с гусарами переносит сцену их действия тоже в прибалканские страны и не ранее как в XVI век. Слово «гусары» в смысле конского войска застаем мы в XV веке в Венгрии, и происходит оно от мадьярского слова Hus-саг — двадцатый, вследствие того, что король Матвей I в 1458 году, — говорят нам, — сделал набор по одному рекруту из каждых двадцати дворян и создал из них легковооруженную кавалерию. В подражание им в XVI веке появились и польские гусары, а с XVII века их завели и в других европейских странах[121].

Но вот, мы в той же «Хартийной Новгородской летописи» находим первое упоминание о них еще под 858 годом, т. е. за 600 лет до возникновения гусаров, по такому поводу:

«Был в греческой земле царь именем Михаил и мать его Ирина, что провозгласила поклонение иконам в первую неделю поста. Пошла тогда (языческая) Русь на Царь-Град на бесчисленных кораблях и много зла учинила грекам, а христианам великое убийство. Но царь с патриархом Фотием сотворил молитву всенощную в церкви святые богородицы во Влахерне. Они вынесли из храма ризу святой богородицы и обмочили ее в море. И вот поднялась буря, потопила русские корабли или выбросила на берег. Возвратились (руссы) восвояси... И нашли их козары, сидящие на горах, в лесах и сказали им:

— Платите нам дань.

Подумали поляне и дали им по мечу от дыма (цома). Казары принесли это своему князю, а он созвал старейшин и сказал:

— Нашли новую дань.

— Откуда? — спросили они.

— Из леса на горах над Днепровской рекой.

— Какую?

Он показал им меч.

— Не добрая дань, князь, — сказали старейшины. — Мы доискались ее саблями, оружием, отточенным с одной стороны, а у них оружие обоюдоострое — мечи. Они сами будут брать дань с нас и с других стран.

И это сбылось. Не от своей воли они сказали так, а по божьему повелению... Владеют казарами князья русские и до нынешнего дня».

Из последней фразы («владеют и до сего дня») — видно, что вставка эта сделана уже много позднее того года, к которому она относит событие. И, кроме того, интересно, что оружием хазаров названа здесь сабля, как потом и у гусаров. Это, конечно, миф, как видно по самому содержанию.

Второе упоминание о них относится уже к 965 году, но то же указывает местоположение их в Прибалканских краях.

«Пошел Святослав (из Киева) на козар. Козары вышли против него со своим князем Коганом (т.е., по-еврейски, священником) и вступили в бой. И одолел их Святослав и взял их город Белую Вежю, победил Яссы и подчинил Киеву Касоги».

Здесь, кажется, все ясно. Город Яссы (Jasi) существует и теперь и был первоначальной столицей Молдавии. А Белых Веж в этих же краях насчитывали даже две: 1) одна полуреальная Новая Белая Вежа, в XIX веке превратившаяся в немецкую колонию Беле-меш, около города Борзны на юге бывшей Черниговской губернии; и 2) Старая Белая Вежа, недалеко от города Прилук, бывшей полтавской губернии, исчезнувшая без следа. А вероятнее всего, что Белой Вежей здесь назван Белград на Дунае, на границе между Венгрией и Сербией.

Что же касается до города Касоги, то это, по-видимому, Кашика или Кашица, главный город Венгерского Комитата Абауй-Торна, по-венгерски Kassa, по-чехословацки Kosice, по-немецки Кашау (Kaschau).

По этой ономатике действительно выходит, что казары или хазары русских летописей являются просто названием венгерцев — гусарами, потому что сталкиваться приходилось в первую очередь с их конным войском. Здесь чувствуются уже исторические следы и даже слова, что князь их назывался «коганом» соответствует прежнему арианству той страны. Остатком его и служат тамошние мессианцы-евреи, которых в 1900 году оставалось еще более 4%, тогда как число католиков дошло до 50% и униатов до 9,5%, протестантов до 13% и православных до 15%. А до появления крестоносных орденов в этой стране, там, вероятно, и все эти 50% католиков были еще арианами мессианской трансформации, т. е. с обрядом обрезания вместо крещения.

Таким образом, мы приходим к гипотезе, что и венгерцы были обращены (да и то лишь частью) в католичество тоже во время крестовых походов, едва ли ранее взятия в 1204 году крестоносцами Царь-Града.

Но только как же это согласовать со сказанием, что гусары появились в Венгрии только при Матвее Корвине в 1458 году? Нам говорят, что в Венгрии Андрей I (1046-1058) еще «преследовал христиан», но что Андрей II (1205-1236) в 1217 году уже предпринял собственный крестовый поход, совпадающий по времени с началом Татрского нашествия русских летописей. Значит, тут могут быть два решения. Первое, что все записи в которых венгерцы называются хазарами сделаны уже после 1458 года, или что Матвей Корвин был не первый Венгерский король, призывавший в конные войска одного дворянина из двадцати.

Посмотрим теперь, как описывается в Хартийной Новгородской летописи начало татрского (т. е. по старорусскому произношению татарского) ига (Jugum), если мы будем придерживаться нашей западнической гипотезы и изводить татар из-за Татрских гор, т. е. из Венгерской Кумании.

Вот, что написано в ней под 1237 годом:

«Пришли в яеликой силе немцы (т. е. Ливонский крестоносный орден) в Ригу и тут соединились (против них) и Рижане, и вся Чюдьская земля (между Чудским озером и Рижским заливом), и Псковичи послали (рижанам) помощь в 200 человек пошли на безбожную Литву (Ливонский орден), но были побеждены безбожными погаными из-за грехов наших и лишь один из десяти возвратился в дом свой».

А в следующем 1238 году записано:

«Пришли иноплеменники, называемые татарове (т.е. юго-западный Орден святого креста из-за Татрских гор, где жил в городе Гране папский примат) на рязанскую землю, множество без числа, как саранча. Они послали послов своих, жену чародейку и двух мущин с нею, к рязанским князьям, прося у них десятую часть во всем, и в людях, и в князьях, и в конях. Князья же Рязанский, Муромский и Пронский, не впустили их в города, а поехали против них на Воронеж, говоря:

— Когда нас всех не будет, то все будет ваше.

И послали они за помощью к Юрию Владимирскому. Но Юрий не послушал мольбы князей Рязанских и не пошел к ним, а захотел сразиться особо. Но уже нельзя было противиться божью гневу, как речено богом в древности Иисусу Навину (слово Иисус написано уже в Никонианской орфографии, т. е. список этот сделан после 1654 года) когда бог вел его на землю обетованную и сказал ему: „пошлю на нее прежде вас недоуменье, и грозу, и страх, и трепет“. Так и прежде (прихода татаровей) отнял у нас господь силу и вложил в нас грозу, страх и трепет за грехи наши. Иноплеменники поганые обступили Рязань и огородили ее частоколом. Князь Рязанский Игорь затворился в городе с людьми, Роман Игоревич стал биться против них со своими людьми, а князь Владимирский Юрий послал Еремея воеводою. А татарове (Татрове) обступили их у Коломны и бились крепко. Они убили князя Романа и Еремея, и много пало тут с ними. Москвичи же ничего не видели. Татарове (татрове) взяли город (Рязань) 21 декабря, а приступили к нему 16 числа того же месяца. Они убили князя и княгиню, и мужчин, и женщин, и монахов и монахинь и иереев, одних огнем, других мечом, и учинили поруганье монахиням и добрым женам, и девицам, перед матерями их и сестрами. А епископа сохранил бог: он выехал в тот год, когда рать обступила (город). И кто, братия, о том не поплачется из нас, оставшихся в живых, какую они горькую смерть приняли! Мы, видевшие это, устрашились и плакали о грехах своих день и ночь с воздыханием...»

Но возвратимся на предшествовавшее повествование.

«Безбожные и поганые татарове (татровцы), взявши Рязань, пошли к Владимиру, множество кровопроливцев христианской крови. Князь Юрий убежал из Владимира в Ярославль (чем и доказывается, что наступление было с запада, а не из-за Волги, иначе Ярославль был бы взят ранее Рязани и Владимира, и бежать оттуда при наступлении татаровей от них же, с юга-востока было смешно). Во Владимире заперся сын его Всеволод с матерью и владыкою, и со всею своею областью. А беззаконные измаилиты (этот эпитет такая же прибавка после-Никоновского редактора, как и отмеченное нами начертание слова Иисус вместо до-Никоновского Исуса) приблизились к городу, обступили и отынили его частоколом. Увидев утром, что предстоит городу быть взятым, князь Всеволод и владыка Митрофан вошли в церковь святой богородицы и там постриглись в схиму, и князь, и княгиня, и дочери, и снохи, и добрые мужчины и женщины. А беззаконные, приблизившись, взяли город Владимир и запалили его огнем в пятницу перед мясопустной неделей. Князь, и владыка, и княгиня, увидев, что город зажжен, а из людей одни кончаются огнем, а другие мечем, вбежали в святую богородицу и затворились в алтаре. Поганые же выбили двери и зажгли церковь, натащили лесу, и раздувши (огонь). Так скончались одни, предав свою душу господу, а другие побежали к Ярославлю вслед за Юрием. Князь Юрий послал (в помощь бежавшим) Дорожа с тремя тысячами (воинов). Но прибежал (обратно) Дорож, говоря:

— Князь! Нас уже обошли!

Князь начал строить полк около себя, но приспели татарове (татрове), князь ничего не успел сделать и побежал. И (попал) он на реку Сить, его настигли тут и он окончил свою жизнь. Один бог знает, как он скончался, много говорят разного о нем. А окаянные, придя оттуда взяли Москву, Переяславль, Юрьев, Дмитров, Волок (Вышний Волочек) и Тверь. Тут убили они сына Ярославова.

Оттуда беззаконные пошли и обступили Торжок, окруживши его частоколом, как и другие города и бились окаянные две недели.

Изнемогли люди, а из Новгорода им не было помощи, каждый стоял в недоумении и страхе. Так поганые взяли город, изрубили всех от мужского пола до женского, зарубили весь иерейский монашенский чин. Все были обнажены и поруганы, и предали свои души господу горькою и бедственною смертью в месяце марте, в пятый день, на память святого мученика Никона, в средокрестную среду».

Последние строки показывают, что все это описание взятия Торжка было сделано уже много позднее описываемых для 1238 года событий, и рассказ о знаменитой битве при реке Сити — притоке Мологи — подвергался уже значительным искажениям.

Прежде всего, в день 5 марта вспоминается церковью мученик Конон, а указанный здесь мученик Никон вспоминается 23 марта, на 18 дней позднее. Затем выходят и такие календарные несообразности:

Неделя средокрестная — это неделя крестопоклонная, четвертая неделя Великого поста. От среды ее до пасхального воскресенья должно пройти ровно 25 дней. Значит, если мы будем руководиться мыслью, что «мученик Конон», по ошибке переписчика, заменен здесь Тихоном, то Пасха в 1238 году должна прийтись на (5 + 25) = 30 марта. А на деле (при вычислении по пасхалии) она тогда была 2 апреля 1238 года. А на указанное в летописи 30-е марта пасха приходилась (если будем накладывать летописные годы на наши январские по мартовскому их началу и наложению А) лишь в 1152, 1214, 1225, 1236, и 1309 гг. А если будем считать по сентябрьскому началу (наложение А) — за два года до того — в 1236 году.

Если же мы будем руководиться мучеником Никоном и допустим, что вместо 5 надо читать здесь 23 марта, то найдем, что пасха в 1238 году приходилась на (23 + 25) = 48 марта, т.е. 17 апреля. Но в действительности на 17 апреля пасха приходилась около указанного времени лишь в 1183, 1188 и 1267 гг. вместо 1238 года. Такое отступление ничем не объяснимо. Такой пасхи, какая тут указана, не было задолго до битвы на Сити и долго после нее. А между тем, автор старается изобразить себя современником:

«И кто, братия, и отцы, и дети, — говорит он, видевшие сие божие попущение на всей русской земле не поплачется? Из-за грехов наших напустил на нас бог в своем гневе иноплеменников на землю, чтобы мы с сокрушением вспомнили о боге. Междусобная же война бывает от наваждения дьявола. Бог не хочет зла людям, а блага, а дьявол радуется злому убийству и кровопролитию» и т. д. с цитатами из Библии.

Но мы не поддадимся, однако, этой ламентации автора и вместо того, чтобы плакать вместе с ним, посмотрим, каким образом малоопытный в календарных вычислениях автор XVI или даже XVII века мог бы, вычисляя ретроспективно, получить для пасхи 1238 года дату 30 марта вместо 4 апреля? И мы сейчас же видим, в чем дело. Еврейская пасха празднуется в равноденственное полнолуние независимо от названия дня недели, а христианская в первое Воскресенье после этого полнолуния. Для ретроспективного вычисления еврейской пасхи нужно вычислить только день полнолуния, для христианской же надо, кроме того, вычислить и день недели. А здесь автор вычислил довольно правильно только среднее полнолуние на 30 марта 1238 года[122].

Но он не умел еще вычислить дней недели (так как таблицы для этого выработаны были только в XIX веке), и потому (или просто по привычке к математическим операциям) и остановился на дне полнолуния, думая, что все готово. Он не сообразил, что 30 марта был вторник, и пасха тогда была только еврейская, а христианскую пришлось тогда отложить до ближайшего воскресенья, бывшего 4 апреля 1238 года.

Таково новое подтверждение искажательной обработки и тенденциозных пополнений наших летописей позднейшими редакторами, а потому и в других отношениях мы должны подходить осмотрительно к их сообщениям. Во всяком случае, битва на Сити астрономически не подтвердилась.

С такой же предосторожностью посмотрим и на позднейшие упоминания Новгородской летописи о татрском иге, так как и среди них есть детали, отличающиеся от тех, какие я привел уже по Лаврентьевскому списку. И мы увидим, что все эти детали при оценке их с точки зрения реального соотношения сил и географической локализации, выдерживают критику лишь при отождествлении «татарских орд» с «татрскими» (т. е. венгерским) орденами крестоносцев. Вот, например, для 1315 года:

«Пошел великий князь Юрий в орду (орден) вызванный ее царем (а не ханом) марта 15 в Лазареву субботу, оставив в Новгороде брата своего Афанасия. В то же лето пришел князь Михайло из орды (ордена) в Русь, ведя с собою татаров (татровцев) окаянного Тайтемеря (Дитмара?). Услышав это, новгородцы вышли к Торжку и пробыли там шесть недель, перехватывая вести. И к Торжку же пошел и князь Михайло с татарами (татровцами) и со всею Низовскою землею (может быть с Подонья, а не Поволжья?). Новгородцы с князем Афанасием и Новоторжцы вышли в поле против них и когда сошлись оба войска, была злая сеча, и от попущения божья свершилось немало зла. Перебито было много мужей и бояр новгородских (следует перечисление ничего не говорящих имен)..., а остаток убежал в город (Торжок) и все заперлись с князем Афанасием. А Михайло князь прислал к новгородцам в Торжке, говоря:

— Выдайте мне князя Афанасия и Федора Жревского, и я заключу с вами мир.

— Не выдадим Афанасия, — отвечали новгородцы, — честно умрем все за святую Софию.

— Тогда выдайте мне только Федора Жревского, — прислал сказать снова князь.

И, не желая выдать, выдали его по неволе, уплатили 50 000 гривн серебра и, заключив мир, целовали крест...

Михайло призвал к себе князя Афанасия и новгородских бояр и послал их заложниками в Тверь, а остаток людей их начал продавать, сколько за кого дадут и оружие отнял у всех.

Это было 10 февраля на день святого мученика Харлампия. Потом послал князь Михайло в Новгород своих наместников, а посадничество дал Семену Климовичу».

Точное указание дня недели — суббота 15 марта — не оставляет сомнений в подлинности этой записи, и вопрос может быть только о локализации «Низовской земли», которую привел с собой князь Михайло, придя «из ордена в Русь» и о том, за что был выдан Федор Жревский.

Я оставляю это нерешенным.

Особенно много говорится в Новгородской летописи об ордене-орде и Татрах-Татарах между 1325 и 1328 годами.

Мы видим там, что властелин орды везде в Новгородской летописи называется «царем», т. е. цезарем, а не «ханом». И, кроме того, если «орда» была за Волгой, и татарская, то какой же там мог пребывать православный митрополит, ставящий епископов на Москву? Другое дело если митрополит был в Царь-Граде, а орден в Татрах = Татарах в Венгрии или прямо в существующем и до сих пор городе Сарае на полпути между Андрианополем и Царь-Градом, в 105 километрах от последнего. Так и под 1328 годом мы видим:

«Ходил в орду к царю (Московский) великий князь Иван Данилович (Калита) и Константин Михайлович, а новгородцы от себя послали Федора Колесницу. И отпустил их царь, повелев звать к себе княза Александра».

А далее под 1338 годом:

«Князю Александру было пожалование от царя и пришел он из орды (ордена) в свою отчину в Тверь».

Точно также и далее под 1339 годом мы читаем, как «великий князь Московский Иван (Калита) ходил в орду (орден) и царь (т. е. цезарь) прислал за князем Александром и он тоже пошел в орду (орден)».

Однако, несмотря на такое величанье повелителя татровцев цезарем, на Руси в XIV веке, очевидно, было уже сильное раздражение против орденских поборов. Так, в 1382 году нам сообщают уже о враждебных действиях против татровского царя.

«Пришел царь татарский Тектомышь в силе великой на Русскую землю и сильно опустошил ее: взял и пожег Москву, Переяславль, Коломну, Серпухов, Дмитров, Владимир и Юрьев. Князь же великий Московский Дмитрий Иванович не вышел против них, а уехал в Кострому с княгинею и детьми».

Очевидно, он не сочувствовал своим подданным в их возмущении против ордена.

А в 1410 году, по словам той же летописи, «татарове (татровцы) ободрали святые богородицы во Владимире».

Аналогичным образом действовал, по-видимому, и ливонский орден с северо-запада:

«Приехал митрополит Фотий в Литву и Витовт его ограбил», — говорит Новгородская летопись под 1414 годом.

В это время и в Литве, как и в русских княжествах, по-видимому, была сильная борьба[123] между орденским католичеством и русским византийством, так как за пятнадцать лет до ограбления Витовтом московского митрополита мы читаем в той же летописи об обращении Витовта в католичество после неудачной битвы с татарской ордою (татрским орденом).

«В то же лето (1399) прислал царь (а не хан) татарский Темир Кутлуй (исковерканное иностранное имя) своих послов к князю Литовскому Витовту Кестутьевичу, говоря:

— Выдай мне нашего беглого царя Тактомыша. А что у него есть, то — тебе.

— Я Тактомыша не выдам, — отвечает Витовт, — а с царем хочу повидаться.

И он пошел на (татрского) царя Темир Кутлуя со своими князьями и со всею литовской силою и стал у реки Ворысколы в Татарской земле».

Река Ворыскола считается за Ворсклу — приток Днепра, где Полтава. Значит, «Татарская земля» приходится здесь на Полтавскую губернию, много западнее воображаемого Заволжья. Затем автор продолжает:

«Царь (а не хан!), услышав о приходе князя Витовта, еще раз послал к нему послов с последней речью:

— Зачем ты пришел с нами биться и не выдал нашего беглого царя? Мы не заняли твоей земли, ни городов, ни сел. Всем нам один бог и правда».

Но Витовт не отступил.

Тогда «сошлись обе рати и, — продолжает автор, — была великая сеча, какой не бывало с татаровами у литовской земли, и за грехи случилось тут горе великое литовским детям. В бою убили великого князя Андрея Ольгердовича и всех князей именитых семьдесят четыре, а воевод из Литвы пало костьми такое множество, что только один бог знает. Причем один раз одержит верх тот над этим, а другой раз этот над тем. Дела племен Дештских стали ухудшаться и расстраиваться и, вследствие малочисленности убежищ и крепостей, подверглись разъединению и розни, тем более, что на них нападали два льва и налегали две беды.

Большая толпа их ушла с Тимуром, которому она стала подвластной и у которого находилась в плену. От них отделилась часть, которая не поддается ни счету, ни счислению и не может быть определена ни палатой, ни списком; она ушла к Румийцам (балканцам) и к Русским по своей злополучной участи и превратной судьбе очутилась между христианами многобожниками и мусульманами пленниками. Имя этому отряду Кара-богдан (во множественном числе Караим-Богданы). По этим причинам обитатели Дешта, жившие ранее в довольстве, дошли до оскудения и разорения, до разъединения и безлюдства, до нищеты и совершенного извращения.

Они дошли до того, что если бы кто поехал теперь по Дешту без вожака и руководителя, то вследствие опустошения непременно погиб бы при переездах. Летом ветры сдувают там пески и скрывают дорогу путнику, а зимою снег покрывает страну, так что вся земля Дешта пустынна и жилища его безлюдны, привалы и водопои покинуты, а пути его, по всему вероятию, губительны и недоступны. Пятнадцатое сражение было не в пользу Идику: он был разбит, обращен в бегство и погрузился он и около 500 человек из его приближенных в море песчаное, которого никто не знает.

Токта стал единодержавием и очистился для него Дешт-Берке, но при всем том он жаждал известий об Идику и о делах его и очень желал собрать сведения о том, как тот погиб в песках своих. Так прошло около полугода, след Идику исчез из глаз и молва о нем с языков.

Но Идику был превосходный знаток этих песчаных бугров и холмов и один из тех, которые часто пересекали поступью ног своих поверхность этих безлюдных и диких степей. Он шел, выжидая и высматривая, размышляя и обдумывая смысл стиха: „следи за делом и выбирай удобный случай, пользуйся временем, когда оно настало, и соединяй терпение с рассудительностью; таким способом лист тутового дерева становится шелком“.

Убедившись, что Токта уверен, что его растерзал „лев смерти“, он стал выслеживать и высматривать следы его и разведывать, пока не удостоверился в том, что он, Токта, один, без войск, находится в загородной местности. Тогда, сев на крылья коня, он укутался в мрак наступающей ночи, променял сон на бдение, взбираясь на выси, как поднимаются водяные пузыри, и спускаясь с бугров, как спускается роса, он добрался до ничего не ведавшего Токты и ринулся на него, как неизбежный рок.

Токта очнулся только тогда, когда бедствия окружили его, львы смертей схватили его, змеи копий и ехидны стрел уязвили его. Он долго кружился вокруг них и затем упал убитый. Это была шестнадцатая битва, закончившая столкновения Токты и порешившая разлуку его с жизнью.

Утвердилось царство Дештское за правителем Идику и отправились домой дальний и ближний, большой и малый, подчиняясь его предписаниям. Сыновья Токты разбрелись в разные стороны: Джелал-еддин и Керим-бирди ушли в Россию, а Кубал (Кубяк — Кубек) и остальные братья в Саганак.

С 1406 года устраивались дела людские по указам Идику: он назначал в султанство кого хотел и смещал с него, когда хотел. Прикажет и никто не противится ему, проведет границы и никто не переступит его черты. Но брат его Тимур-хан не вручил своих бразд Идику, сказав:

— Нет за ним ни славы, ни почета. Я передовой баран, которому повинуются, так как же я стану подчиняться? Я бык, за которым следуют, так как же я стану сам идти за другим?

Возник между ними обоими разлад, появилось со стороны ненавистников Идику скрытое лицемерие, пошли бедствия и несчастия, войны и враждебные действия. И в то самое время, когда сгущались мраки междоусобиц и перепутывались звезды бедствий между обоими партиями, в Дештских сумраках вдруг появился в полнолунии власти Джелалиевой один из блестящих потомков Токты[124], выступая из Русских стран. Произошло это событие в 814 году (Геджры, а по Юлианскому счету в 1412 г).

Обострились дела, усложнились бедствия и ослабело значение Идику. Хотя Тимур и был убит, но продолжались смуты и раздоры между царями Кипчацких владений, пока наконец Идику, раненый, потонул. Его вытащили из реки Сейхуна у Сарайчука и бросили на произвол судьбы, — да смилуется над ним всевышний бог!

О нем сообщают удивительные рассказы и чудные диковины: стрелы бедствий, пущенные Идиком во врагов его, всегда попадали в цель. Помышления его были — козни, битвы его — западни. В управлении государством у него обращались монеты хорошие и дурные, разбор которых может выделить настоящую цель его стремлений от того, что им достигнуто. Был он очень смугл лицом, среднего роста, плотного телосложения, отважен, страшен на вид, высокого ума, щедр, с приятной улыбкой, смелой проницательностью и сообразительностью, любитель ученых и достойных людей, сближался с благочестивцами и факирами, шутил с ними в самых ласковых выражениях и намеках, постился и по ночам вставал на молитву, держался за полы шариата, сделав коран, сунну и изречение мудрецов посредниками между собою и всевышним богом. Было у него около 20 сыновей, из которых каждый был царь владычный, имеющий свой особый удел, войска и сторонников. Правил он всеми Дештскими делами около 20 лет. Дни его царствования были светлым пятном на челе веков и ночи владычества его — яркою полосою на лике времени»[125].

Хотя этот Идику и фигурирует в русских сказаниях под именем Эдигея, разбившего в 1399 году литовского князя Витовта около Полтавы и потом мирно царствовавшего в Крыму, но мы видим, что сочинение «Сына Арабского шаха» в сущности является поэмой вроде «Слова о Полку Игореве», и потому приходит в голову вопрос: можно ли считать здесь слово Идик за личное имя или за прозвище иудеев-караимов, живущих и до сих пор в Крыму?

Предоставляю это решить читателю.

Второе сообщение о нем мы находим в мусульманском биографическом словаре Макризи, но оно не имеет самостоятельного значения, так как представляет буквальную переписку только что изложенного с единственной пояснительной прибавкой: «Идику — это тот, который запретил „татарам“ продавать своих детей, вследствие чего уменьшился привод их в Сирию и Египет».

А в биографическом словаре Эс-Сахави прибавлено еще: «Идики или Идеки, государь Дештского царства, умер насильственной смертью в 22 году (вместо 822-1420 года нашей эры)[126]. После него утвердился Магомет из рода Чингисова».

Этот Магомет, очевидно, турецкий султан Магомет I, объединивший Турцию в 1413 году, т. е. после Идика Дештское царство на северных побережьях Черного моря считается уже частью Турции.

Однако в «Подарке умного и приношении Образованного» — сочинении Дженнаби[127], который, — говорят нам,— умер в Алеппо в 1591 году, т. е. более ста лет после описываемых событий, говорится несколько иначе:

«Первым из Чингизидов, воцарившихся в Дешт-Кипчакском царстве, был хан Шибак, царствовавший долгое время, потом его сыновья, пока не вырвали царства из их рук сыновья хана Саина, сына Юджи, первым из которых был Инсан Оглан, а последним Джани. Потом образовались партии в Дешт-Кипчаке: одни стояли за Русского князя (хана Уруса[128]) одного из потомков Чингисхана, другие за Токту, но Тимур истребил их». — «Потом царствовал Аб-ул-Хайр, который сразился в 1451 году с правителем Самарканда и, убив его, передал город Абу-Саиду и сам возвратился домой. Потом был избран царем еще мальчик, маленький Магомет, которого Эль-Ташкенди считает отцом хаканов (т. е. великих священников) Крымской земли. Но жители Дешта несогласны с этой генеалогией маленького Магомета, а говорят, что после Токтамыша Великого царствовал Токтамыш Малый, что потом правил Улу-Мохаммед, а за ним Кучук-Мохаммед (т.е. магометанщик), о котором Эль-Ташкенди утверждает, что он был поставлен ханом при поражении Идику. Этот Мухаммед был человек сильный и храбрый; он вторгся в земли русских, захватив добычу и отнял из русских земель Владимир, одну из областей московских. Потом царствовал Хаджи-гирей».

А остальная часть рукописи Дженнаби посвящена истории крымских ханов позднейшего времени, против историчности которых у меня нет возражений, равно как и ханов Казанских и Астраханских XV столетия.

Как противовес пышному описанию столицы Дештского царства к северу от Черного и Каспийского морей, которое мы видели у сына Батуты, я не могу не привести совсем противоположного описания этого города в двух арабских рукописях, приписывемых Омари (Elmary): «Пути взоров по государствам разных стран» и «Определения по части высокой терминологии».

Его выдают за секретаря египетского султана Назорея (Эн-Насыра), а рукописи его, неизвестные в самом Египте, замечательны тем, что кроме гяурских книгохранилищ — Парижской национальной библиотеки, Британского музея и Лейденской библиотеки, этих обычных гнезд не напечатанных арабских рукописей, — два экземпляра первой рукописи были в 1855 году не только в христианских, но и в мусульманских странах: в самом Константинополе, и потому представляют особый интерес.

Вот что говорит Омари в «Путях взоров по государствам разных стран»[129]:

«Кипчакское государство простирается далеко в длину и ширину, оно обильно степями и бедно городами. Народу в нем беспредельное множество, но нет от него большого проку по недостатку у него оружия и слабосилию лошадей. Земля их ровная и малокаменистая и потому кони, вскормленные там, не могут ходить по гористым местностям. Вследствие сего у жителей этого государства мало способности к военным действиям. У царей их нет большой заботливости об учреждениях... Жители этого государства не следуют, как в Ираке и Аджеме, установлениям халифов и жены их участвуют с мужьями в управлении; повеления исходят от них обоих... Право, мы не видели в наше время, чтобы женщина имела столько власти, сколько имела она там, да и не слышали о подобном примере за близкое к нам время. Мне привелось много видеть грамот, исходивших от царей этих стран, времен Берке и позднейших. В них читалось: „мнения дам (хатуней) и князей сошлись на этом“ и тому подобное.

Столица тамошнего царя — Сарай. Это небольшой (а у сына Батуты—величайший!) город между песками и рекою. Пребывающий там теперь царь его Уз-бек построил в нем школу для науки, потому что он очень предан ей и людям ее... У царя этого государства войска из Черкасов, Русинов и Ясов (из Ясс в Румынии). Это жители городов благоустроенных, людных и гор лесистых, плодовитых. У них произрастает посеянный хлеб, струится вымя скота, текут реки и добываются плоды. Они (Черкасы, Русины и Ясы) не в силах сопротивляться Уз-беку и потому обходятся с ним, как подданые его, хотя у них и есть свои цари. Если они обращались к нему с повиновением, подарками и приношениями, то он оставлял их в покое, в противном же случае делал на них грабительские набеги».

Так говорит Омари в своих «Путях взоров по государствам разных стран» и с рационалистической точки зрения не вольно кажется, что под Уз-беком — он же Хуз-бек и по старорусски Озбяк — он называет австрийского императора Габсбурга, а под Сараем, если и не современное Сараево в Боснии, то Вену, как «город царя» — Царяй, причем звук «Ц» по-греческому обыкновению перешел в «С».

Посмотрите только на войска этого Дештского (или Deutch'ского) Озбяка-Габсбурга: черкасы, русы, ясы и так далее.

Приспособляя свою терминологию к восточнической точке зрения, Тизенгаузен называет первых черкесами. Но никакого такого народа на Кавказе нет. Это навязанное им русскими название, а сами они называют себя адыгами, распадаются на кабардинцев, шапсугов и абазехов, откуда и их греческое название — зюхи. А город Черкасы и до сих пор стоит на Днепре ниже Киева, как пережиток бывшей тут области воинственных казаков-черкасов, совершивших, между прочим, победоносный поход даже на северную Россию под начальством Якова Пунтусова, причем ограбили Вологду, Тотьму, Сольвычегодск, Холмогоры, Архангельск, но, идя на юго-запад, были разбиты царскими войсками у Олонецка и истреблены при отступлении в Лифляндию.

Несомненно, что Омари говорит именно о них. Точно также и под русами у него или у его первоисточника подразумевались русины, а под ясами молдаване — ясцы из города Яссы. В соответствии с этим мы должны локализировать на Балканском полуострове и его турков.

«В числе тех, которые пришли под защиту этого царя, — говорит он[130], — находится и туркский народ у пределов его на крайнем севере. Он в нищете вследствие бедственного существования, ибо это кочевники, а не оседлые люди, у которых есть посевы, сильная стужа губит их скотину. Это тупоумный и жалкий народ, у которого нет ни привязанности к какой-либо вере, ни проницательности ума...»[131]

«В еде они не отличают скверного от не скверного и запрещенного от дозволенного. Когда в иные годы они находятся в стесненных обстоятельствах, они продают своих детей, чтобы на выручку с них прокормить себя, и говорят: „лучше остаться в живых и нам, и дитяти, чем умирать нам и ему“.»

«Что же касается городов Черкасских (т. е. казацких от города Черкасы на Дону), Русских и Ясских (т.е. Румынских со столицей Яссы), то у них всего очень много[132]. Там много меду белого цвета, приятного на вкус, лишенного остроты. В настоящее время между ними уже распространен ислам (??) и засиял над странами их свет правоверия».

«Первый из царей, принявший мусульманскую (католическую?) веру был Барке, сын Джучи (венецианского Дуче, или вообще герцога) сына Чингиз-хана (папы римского), и от него заблистали и свернулись в свитки покрывала мрака в большей части их народа, за исключением лишь немногих редких случаев. Хотя Кипчаки (т. е. куманы-венгерцы) одержали верх над ратями Черкасов, Русских, Маджаров (мадьяров) и Ясов (Румын), но эти народы похищают детей их и продают их...»

«Один купец добрался до Акчакермана (до Аккермана Бессарабского) и страны Болгарской. Накупил он при этом своем путешествии невольников и невольниц от их отцов и матерей...»

«В древности это государство было страною Кипчаков, но когда им завладели татары (т.е. жители Татров), то Кипчаки сделались их поданными. Потом татары смешались и породнились с Кипчаками, земля одержала верх над природными и расовыми качествами татар и все они стали точно Кипчаки, как будто они одного с ними рода. Таким образом, долгое пребывание в какой-либо стране и земле заставляет натуру человеческую уподобляться ей и изменяет прирожденные черты согласно ее природе».

«Сербы и булгары ухаживают за султаном Кипчацким (т. е. Дештским или Deutsch'ским) вследствие великой власти его над ними и опасения взыскания за вражду их по случаю близости их от него. Константинополь в соседстве земель царя Кипчаков, с которым царь Румский (Ромейский, т. е. Византийский) в постоянной ссоре и в бесконечных пререканиях в любое время. Царь Румский (византийский), несмотря на возгорание огня его (греческого огня?) и на множество защитников и пособников, боится притеснения и злобы царя Кипчацкого, снискивает расположение его посредством ухаживаний и всячески затягивает дела с ним от времени до времени. Такое отношение Рума (Византии) к царям этих стран не прекращалось с тех пор, как сыновья Чингизхана („царя-священника“) стали править их землею. Постоянно происходило между ними то возобновление договоров и заключение дружбы, то составление союзов между ними или приношение подарков от царя Румского (Византийского) к хану царства Кипчацкого».

До сих пор совершенно ясно, что дело идет о прибалканских странах, но вот сразу же совершается географическая дислокация путем смешения Дунайских Железных Ворот с «Бакинскими воротами».

Глава IV. Летописные сказания о некоторых народах, соприкасающихся с Русью, будто бы, до крестовых походов, в связи с так называемыми «Городищами» Украины (торки, половцы, печенеги и т.д.)

Один из главнейших недостатков современных курсов государственной истории до-печатного периода — это недостаточность критического отношения к локализации мест действия. Возьмем хотя бы в наших летописях упоминания о Переяславском княжестве.

Из городов этого имени существует и теперь Переяславль Залесский, между Москвою и Нижним Новгородом, в бывшей Владимирской губернии, терпевший, — говорят нам, — много от литовцев и татар, неизвестно какими путями приходивших туда. А не так далеко от него есть другой Переяславль, переименованный будто бы в современную Рязань в XII веке. Затем мы имеем город Переяслав при Днепре, центр православной гетманщины XVII века, боровшейся под предводительством Богдана Хмельницкого (1648-1657) в Союзе с Крымским ханом Ислам-Гиреем (т.е. героем ислама[133]) против католической Польши. Затем мы находим еще и Преславу (или Пряславу) на Дунае в Болгарии, обратившуюся теперь в небольшой городок, но бывшую, — говорят нам (и не без основания) — столицею первого Болгарского царства до перенесения ее в Тырново около 1186 года. И, наконец, мы узнаем это же первоначальное славянское название и в городе Бреслау (Бреславле) в Силезии, бывшем в XII-XIV веке резиденцией самостоятельных герцогов из рода Пястов, а затем перешедшем к Богемии и в XVIII веке — к Германии.

И вот, когда мы в существующих летописных сводках из разнородных и разрозненных первоисточников (какими в сущности и являются все летописи, охватывающие промежуток времени более ста лет) встречаем, например, название Переяславское княжество, то действительно ли имеем мы право локализировать его не только на арене деятельности Богдана Хмельницкого или на Дунае в Болгарии, но также переносить это имя (как прежнее, но забытое потом) и на Рязань?

И перенеся его, допустим, ошибочно туда, не перенесем ли мы вместе с тем ошибочно туда же и события, которые в действительности совершались в другом месте?

Вот, например, нам говорят, что это княжество при Олеге Ивановиче (1351-1403) пробовало укрепиться против Москвы «с помощью Литвы». А как могли попасть туда Литовцы? Другое дело, если б это говорилось о Силезском Бреславе. Затем говорится, например, что в 1520 году Рязанский князь Иван I был заключен Московским Великим князем под стражу за попытку заключить союз против той же Москвы с Крымским ханом, но бежал в Литву, после чего Рязанское княжество было присоединено к Московскому...

Бежать он мог, конечно, очень далеко, но заключать союз с Крымским ханом из Рязани (даже и при сочувствии магометанам собственного духовенства, боровшегося с католическими орденами) было при путях сообщения в XVI веке то же самое, как в настоящее время Польше заключить союз с Чилийской республикой.

Аналогично этому приходится пересмотреть, как мы увидим далее, и топографию остальных географических названий, доставшихся нам в наследство почти исключительно от старинных монастерионцев, географический кругозор которых был не шире наших школьников первой ступени, так как тогда не было даже и географических карт.

О каком, например, городе Владимире говорится в отдельно стоящих упоминаниях в русских летописях, когда их было два: Владимир Волынский и Владимир Залесский на Московско-Нижегородской железной дороге? И если все упоминания о Владимире Волынском, как центре Волынского княжества, правильны, то не заимствованы ли из его истории некоторые детали и в историю Владимира Залесского, как центра Ростовско-Суздальского княжества, тоже называемого Владимирским?

Когда нам говорят о «татарах» под Ярославлем или Новгородом, то действительно ли они были в этих приволжских городах, а не в Галицийском Ярославле (Jarosiaw)?

Локализацию таких мест, как доставшуюся нам в наследство из неизвестных нам первоисточников, еще необходимо проверить с точки зрения современных географических и этнографических точных знаний.

Все рассказы о народах, соприкасавшихся с Русью до крестовых походов или даже в продолжении их, конечно, отчасти вполне мифичны и отчасти стоят на границе между мифом и реальностью. Но ведь и миф не есть продукт абсолютного воображения, вроде чисто фантастической волшебной сказки, а обыкновенно вырастает, как дерево, из какого-нибудь реального события, ушедшего в далекое прошлое. Его место действия часто переносится в очень отдаленную местность, а содержание по мере устных передач трансформируется, но есть один признак, по которому можно восстановить его первоначальное место, а нередко и повод к его возникновению — это сохранившиеся в нем лингвистические следы, т. е. его ономатика.

Лишь имена действующих в мифе лиц обыкновенно остаются надолго неизвестными, если они общеупотребительны на данном языке. А иначе они претерпевают только единичную порчу в момент своего перехода на тот язык, на котором до нас дошли с чужого ему наречия. Так еврейское Иешуа по-русски перешло в Иисуса, по-французски в Жезю, и т.д., и т.д., но здесь фонетические законы, обусловливающие изменения чуждых данному языку звуковых сочетаний, при их проникновении в него и с иного языка, позволяют восстановить весь путь этого имени по земной поверхности и самое место его возникновения в том лингвистическом бассейне, где оно получает — вместо бессмысленного набора звуков — осмысленное значение.

Вот почему ономастическое исследование всякого исторического сказания должно лежать в основе его научного изучения, и лишь затем должно рассматриваться содержание данного сказания в соответствии с тем, что уже дала нам для него ономастика и притом в соответствии с географическими и экономическими возможностями. А пока ономастика не выяснена, исследование мифа или предания не может считаться законченным, если даже с географической и экономической стороны нет против него возражений.

Возьмем хотя бы скифов. Геродот в своей «Истории», которая, как я уже показывал, принадлежит не ранее как к эпохе гуманизма в Западной Европе, помещал их страну на место нынешней Украины между Доном и Дунаем и столицу их великого князя помещал в местности Эр Рас, на реке Ворисфене, т. е. текущей с севера, что и подходит вполне к Днепру, на берегу которого стоит Киев. Их профессией, — говорит он, — была война, т. е. совсем, как у крестоносцев XIII века, самое имя их скифы, или правильнее скиты (σχιθ) имеет осмысленное значение только по-русски и значит «скитающиеся люди», и притом не без религиозного оттенка, так как скитами же называли и пристанища ходячих проповедников христианства. Бога отца скифы называли по-латыни папеем и поклонялись, — говорят нам, — еще и огню, хотя и можно догадаться, что с огнем тут смешали по созвучию, как и у индусов, агнца, символа созвездия овна и апокалиптического Христа, которого проповедывали и крестоносцы. Они, — говорят нам, — (как и крестоносцы) десятка на два лет завоевали и Месопотамию, и Сирию, и Палестину вплоть до Египта и были изгнаны оттуда Киак-Саром, т. е. Панцырь-царем[134]. Вся разница тут только во времени. С обычной точки зрения скифы исчезли без следа еще в первые века нашей Эры, а крестоносцы появились через полторы тысячи лет после них. Но вот, — представьте себе! — в «Истории Ромаев» Никифора Грегораса[135]сообщается о договоре, который заключил «начальник скифов» «с генуэзцами»! Значит, скифы воскресли после полуторатысячилетнего небытия во время крестовых походов. Вот так странный ренессанс (!), и не проще ли считать Геродотовых доисторических скифов за чистый миф, навеянный скитавшимися рыцарями XIII века? И об этом удивительном ренессансе скифов говорит не один Никифор Грегорас. Вот, например, и Гейд в своей «Истории Левантийской торговли в средние века»[136] говорит о «северных скифах Чингис-хана» и что под татарами надо понимать скифов южной России того же времени...

А вот, кроме того, и о «Богодарованном городе» (Феодосии) в Крыму. Она, — говорят нам, — была основана классическими греками еще при скифах около 500 лет до Рождества Христова, под именем Кафы, но была разрушена при «переселениях народов» и лишь в 1281 году в разгар крестовых походов вновь основана генуэзцами, и римский папа учредил в ней даже епископию. Она стала вести «обширную торговлю» с Русью, Молдавией, Валахией и Средней Азией. В 1473 году турки овладели ею, низвергли католиков и украсили ее минаретами и дворцами, переименовав в Кучук-Стамбул, т. е. Малый Царь-Град. И так было до 1774 года, когда она была уступлена русским... Опять такой же удивительный ренессанс! Вместе со скифами воскресла в новом блеске и Феодосия, через полторы тысячи лет!

Разбирая с этой точки зрения «Сказания начальной русской летописи» о западных народах, с которыми иногда ссорились, иногда мирились русские мелкие князья (или даже брали себе в помощники и заключали брачные союзы) до начала крестовых походов, мы видим, что тут получается целый ряд исторических и логических противоречий.

Наиболее простому ономатическому и географическому определению поддаются, — мне кажется,— «Торки», последнее упоминание о которых находим под 1060 годом.

«Того же лета, — говорит „Начальная летопись“, — Изяслав, Святослав, Всеволод, Всеслав, соединив бесчисленные (русские) войска, пошли на конях и в ладьях (т. е. не иначе как по Днепру), — бесчисленное множество — на торков. Услышав это торки (торцы в подлиннике) убоялись, пропали и до сего дня; померли, бегая, гонимые гневом божием. Одни умерли от зимнего холода, другие от голода. Так бог избавил христиан от поганых».

Конечно, это событие невероятно, если речь идет о целом народе, а не об отряде выделившихся из него разбойников. Но географически тут нет ничего нелепого, если дело идет о Крыме. Ведь путь в ладьях по Днепру вел только к Крымскому полуострову, который по-гречески назывался Таврическим, т. е. бычачьим, откуда и русское название его Таврида. Греческое слово Таврикос произносилось так же, как турикос, и от него могло произойти и название таврического народа (т. е. таврики). Мы знаем, кроме того, что в Тавриде есть несколько развалин средневековых ромейских поселений, которые около 1170 года сменились генуэзскими, особенно развивавшимися во время крестовых походов (так как мы находим их остатки во многих местах по берегам Черного моря). Значит, там была сначала ромейская (на библейских основах), а затем латино-христианская культура, продолжавшаяся до 1475 года, когда при Магомете II католическое господство сменилось в тех местах магометанством и потомки генуэзцев по окончании крестовых походов постепенно омусульманились.

Отсюда можно думать, что под торками (или тороками) X и XI веков в наших летописях подразумеваются иногда и таурики, т. е. крымцы, и этому вполне соответствует первое упоминание о них под 985 годом:

«Пошел Владимир (из Киева) на Болгар с Добрынею своим дядей в ладьях (т. е. не иначе, как по Днепру и вдоль Черного моря до Дуная), а торков (из Тавриды) привел на конях и так победил болгар. Добрыня же сказал Владимиру: „я видел их узников, все в сапогах. Такие же будут давать нам дани, пойдем искать лапотников“. И Владимир заключил мир с Болгарами, и поклялись друг другу: „тогда не будет мира между нами, сказали болгары, — когда камень начнет плавать, а хлеб тонуть“.

И возвратился Владимир в Киев».

Рассказ о сапогах опять, конечно, миф, но маршрут и здесь указывает, что не только надо тут подразумевать под болгарами задунайских болгар, но и то, что торками здесь называют опять ромейских тавридцев, придерживающихся до прихода к ним крестоносцев мессианско-библейского культа, еще не отделившегося от восточного христианства, а даже может быть и латинян.

Но это еще не значит, что в разных местах «Первичной русской летописи», доводящей свой рассказ от 852 до 1111 года, эти же торки не встречаются и под другими именами, или что слово «горки» не распространяется и на другие местности.

Хотя в конце ее основного Лаврентьевского списка и говорится под 1110 годом:

«Игумен Селивестр (а не Нестор, как до сих пор ходит в публике) написал книги сии „Летописец“, надеясь принять милость от бога при князе Володимире (Мономахе), княжащем в Киеве и (при) мне игумнящем, в то время у святого Михаила, в (лето) 6624 (от сотворения мира), индикта 9, и кто читает сии книги, вспомяни меня в молитвах», — но все же автор написал эту летопись, конечно, не «от духа святого».

Как и все уже признают теперь, эта «Начальная летопись», представляющая с малыми вариантами и описками первую часть и всех других русских полных летописей, является не действительным соединением друг с другом подробных записей, передаваемых преемственно от монаха к монаху от 852 до 1111 года, а компиляцией, сделанной в Киеве не ранее XII века по многим разноместным и не систематичным, как славянским, так и греческим отрывочным записям и по воспоминаниям старожилов.

Таким образом, один и тот же народ в разных ее местах может оказываться под разными названиями.

Так, П. Голубовский, книга которого «Печенеги, торки и половцы» сейчас находится передо мною, считает, например, что половцы, Planci (т.е. плавцы, плаватели), Blanwen, Walmen, Куманы, Куны и Кинчаки — одно и то же «новое кочевое племя» (хотя куманами и до сих пор называются славянские национальности восточной Венгрии, где даже и теперь находятся Великая и Малая Кумания между Дунаем, Татрами и Карпатами).

А другие авторы доказывают, что Угры, Венгры, Венерцы (Венгерцы), Угличи (от Угричи) и Уличи русских летописей — одно и то же (т.е. другая национальность той же Венгрии, сохранившаяся до сих пор).

П. Голубовский (с. 64), например, старается отождествлять торков с гузами (иначе Узами и Огузами багадурхана Абулгаза (1762 год), производя от них и династию сельжуков, правившую Иконийским царством Малой Азии во время крестовых походов.

Арцибашев, Тунман и академик Эрнст Куник на основании того, что мадьяры называются у средневековых латинских писателей и у латинского автора Лиутпранда Турками, считают их за венгерцев. Гаммер-Пуршталь в своей «Истории Золотой Орды»[137] признает, что Патцинакиты византийцев (печенеги русских летописцев) и кипчаки восточных писателей (то же едва ли не от славянского слова купцы) — одно и то же, да кроме того, он считает и узов, и гузов, и огузов, и туркоманов, и куманов, и кунов, и половцев, и торков — за один и тот же народ. Читатель сам видит, что разобраться тут на основании одних старинных сообщений совершенно невозможно, и я привел все это только для того, чтоб показать, что извод как турков, так и всех этих племен из азиатских степей никак не может считаться за установленный исторический факт и что предлагаемая мною западническая гипотеза имеет полное право на научную разработку.

Посмотрим с этой новой точки зрения и на другие загадочные народы русских летописей и соответственных им сказаний иностранцев, руководясь нашим общим правилом, что лингвистические следы и географическая, а с ней и экономическая осмысленность имеют перевес над буквальным смыслом старинных сказаний, легко варьирующихся при переходе из уст в уста и искажающихся соответственно предвзятой тенденции переписчиков, которые всегда являлись и редакторами переписываемого документа.

Прежде всего, если мы не желаем переставлять пред-исторические народы русских летописей по географической карте, как фигурки по шахматной доске, то должны признать, что Дунай в той части, где он течет по славянским землям, назывался по-славянски Волгой, так как и самое имя болгары (в греческом произношении волгары, значит волгари). Точно так же, читая у византийцев о Херсоне, мы не должны забывать, что под этим именем не следует еще непременно подразумевать Херсонес Таврический, так как слово Херсонес по-гречески значит просто — полуостров. Кроме того, мы должны помнить, что таким именем, без особого определительного прилагательного, назывался по-гречески только Фракийский полуостров между Дарданеллами и Черным морем. Да и город Корсунь русских летописей, который будто бы захватил Киевский князь Владимир Святой в 988 году, но вернул обратно грекам, женившись на греческой царевне, действительно ли надо отсылать в Крым, в какие-то генуэзские развалины? Ведь очень недалеко от самого Киева, на реке Роси, есть и теперь город Корсунь со старинным замком внутри и с развалинами многих укреплений, как говорят, XII века.

Точно также и «Херсонская земля» Константина Багрянородного, на каком-то основании отождествляемая с Крымом, т. е. таврическим Херсонесом, когда тут нет определения Таврический, да и стоит не Херсонес, а Херсон?[138]

Я не сделал бы, конечно, ни одного из этих заключений, если б существующие теперь толкования этих и подобных им имен не привели к тому, что передвижения якобы исчезнувших затем народов стали настолько невероятны, что даже и оротодоксальные историки удивляются им, а еще хуже то, что многие летописные народы постоянно воскресали из мертвых и снова умирали ранее «всеобщего Воскресения из мертвых» и «страшного суда».

«Первое нападение Печенегов на Русь, — говорит Ипатьевская летопись[139], — было в 965 году». А последняя отчаянная битва с ними у Золотых ворот произошла в 1034 году. Они были разбиты на голову «тако погибоша, а ярок (остаток) их пробегоша (т. е. пропал) и до сего дня»[140]. Но вот после 32 лет они неожиданно являются снова, на Дону, в 1116 году.

«В се же лето (1116 году), — говорит летопись, — бишася Половцы с Торкы и с Печенеги у Дона, и секошася два дня и две нощи, и придоша в Русь к Володимиру Торци и Печенези»[141]. В дальнейших событиях Печенеги являются неразрывно связанными с Торками. «Прогна Володимер (в 1121 году) береньдичи из Руси, а Торци и Печенези сами бежаша»[142]. «Печенеги и Торги вместе поселились по реке Роси (западному притоку Днепра)». Но вот, наконец, и Торки в 1060 году померли «бегающе овии от зимы, друзии же голодом, иннии же мором и судом божьим, а тако бог избавил крестьян от поганых»[143].

«Откуда же опять взялись эти кочевники, — спрашивает Голубовский, — когда по словам того же летописца они погибли в 1061 году?»[144] Но он не дает ответа; так его слова, что узы и торки один и тот же народ, не объясняют их Воскресения в 1121 году после «погибели» в 1060. Он отмечает, что арабский писатель Абул-Феда (относимый к 1272-1331 году), латинские (!!) сочинения которого изданы впервые только в период от 1789 по 1842 год, объявляет печенегов, узов и куман существующими в его время[145] и говорит, что узы (гузы) находятся между хазарами, страной карлоков и булгарами. Но если мы примем во внимание, что народы не исчезают с земной поверхности, как облачные тени, и допустим, что автор, писавший по-латыни под именем Абул-Феда, пользуясь византийскими первоисточниками, ошибочно перенес сцену действия в Азию, то, руководствуясь лингвистическими следами, установили, что его Булгария должна быть современною Болгарией, что страна Карлоков — империя Карла Великого, а хазарами названы Венгерцы. Тогда гузами (les gouzes) окажутся румыны.

«Руссы, — говорит Абул-Феда в другом месте[146], — народ турецкой национальности, который с востока граничит с гузами, народом такого же происхождения», — и прибавляет, что в XI столетии гузы завоевали Персию и основали Сельджукскую монархию.

Но ясно, что русские в средние века или во времена крестовых походов не могли граничить не только с заволжскими, но даже и с задонскими народами, так как сосредоточивались лишь в Киевской, Новгородской и Владимирской областях. Единственный подходящий народ тут румыны, и это тем более правдоподобно, что и Турецкая империя после своего основания носила название «Рум».

И я уже упоминал, что венгерцы у византийцев называются турками, и также зовет их латинский средневековый историк Лиутпранд, относимый к 922-969 годам[147].

«Во время борьбы греков с сельжуками, — говорит Голубовский, — в войске императора были Узы-Торки, и Атталейота указывает, что последние и первые одно и то же племя. Во время войны Алексея Комнина с Иконийским султаном два Печенега передали планы императора его врагам. Западные писатели признают также и наших половцев родственниками Турок. Плано Карпини рассказывает, например, что жители Биссерменской земли[148] говорили языком команским[149]. Да и Рубруквис указывает, что „у Уйгуров находится корень языка турецкого и команского“. А боле ранние авторы держались самых разнообразных мнений. Так польские писатели производили торков, половцев, куман, печенегов то от Литвы, то от Познани. Более поздние авторы также делали иногда интересные заключения. Страленберг, например, утверждал, что Печенеги и Древляне один народ, Тунман считал Куман Славянами».

«Перечислять все эти теории, — говорит Голубовский (с. 61), — мы считаем вполне лишним, ни для чего непригодным». Желающих убить время при ознакомлении с ними отсылает к следующим сочинениям, в которых они собраны: Сумма: «Об Узах или Половцах»[150], его же: «Историческое рассуждение о Пацинаках или Печенегах»[151]; Накко: «История Бессарабии с древнейших времен» (Одесса. 1873 году, Ч. 1, в 3-х выпусках). Кроме того, выводы польских писателей собраны: Kronica polska stryjkowskiego. Warszava 1846, том 1.

Таков, по истине, печальный вывод одного из специалистов по данному вопросу. Но давая такой суровый приговор инакомыслящим, не кладет ли автор тень на правильность и собственных выводов относительно прежнего местопребывания этих народов, которых история застает хозяйничающими не только в Киевском княжестве, но даже и на Балканском Полуострове? Ведь Кумания существует же в Венгрии и до сих пор! И сам собой возникает вопрос: действительно ли они пришли туда из Азии, а не народились в тех самых местах, где застают их наши надежные исторические сообщения? И действительно ли они в XII-XIII веках «вымерли, гонимые гневом божием», как разделывается с ними летописец.

«Через Херсон[152], — говорит автор сочинений Константина Порфирородного, — ходили в Печенегию императорские послы...» Но я уже показывал, что Херсоном у византийцев называли не Херсонес Таврический[153], а Фракийский полуостров, через который и неизбежно было идти в задунайские славянские земли. Но если Плано Карпини сообщает, что бессермены, т. е. сборщики податей, говорят куман-ским языком, то из этого можно вывести лишь то, что и ку-маны были тоже западного происхождения, так как слово бессермен, современное басурман, есть, как я уже упоминал, старо-немецкое Besteuermann, испорченное в русском произношении в бессермена и ни в каком другом языке, кроме немецкого, оно не имеет такого профессионального смысла. Нам говорят, что несколько «братьев миноритов», т. е. членов францисканского духовного ордена, основанного Франциском Ассизским в 1208 году, отправившись на восток отыскивать там мифическую «Великую Венгрию», изучили прежде всего куманский язык.

«В собрании церковных законов Венгрии, — пишет П. Голубовский[154], — есть правило — принуждать монахов ордена св. Доминика и св. Франциска де Ассизи, чтобы они изучали прежде всего куманский язык. В летописях ордена Миноритов какой-то миссионер говорит:

— Предпринявши намерение (идти на проповедь), я прежде решил изучить язык той страны и с помощью Божией изучил язык Куманский и литературу Уйгурскую, которыми пользуются во всех тех странах».

Но доминиканцы или братья проповедники (fratres prore dicatores), утвержденные папой Григорием в 1216 году, процветали в Австро-Венгрии даже и в начале нашего века. Значит, дело идет о Венгрии, которая тут называется Уйгурией, и искать ее, как это сделали наши предшественники, в Азиатской Бухаре у узбеков (одно из племен которых называют уйгурами) совершенно излишне и даже неуместно, потому что дело идет здесь не о бухарских, а о Венгерских законах. Да, кроме того, и «литература уйгурская» могла существовать тогда только в культурной Венгрии, а не в безграмотной Бухаре. Не Будапештских венгерцев надо производить от бухарских узбеков, а скорее, наоборот, придти к заключению, что венгерские миссионеры доходили во время крестовых походов и до Бухары, где и дали начало мифу о Великой Венгрии, оставив там, как наследство, и название культурной части населения уйгурами, т. е. «венгерствующими», может быть из помеси их с местным населением. И, кроме того, я уже не раз имел случай говорить, что Куманией называется и теперь восточная Венгрия.

В согласии с моим мнением является и содержание персидско-куманско-латинского словаря, завещанного Петраркой, умершим в 1374 году, Венецианской республике и открытого там Клапротом в 1828 году.

Из него выходит, что куманы существовали и в XIV веке нашей эры, хотя это имя и исчезло в русских летописях уже 200 лет назад, а кроме того, в куманском языке присутствует ряд чисто греческо-латинских слов, еврейских и славянских слов. Так, например, из греческо-латинских находят: фанор-фонарь, калам-тростник, тава-павлин, лимен-лиман (гавань), килисия-экклезия (церковь). Из еврейских слов там есть: Тера-закон, сабатку-суббота; из славянских — иксба-изба, пець-печь, кшнес, по-славянски куна (т. е. куничья шкурка как монета). А в общем тут оказывается много турецких слов.

«Трудно допустить, — говорит по этому поводу Н. Голубовский, — чтобы в короткое время до 1303 года куманы (если считать их кочевыми народами юго-восточной России) могли внести в свой язык столько иностранных слов, а мы, наверное, знаем еще не все. Придется, как нам кажется, скорее вывести заключение, что эти заимствования сделаны народом, давно жившим в наших степях (степях ли) и имевших весьма продолжительные сношения с Русскими, Византийцами и Херсонитами».

«Однако, — продолжает автор, — несмотря на такую позднюю дату, к какой приходится отнести персидско-куманский словарь Петрарки (умершего в 1374 году), куманы исчезают со страниц русских летописей в середине XI века, а около 1000 года и торки перестают тревожить Русь, а взамен их появляются новые враги — половцы».

Все это было бы, — отвечу я,— хорошо и правильно, если б автор говорил лишь о «страницах русских летописей», а не о земной арене, где, повторяю, и теперь мы находим и Великую и Малую Куманию в Венгрии. Да и Куманы там живут преспокойно до сих пор. Зачем же их искать с такими великими хлопотами? Закрывать глаза на них при изучении Кумании XI века — непростительное упрямство новых историков и этнографическое неведение старинных (смотри карту Венгрии).

Но пойдем далее. Приглядимся и к половцам. Вот как описывает их П. Голубовский[155].

«Они одни, — говорит он, — могли совершенно свободно (в конце XI века и в XII) располагать всеми своими силами на пагубу Русской земли, раздираемой усобицами. Пользуясь своею многочисленостью и раскинутостью границ Руси, они в одно и то же время появляются в разных пунктах и не дают возможности собрать сил для защиты угрожаемого поселения. В 1092 году, например, они разными отрядами являются в одно время и на Удзе, где берут Прилуки, и у Днепра, где той же участи подвергаются Переволочна и Песочень. В 1096 году в мае месяце их князь Боняк разорил окрестности Киева: Куря разоряет окрестности Переяславля, а Тугерхан вслед затем осадил и самый Переяславль. В 1172 году Половцы явились у Песочного и Корсуня. Пока Глеб Юрьевич договорился о мире со стоявшими на левой стороне Днепра, Половцы от Корсуня двинулись быстро к Киеву и ограбили все кругом него. В 1184 году в одно и то же время Кончак напал на Переяславль, а Кеа на Посемье. В 1187 году часть Половцев грабила Поросье, а другая навещала Черниговскую область. Не было, таким образом, никакой возможности ни предугадать набегов, ни принять каких бы то ни было мер для защиты населения. Быстрота, с какой делались эти набеги, прекрасно характеризована византийским оратором XII века, Евстафием Солунским:

„В один миг Половец близко, и вот уже нет его. Сделал наезд и стремглав, с полными руками, хватается за поводья, понукает коня и бичем, и вихрем несется далее, как бы желая перегнать быструю птицу. Его еще не успели увидеть, а он уже скрылся из глаз“».

«Русские князья, — говорит по этому поводу Голубовский, — сознавая свое бессилие предупредить вторжения, стараются только отбивать пленных и награбленное имущество. Редко удавалось князьям настичь Половцев в прямом преследовании, а потому они употребляли другой маневр. Если Половцы грабили на Суле, то ближайшие русские отряды, не показываясь врагам, переходят реку где-нибудь в другом месте или идут к реке Пслу и стараются незаметно перерезать обратную дорогу. Этот способ защиты населения и спасения жителей от тяжкого плена был самый действительный. Так, когда Половцы разграбили окрестности Киева в 1172 году, то Михалко, с Берендеями, двинулся им навстречу с Поросья. Вскоре они встретили врагов и разбили их, отняв весь полон. В 1174 году Игорь Святославич, узнав, что Половцы грабили у Переяславля, преправился чрез Ворсклу у Лтавы, встретил их и заставил бросить пленных. В 1179 году Кончак опустошал окрестности того же несчастного Переяславля. Узнав об этом, Святослав Всеволодович, стоявший у Триполи, двинулся отсюда быстро за Суду и стал напротив лукомского городища. Половцы бежали».

По счету П. Голубовского всех набегов, совершенных Половцами самостоятельно без княжеских приглашений, произошло, в период за полтораста лет (от 1061 года по 1210), не менее 46. Из них на долю Переяславского княжества приходится 19, на Поросье — 12, на Киевскую область — 4, на Северную область — 7, на Рязань — 4. Но не должно забывать, что рядом с такими независимыми предприятиями Половцев другого князя, сопровождавшиеся не менее тяжкими опустошениями. Но вот, несмотря на эти ссоры и набеги, половцы даже не только дружили, но даже роднились с русскими князьями. Как пример взаимных равноправных отношений между половецкими коганами и русскими князьями я приведу их взаимные семейные связи.

«Первый пример, — говорит П. Голубовский (с. 172), — брачного союза между русскими князьями и половецкими ханами мы видим в 1094 году Тогда Святополк Изяславич киевский женился на дочери Тугорхана[156]. Юрий Владимирович женился на дочери Аэпы, внучке Гиргеня[157]. В 1117 году Владимир Мономах женил своего сына, Андрея, на дочери Туркхана[158]. Рюрик Ростиславич получил от отца в жены дочь половецкого хана Беглюка[159]. В 1205 году Всеволод Суздальсякий сосватал для своего сына, Ярослава, дочь половецкого хана, Юрия Кончаковича[160]. Даниил Галицкий хотел сделать своим сватом половецкого хана, Тегака[161]. В 1187 году Владимир Игоревич возвратился из половецкого плена с новою женою, дочерью знаменитого Кончака. Были браки между русскими и половцами и романтического характера. Так, мать Святослава Владимировича, после смерти своего первого мужа, Владимира Давидовича, увлеклась половецким красавцем и бежала к хану Башкерду. И вероятно это не единичный факт.»

Половцы особенно склонялись на сторону князей северских, и мы видим их большою частью на стороне Ольговичей. Они всегда были готовы оказать им помощь и дружественно заявляли об этом:

— Спрашиваем о твоем здоровъи, — говорили они Святославу Олеговичу чрез своего посланца, — а когда велишь нам с силою к тебе придти (на помощь)?

И при нужде они явились к нему со своими отрядами.

Посмотрим теперь, как в свою очередь обращались и русские князья к половецким «ханам».

— Отче, — говорил Даниил Котяну, — отмени войну сю, прими мя в любовь себе.

На примере Игоря Святославича видно, как радушно держали половецкие ханы русских князей, даже в плену. Они только для безопасности окружили Игоря почетной стражей из 20 человек, в числе которых было пять из высшего сословия, но эта стража беспрекословно исполняла все его приказания. Ему позволялось иметь при себе пять или шесть русских слуг. С ними и всей стражей он ездил свободно, куда хотел, тешился охотой. Ему разрешено было иметь при себе священника со всем необходимым для совершения службы. Тем больше радушия и гостеприимства оказывали половцы князьям, являвшимся к ним добровольно. Были князья, которые всю свою жизнь провели среди своих половецким родственников, такие как, например, Изяслав Владимирович, внук Кончака по матери, племянник Юрия Кончаковича.

И кроме того, половцы носили, как и поляки, славянские имена. Мы встречаем среди них и Ярополков, и Юриев, и Глебов.

«Уже из того обстоятельства, что половцы были в родственных связях со всеми почти княжескими родами Руси, можно видеть, что в истории Русской земли они сыграли роль силы уравновешивающей, которая не давала возможность вполне восторжествовать какому-нибудь одному князю над остальными, — говорит П. Голубовский. — Чтобы выполнить идею самовластия, — продолжает он, — надо было: 1) уничтожить или сделать полными подручными удельных князей, 2) лишить отдельные области возможности иметь каждой своего князя, подавить вече, 3) осилить боярское начало, не дав ему способов развиться в политическую силу, а затем уже 4) обратить всех в „холопей государственных“. А этому и мешали половцы». Насколько верны эти последние соображения Голубовского, сказать трудно. Централизации русского государства в XIII-XIV веках могла мешать обширность самой территории. Ведь с разрабатываемой здесь мною западнической точки зрения на ход культуры, эти Киевские, Московские, Новгородские и Суздальские княжества были только форпостами движения европейских народов на восток, что продолжалось и после объединения Руси вплоть до того времени, как она достигла в XIX веке Тихого океана, а англичане захватили Индию и колонизировали Австралию. При этом движении вглубь свободных или малокультурных азиатских пространств, даже прямо было невозможно обратить этих «украинцев» (т.е. вообще «Краевых людей») в «холопей государевых». Но для нас здесь важно не это, а родственные отношения русских XII-XIII веков с половцами, как с народом культурным. Ничего подобного ведь не могло быть, если б эти половцы были полудикие степные кочевники, убегавшие от русской колонизации, все далее и далее на восток.

Я не знаю, обращал ли кто-нибудь из русских историков внимание на то, что как раз в то время, когда по русским летописям на северном берегу Черного моря кочевали эти «половцы», на нем по западноевропейским записям водворились под защитой крестононых орденов Генуэзские торговые колонисты. Генуэзские мореплаватели, устроив укрепления при устьях Днепра, Дона и Кубани, сплавляли по этим рекам как раз в то время и в тех местах в Южную Россию свои товары в обмен на местные украшения и могли тут получить название плавцов, что легко могло перерейти в половцев, подобно тому, как слово глас перешло в голос, град в город, градец в городец, и плавец в половец.

Только в этом случае русские летописные сказания пришли бы в согласие с западно-европейскими, так как нельзя же, читая историю генуэзской колонизации северного Черноморского побережья, забывать о том, что русские летописцы, не упоминая ни разу о генуэзцах, населяют эти места половцами, а западно-европейские, не упоминая ни разу о половцах, населяют их генуэзскими мореплавателями. А при сопоставлении выходит, что это два разноязычные сказания о том же народе.

И это также подтверждает мою теорию о том, что и поляне наших летописей были поляки (polonais). Ведь даже самого слова «поляк» в наших летописях нигде не встречается, а что касается до украинского их названия ляхами, то в Лаврентьевской летописи также сказано: «от тех ляхов прозвашася поляне» (polonais), да и в Новгородской синодальной летописи, где не должно бы быть совсем этого украинского названия для поляков, мы неожиданно находим его в нескольких местах, последний раз под 1410 годом: «и было той осенью три побоища ляхов и литвы с немцами, и во всех этих побоищах много христиан, и литовцев, и ляхов избито было, и взяли (немцы) Мариин город (Мариенбург?)». А пред этим лишь за 200 лет назад, под 1219 годом, когда Мстислав пошел из Киева на королевича в Галицию, «вышли против него и галичане, и чехи, и ляхи, и моравцы, и угры, но пособил бог Мстиславу, въехал он в город Галич, а королевича (тамошнего) с женою руками взял».

Что же касается до еще более раннего упоминания о ляхах под 1073 годом, то апокрифичность его признана и до меня. Да и в приведенных двух случаях слово лях является лишь присоединенным при перечислении соседних с Польшею народов, как бы для компании, и ни об одном столкновении русских с самими ляхами вы не найдете в русских летописях за все время их записей, доходящих до половины XV века... Но ведь это же невозможно, если поляки, являющиеся самыми близкими соседями Руси, не фигурируют там под именем половцев!

И снова для нас не остается другого выхода, как признать, что в этих брачных связях и столкновениях поляки фигурируют под именем половцев. Сцена действия и тут была перенесена с запада на восток «в степи».

К этому же приводят и чисто географические соображения. Бросив взгляд на географическую карту мы видим, что для объяснения этих половецких набегов от Рязани до Киева, если они происходили от кочевого народа с востока, мы должны допустить его невероятную многочисленность, так как в ничтожных количествах они ничего не могли бы сделать с укрепленными и огороженными городами при наблюдательных и сторожевых пограничных пунктах, какими являются так называемые городища, окруженные иногда даже и двойными валами.

«До сих пор,— говорит П. Голубовский, — не установлено ничего прочного о происхождении этих городищ и, как кажется, едва ли возможно какое-нибудь положительное решение. Придется отказаться от объяснения этих монументальных памятников старины при каких-либо исследованиях историко-географического характера».

«Если возможно здесь решение, — отвечает он, — то только общее, что касается того или другого известного городища, взятого в отдельности, или группы городищ, то при помощи археологии и истории мы имеем право придти к тому или иному заключению и приурочить его к какой-либо эпохе».

Последнее замечание, конечно, вполне правильно, но надо ли отчаиваться получить и общее решение? Особенно интересно здесь то, что некоторые из этих городищ приписываются народу франков[162], т. е. с нашей точки зрения — крестоносцам, что очень правдоподобно, если мы припомним историю возникновения замков в Западной Европе, развившихся точно из таких же зародышей. Вот такими они рисуются в общих чертах по Любке.

В VIII-X веках при Каролингах, когда Европа стала распадаться на мелкие феоды, деревянные и глиняные укрепления обносились тыном, окруженным рвами, по середине их строили четырехугольную башню. В глубине холма, на котором строилась башня, рыли колодец на случай продолжительной осады. Первоначальные замки были предназначенны для военных целей.

Жилищами замки сделались с X века с развитием феодализма. Постоянные набеги заставили землевладельцев, для безопасности, строить свои жилища на недоступных скалах, среди болот или обносить построенную среди равнины усадьбу стеною и рвом, иногда наполненным водою. В XIII веке четырехугольная деревянная башня заменилась каменной, тын остался, но позади него выдвинулась новая каменная стена с крепкими башнями, а за ними возник целый ряд новых построек хозяйственного назначения для удовлетворения жизненных потребностей. За воротами был расположен первый замковый двор, вмещавший хозяйственные постройки, помещения для ремесленников, кузнецов, плотников, сельских рабочих и место для рыцарских упражнений. При проникновении сюда врага, все население спасалось во второй двор, который также был отделен рвом, стеной и воротами от первого. Во втором дворе среди конюшен, погребов, амбаров бросалась в глаза прежде всего четырехугольная, восьмиугольная или круглая массивная каменная башня. Она ставилась на скале или на искусственной насыпи. Часто и ее окружали ров и стена. Когда все было потеряно, барон искал убежища здесь. Вход в башню был высоко поднят над землей. В нее можно было проникнуть или по мосту, переброшенному от соседней постройки, или по лестнице, которую убирали при первой опасности. В башне было три этажа. На самом верху под крышею жил сторож, во втором и третьем — спали барон и его семья, в нижнем помещалась сводчатая, слабо освещенная зала с небольшими окнами, пробитыми среди толстых стен. Сюда собирались вассалы, здесь принимали гостей. Еще ниже в подвальном этаже находилась тюрьма за железной дверью и иногда спуск в подземелье с тайными ходами за пределы стены, чтобы поддерживать сношения с внешним миром во время осады. Наряду с башней в замках особенно крупных владетелей строился и дворец.

Позднейший вид замков, княжеские и королевские дворцы, которые должны были вмещать многочисленных рыцарей, были большею частью двухэтажные. Сводчатый нижний этаж занимали кухня, кладовая, погреба; верхний — парадная зала. Вход в залу был со двора. В нее вела открытая лестница с крыльцом. Зала, тянувшаяся во всю длину здания, была с каменным сводом, опиравшимся на колонны или на пересекавшиеся крест-накрест балки. Каменный пол был застлан коврами или шкурами. Богатые ковры закрывали также и стены. В глубоких нишах были пробиты небольшие окна, а у одной из стен был устроен камин. Из залы вели двери в маленькие помещения, тоже отапливающиеся каминами и потому называвшиеся каминатами, откуда и русское слово комната. Они предназначались для хозяйки и ее близких, для служанок и для женских работ. Там же была и капелла для удовлетворения религиозных потребностей жителей замка. Со времени Крестовых походов появились на замковом дворе и бани, заимствованные у народов востока.

Более древние замки, в грубом романском и готическом стиле, были лишены комфорта и не отличались изяществом и красотой. Таковы Императорский дворец в Госларе XI-XIII века в Германии, замок Ари, близ Дена, во Франции, замок Тауэр в Лондоне. Начало улучшению художественного вкуса в замковой архитектуре положили королевские французские замки XIV века (Лувр в Париже, Мариенбург в Пруссии).

Чем ближе к XV веку, тем более замковые здания стали приближаться к красивым и удобным для жизни дворцам. Это изменение вызывалось главным образом тем, что в XIV и XV веках с изобретением пороха и введением артиллерии, замки потеряли свое значение. В новых замках-дворцах эпохи Возрождения увеличилось число комнат, расширились лестницы, и план получил законченную правильность. С XIV века они приобрели характер мест отдохновения и увеселения, куда на летнее время уезжала знать.

Рассматривая на этом фоне наши степные городища, мы не можем не видеть, что в точности соответствуют начальной стадии развития укрепленных замков Западной Европы во время Крестовых походов, когда и там еще строились не каменные, а саморазрушающиеся через несколько десятков лет деревянные башни. Но это еще не значит, что время возникновения наших городищ не было и позднее тех. Ведь «каменный век» в архитектуре должен был сменить «деревянный век» не одновременно в разных странах, да кроме того, способ постройки должен был зависеть и от «почвенных условий». В местах, где выступали на земную поверхность удобные для обтесывания известняки, «каменный век» в архитектуре должен был начаться много ранее, чем в таких, где приходилось делать кирпичи. Вот почему и в южнорусских степях должны были еще долго производить вместо западноевропейских каменных стен земляные валы, а вместо каменных башен исчезающие потом без следа деревянные, даже и в то время, когда в Западной Европе замки стали уже дворцами.

Остатки таких валов и сохранились до настоящего времени под названием городищ. У Кременчуга, например, известно их целых пять. Среди них Липецкое городище существовало еще в XVI веке, как это видно из росписи 1571 года: «А реку Псел (надо) перелезти у Липецкого городища, да на верх Боровни»[163]. «Городецкое городище» существовало еще до 1642 года[164]. «Каменное городище» значится в акте разграничения земель между Россией и Польшей 1547 года, где постановляется «возвратить России Каменное городище на Пеле, от Путивля едучи до Пела, на Путивльской стороне, да к тому городищу слободу Каменную»[165]. О Михайловском и Зяацком городищах нет известий в документах, но положение их на линии древних городищ может служить, кажется, некоторым аргументом в пользу того, что они все возникли одновременно и служили одной и той же цели — быть оборонительной линией.

Переходя на реку Ворсклу, мы снова находим целый ряд городищ, о которых говорят документальные источники. В 1642 году польские послы предлагали: «рубеж между Россией и Польшей идет до реки Ворскла, а Ворсклом вниз до Скельского городища, которое в царскую сторону останется, а рубеж от него меж Вельским городищем и оттуль чрез реку Ворсклу, Вельское городище разделить пополам»[166]. В одном акте 1689 года мы видим Немерское городище, а в росписи 1572 года оно называется просто Немер. В «Историко-статистическом описании Харьковской епархии»[167] говорится, что оно огромных размеров, окружено дремучим лесом, само заросло огромными дубами, а ров его, начинаясь от реки Ворсклы, окаймляет значительное пространство с востока на запад, и называют его Журавенским городищем. Вверх же по Ворскле существуют еще два городища между деревнями Литовкой и Боголюбовкой, из которых одно носит название Кукуева, а другое, по преданию, представляет остаток некогда бывшего здесь города. Еще выше на левом берегу речки Ворсклицы также находится большое городище. И замечательно, что везде, в данной местности, эти городища распределяются правильными линиями по течению рек, и ясно выступает в их размещении цель воспользоваться для пограничной защиты естественными преградами. И уже из самих этих документов видно, что часть указанных городищ была построена еще до определения русско-польской границы в XVI-XVII веках, и потому приходится искать на этой же самой линии какой-то прежней, забытой потом, но никак не доисторической границы между полумифической до-христианской Русью и совсем мифическими половцами, а не ранее Крестовых походов.

Другие же городища, действительно, могли служить передовыми пунктами при движении русской колонизации вглубь степей к юго-востоку. Так, при впадении реки Можа в Донец, в Харьковской области еще в начале XVII века, существовало Зикевское городище[168]. За ним следует Кукулевское между рекой Ординкой и вершиной реки Мерефы[169]. Огромные дубы более 2 аршин в поперечнике росли на вершине вала. Это городище огромного размера. Оно состоит из двух плоскостей, возвышенных одна над другой и над соседней окрестностью.

На водоразделе между реками Можем и Коломаком лежит Хазарское городище в урочище Козаровском, среди огромного леса, который называется Ринцевым рогом. Оно до того поросло лесом, что трудно осмотреть его[170]. Эта линия укреплений на реке Коломаке начинается Высокопольским городищем и продолжается до городища Коломацкого. О последнем мы имеем документальное известие в разъездной росписи 1571 года, где говорится: «Коломак (надо) перелезти под Коломацким городищем через Ровень, да полем через Муравский шлях, да на верх Адалага». В противоположную сторону эта оборонительная линия ясно доходит до впадения реки Уды в Донец. Тут мы находим два городища — Мохнач и Кабанова, их остатки существовали в конце XVI века. Первое защищено Донцом, его заливами и озером Круглым, а Кабаново находится при самом устье реки Уды[171]. Все другие историки признают существующее еще и сейчас Донецкое городище остатком древнего города Донца. Свидетельство разъездной росписи 1571 года приводилось и Филаретом: «да вниз по Удам (ехать) через Павлово селище к Донецкому городищу да к Хорошевскому городищу через Хорошев колодезь, да чрез Удские ровни...»[172].

«Рождается вопрос, — говорит П. Голубовский (с. 99), — каким образом это укрепленное поселение могло существовать так далеко от границ Северского княжества? Если рассматривать существование здесь укрепленного пункта как результат военной (ибо другой в степи быть не могло) колонизации, то необходимо вспомнить, что всякое колонизационное движение идет постепенно, причем выдвигаются один за другим укрепленные пункты и за ними следует население. Они идут вперед, заслоняя собой переселенцев. Такой порядок колонизации был везде и всегда. Остатками этих укрепленных линий и могут быть указанные нами городища»[173]. Параллельно этому ряду укреплений на Уде существует целая линия остатков оборонительных пунктов и на Донцу. Таковы гордища Салтовское, Катковское, Гумнинья и Чугуевское, указанные в Книге Большого Чертежа. Салтовское в 1639 году было отдано с угодьями товарищам Остренина, а в описании города Салтова, через 35 лет — в 1674 году говорится: «город Салтов построен на Салтовском городище, обставлен дубовым лесом». О Гумниньском городище Белгородского воеводы в 1668 году читаем: «(Чугуевцы) стоят в Чугуеве в сотнях по 50 человек и на отхожих сторожах на татарских перелазах, на реке Донце на Салтовском городище; да на гумниньском по 37 человек». А о Чугуевском городище мы находим в царской грамоте 1641 года: «В прошлом (1638) году пришел в наше Московское государство из Литовские стороны Гетман Яцко Остренин, а с ним сотники и рядовые Черкасы», которые (просили) «во имя крестьянской веры от погубленъя избавить и устроить их на вечное житье на Чугуево городище..., а город и острог поставят сами».

Читатель видит, что все эти городища строились уже в период Московской России, а, следовательно, их присутствие показывает ничто иное, как победоносное движение какой-то культурной колонизации на юго-восток в середине XVII века. Но что же выводят из этого сторонники до-монгольской Руси?

Вот собственные слова П. Голубовского, говорящего об тех же самых фактах (с. 101).

«Если читатель припомнит теперь связь всех изложенных нами данных и обратит внимание, что в Московский период нашей истории делались разъезды, строились городки, были крепости лесные и болотные, то едва ли возможно, просто даже невозможно, отрицать, что и в до-монгольский период делалось тоже (!!), ибо одинаковые обстоятельства жизни производят на свет и те же самые следствия: население стояло в обоих периодах в одних и тех же условиях — были Половцы, явились Татары. Возражение, что летопись не говорит нам о каких-либо других городах в данной местности, кроме Донца, не имеет силы: мы говорили раньше и снова повторяем, что она не интересуется весьма многим, или, говоря иначе, интересуется весьма немногим».

Таким образом, и здесь, как у классиков, выходит своеобразный ренессанс. Оказывается, что Московская Русь в борьбе с крымцами (государственность которых, конечно, началась тоже не ранее времени Крестовых походов и генуэзской колонизации) только использовала все упомянутые нами городища, основанные будто бы задолго до московского «собирания Руси». А если сами летописи ничего не говорят нам об этом, то это ничего не значит: ведь «они интересуются весьма немногим».

Но так ли это? — спросим мы.

Ведь если мы допустим, как уже сделал я, что слово «орда» есть только написанное русскими буквами латинское слово ordo — орден, что местность «Татары», откуда утверждались русские князья за все время Латинской империи на Балканах, есть только написанное русскими буквами в русском произношении название Северной Венгрии и Галиции — Татрами, что столицу Золотой Орды (т.е. Золотого Ордена) — Сарай не следует искать в безлюдных степях за нынешней Волгой, около бывшего города Царева, а прямо указать на карте пальцем за Болгарией-Болгарией[174], где и теперь, кроме Сараева в Боснии отмечается кружком и город Сарай, бывший форпост на пути в Царь-Град из варварских стран, что слово иго — есть латинское jugum — налог; что басурман, иначе бесермен, есть старонемецкое слово Besteuermann, т. е. сборщик податей; что ордынские Кановичи, испытывающие приезжавших туда русских князей — папские каноники; что «татарское иго (jugum tartaricum sive tatricum)» и началось, и окончилось одновременно с периодом господства католических орденов в восточной Европе со времен Латинской империи на Балканах, и что русские князья от XIII до XV веков могли бы ездить за утверждением на своих престолах к иноверным ханам только в припадке помешательства, а в период господства латинян на греко-славянском востоке обратились к униатству, которое потом отвергли после ослабления католицизма на востоке Европы, в связи с натиском магометанства, — то мы, наоборот, придем к заключению, что за весь период Крестовых походов и последовавшего латинского господства на Европейском востоке русские летописи полны их отголосками, да и самое возникновение государственности в России, и в Крыму, и даже в самой внутренней Азии идет от крестоносцев.

Надо только допустить, что падение Латинской империи на Балканах, как и должно быть, отразилось возникновением взамен ее ряда сравнительно меньших национальных государств, а переход славян после изгнания латинян от католичества к греческому православию привел к тому, что прежнее вероисповедание стало называться у них бессерменством, т.е. собиранием налогов, а затем, благодаря уходу латинян и появлению взамен их с юга магометан, название крестоносцев «татарове» перешло в название этим территориальным словом татары — иноверцев магометан. Затем это слово ассимилировалось с греческим словом тартары, т. е. адские люди, и местопребывание их перенесли на нынешнюю Волгу и заставили их там, обратив в работников, кочевать по солончаковым степям и, что всего хуже, покорить оттуда и Киев, и Новгород, и Москву и дойти до своей родины Татров. Но ведь это же нелепо!

Ведь совершенно наоборот: сами русские князья рисуются начальной нашей летописью разбойниками. Не будем обманывать самих себя, как дети, сенсибильно выбранными словами, называя одно и то же дело то злодейским набегом врага, то «героическим походом на врага».

Вот, например, под 964 годом «Начальной части» всех наших полных летописей написано:

«Когда взрос и возмужал князь Святослав (Киевский), он начал собирать много храбрых воинов и, ходя легко, как леопард, совершал много войн. В походах не возил с собой обозов и котлов, не варил мяса, но, тонко изрезав конину, зверину или говядину, ел ее испеча на углях» (или вернее сырую, так как добывать угли в степях ему было не так легко в 964 году, как теперь, после изобретенья спичек химиком Камерером ровно сто лет до наших дней[175], а около 1000 лет тому назад при Святославе добыванье огня в походе было почти невозможное дело). «Он не имел шатра, но подстилал под себя потник из под седла, а седло клал себе под голову. Такие же у него и все воины были. Он посылал к странам, говоря им так: „Хочу на вас идти“. И так ходил на реку Оку и на Волгу и наткнулся на вяти-ков (вятичей) и сказал вятикам: „кому даете дань?“ Они же ответили: казарам дань даем по шълягу от орала (сохи)».

Но ведь все это рисует русских князей до начала крестовых походов не как культурных властелинов, а именно как атаманов шаек холостой мужской молодежи, называемой теперь хулиганами, которые, выйдя из своих оседлых крупных поселков, могли совершенно неожиданно в летнее время появляться то тут, то там, питаясь на пути мясом своих собственных лошадей и грабя оседлые поселки других, не особенно далеких народов. Такие же отряды буйной молодежи могли, конечно, высылаться и против собственных городов, но это ни в каком случае не могли быть целые племена со всеми их женами, сестрами, малолетними и грудными детьми, отцами, матерями, престарелыми и дряхлыми дедами и бабушками и со всеми стадами, палатками и переносным хозяйственным скарбом.

А в данном месте мы находим и другую интересную подробность. Оказывается, что «вятики», на которых наткнулся в своих разбойничьих набегах киевский князь Святослав, около тысячи лет до нашего времени платили дань хазарам по «шьлягу с сохи». А «шьляг» уже давно и не без основания отождествлялся историками с существующей и до сих пор английской монетой шиллингом[176]. Как попал (в достаточном для ежегодной дани с каждой сохи количестве) из Лондона шиллинг за тысячу лет до нашего времени к вятикам, в 964 году? Мне говорят, эти вятики не жили по современной реке Вятке, притоке Камы на противоположном, северо-восточном конце европейской России, где помещался современный Вятский край, а уже давно считаются языческим ответвлением поляков, исчезнувших с лица земли в XIII веке нашей эры. Но даже и тут употребление шиллинга является совершенно невозможным, как впрочем, географически невозможен и поход Киевского князя Святослава на Волгу, если, повторяю, этим именем не названо нижнее течение Дуная по славянским землям. Как бы в подтверждение этого уже через два года, в 967 году, тот же Святослав (очевидно, тоже питаясь собственными лошадьми) пошел действительно на Дунай на Болгар (волгарей) и, одолевши их, взял 80 городов по Дунаю и сел там княжить «в Переяславци», взимая с греков дань.

Но какой же это Переяславец в Болгарии? Историки ее говорят нам, что первой столицей Болгарского царства был действительно Преслав (или Прислав, по старой орфографии Пръслав), основанный первым ее царем — Асперухом в 979 году, и лишь в 1186 году столица была установлена в Тырнове. Но в русской «Начальной летописи» под именем Переяславец подразумевается, по-видимому, современный украинский Переяслав, на восточной стороне Днепра, около 80 километров ниже Киева, лежащего на западной стороне этой реки, хотя основание этого Переяслава относят к 993 году, на 25 лет позднее. И тут мы вновь находим подтверждение того, что печенеги были западным, а не восточным народом.

Так, под 868 годом (в лето 6467) мы читаем:

«В первый раз пришли печенеги на русскую землю. Святослав затворился (в Перяславле) (т. е. в бывшей столице Болгарии Преславе на Днепре), а Ольга с внуками своими Ярополком, Олегом и Владимиром в Киеве... Печенеги в тяжкой (?) силе обступили город, бесчисленное множество, нельзя было ни вылезать из города, ни послать вести. Изнемогали люди от голода и жажды. И на другой (т. е. восточной) стороне собрались люди в ладьях, но оставались по ту сторону, и нельзя были войти в Киев ни одному из них, ни из города к ним. Загоревали люди в городе:

— Нет ли кого, кто мог бы достигнуть той стороны и сказать (тамошнему отряду русских): если не выручите до утра, нам придется сдаться печенегам?

— Я перейду! — сказал один отрок, и ответили ему:

— Иди!

Он вышел из города с уздою и бегал среди печенегов, говоря:

— Не видел ли кто-нибудь коня?

Он умел говорить по-печенежски, и они приняли его за своего.

Прибилизившись к Днепру, он сбросил одежду, бросился в реку и пошел. Увидев это, печенеги кинулись, стреляя в него, но не могли ему ничего сделать. А люди с другой (т. е. восточной) стороны, видя это, поехали к нему в ладьях, взяли и привели к своей дружине, и он сказал им:

— Если завтра не подступите к городу, то люди хотят сдаться печенегам.

Воевода по имени Претич ответил:

— Подступим завтра в ладьях и, попав туда, умчим на эту сторону княгиню и княжичей, потому что, если не сделаем этого, то погубит нас Святослав.

Утром сели они в ладьи против света (светившего в лицо печенегам, т. е. ехали с востока), сильно затрубили, а бывшие в городе закричали. Печенеги, думая, что привели князя (Святослава), побежали в разброд от города (т.е. к западу). Ольга с внуками и людьми вышла на берег к ладьям. Увидев это, князь печенегский один возвратился и, подойдя к воеводе Претичу, сказал:

— Кто это пришел?

— Люди с той (восточной)стороны.

— А ты не князь ли сам?

— Я его воин и пришел в сторожевом отряде, но за мной идет полк с самим князем, множество без числа.

Это ответил Претич, пугая...

И умерла Ольга через три дня. И плакали и дети ее и внуки ее, и все люди ее. И заповедала она не совершать по ней тризны, ибо имела в тайне просвитера (презвутера), и тот схоронил ее, блаженную Ольгу. Она была предтеча христианской земли, как рассвет перед солнцем, как заря перед светом. Она была среди неверующих людей, светящаяся как бисер в кале, ибо калены неомовенные от грехов святым крещеньем».

И автор сопровождает эти слова целым потоком красноречия в пользу святого крещения и самой святой Ольги, приводя цитаты из Давида и Соломона. А заканчивает он так:

«Защитил господь сию блаженную Ольгу от противника, супостата-дьявола». А о желании Святослава княжить в болгарском «Переяславце» вспоминает лишь через год в 971 году.

«В лето 6479 (год 971) пришел Святослав к Переяславцу (т.е. к Болгарской Преславе), и болгары затворились в городе. Они вылезли из города на сечу, и была сеча великая. Стали одолевать болгары.

И придется нам здесь пасть, — сказал Святослав. — Напряжем мужественно силы, о братья, о дружина!

К вечеру одолел Святослав, взял город приступом и сказал:

— Вот мой город!

Он послал к грекам, говоря:

— Хочу на вас идти и взять ваш город, как этот.

Но греки стали ему льстить во время его похода на них, стараясь провести его любовными преговорами и предложением дани.

Он взял многие дары, возвратился к Переяславцу с великою похвалою и сказал:

— Пойду в Русь, приведу побольше войска, и пошел в ладьях. Свекельд воевода отчий сказал ему:

— Иди, князь, на конях, ибо стоят печенеги в порогах (днепровских).

Но он не послушал его и пошел в ладьях... Пришел к порогам и, так как нельзя было пройти через них, стал зимовать в Белобережьи. И был великий голод: по полугривне конская голова.

Весной (972 года) он пошел в пороги. Там напал на него печенежский князь Куря, убил Святослава, сделал чашу из его лба и пил из нее».

Таково единственное место, где старая болгарская столица Пре-слава фигурирует в Русских летописях в своем собственном виде и притом в союзе с Печенегами.

И вслед за тем Преслава исчезает со страниц летописей, и взамен «Переяславца» появляется Переяславль Киевский и Переяславль Залесский, около Владимира. Ни о каких боях с печенегами около них уже не говорится. Последний раз упоминает о них Новгородская летопись под 1016 годом, говоря:

«И побежал Святополк (сын Владимира Святого, принявший католичество) в Печенези (т. е. в печную страну) между Чехами и Ляхами (чехами и поляками), никем не гоним, и пропал окаянный, худо окончил свою жизнь, как дым до сего дня».

Но и это последнее указание относит печенегов не на восток, а на запад в область Татрских гор.

* * *

Посмотрим теперь и на другие загадочные, якобы «неизвестно откуда пришедшие и неизвестно куда ушедшие народности» на Руси до крестовых походов. Поступая по общему правилу, раньше, чем начать сличение и разбор летописных сообщений, поищем их лингвистических следов в нашей современности.

Вот, например, хазары и аланы. Таких названий теперь нет ни для одного существующего народа, но напоминанием о них служат конные войска: гусары и уланы, существовавшие и у нас вплоть до революции.

Гусары, — как я уже упоминал, — прежде всего появились в Венгрии и упоминаются там в 1458 году при короле Матвее Корвине как конное ополочение, набранное по одному из каждых двадцати дворян, а потом их заЕели Польша и многие другие страны. Это было чисто дворянское войско, отразившееся в карточной игре в названии козыри (созвучно с гусары и хазары), т.е. привилегированные карты[177].

Все это приводит нас к выводу, что хазары были не народ, а венгерские (или польские) конные войска.

То же самое можно сказать и об аланах. Уланы тоже конные войска, вооруженные кроме сабли и пикой, которые появились в Польше, и оттуда были заимствованы Австрией, Пруссией и Россией. А что же нам говорят о них?

— Уланы (т. е. аланы), — отвечают нам, — было кочевое плямя сарматского (т. е. совершенно правильно — польского) происхождения.

Затем начинается уже хронологическая и географическая путаница:

«Скитались они (т. е. уланы) к северу от Кавказа (вместо Карпат) до реки Дона. В 375 году они были покорены гуннами (т. е. ханами-коганами-священниками), вторглись в 410 году в Испанию и слились с Португальцами, так что теперь от них не осталось и следа».

Но мы видим, что этот след остался до сих пор.

Точно так же и о венгерских гусарах нам внушают под именем хазар или казар (откуда может быть и слово «казак»).

«Блуждали гусары-хазары, — говорят нам, — сначала (как и уланы-аланы) с VI века между Каспийским и Черным морями, потом завоевали провалившуюся после того сквозь землю Заволжскую Болгарию около Казани, и Киевское княжество на Днепре, и Крым. Поляне (т.е. polonais — поляки), северяне (правее их, около Смоленска по реке Десне), вятичи (т.е. не жители современной Вятской земли по реке Вятке, а какие-то исчезнувшие с лица земли в XIII веке без следа) и радимичи (т. е. современные белорусы, восточнее поляков) платили им дань».

Каким могучим войском были эти гусары, если смогли завладеть такой огромной областью — от Варшавы до Крыма и от Киева до Казани, не говоря уж о сомнительной Вятке! Но во всяком случае гусары или хазары были войско, а не народ, и его имя могло действительно распространиться на всю эту местность как общее название своеобразно вооруженных наездников всякой нации.

Возьмем теперь и летописную сторону Порусию (Поруссье). Лингвистические следы приводят нас прямо в Пруссию, первоначальное имя которой было Preussen, изменившееся потом в Боруссию. Отсюда, вероятно, происходит и имя Борис, т. е. Борусс или Порусс.

Но нам говорят, что это была местность на западном берегу Днепра между речонками Стугной и Росью, хотя Рось настолько нижтожный приток Днепра, что скорее сама могла получить свое имя прямо от утренней росы. С несравненно большим правом можно сказать, что город Старая Русса, на южном берегу озера Ильменя к югу от Новгорода, является воспоминанием о бывшей в этом крае Старой Руси, сменившейся потом Новою, откуда и имя ее второго центра — Новый город.

Тогда большинство географических местностей, имена которых происходят от корня русый или русский, начинают соединяться в одну географическую область и, притом, действительно населенную русым народом, между тем, как на Украине обитает уже черноволосое население.

Я, конечно, не игнорирую того, что толкователи сообщений наших летописей о походах князей в том виде, в каком они дошли до нас, указывают для Пороссии другое место, где и до сих пор течет река Рось, западный приток Днепра, впадающий у Канева, южнее Киева, считаемая за пережиток этого имени, распространявшегося на большую область.

Так, например, в апокрифическом поучении Мономаха, помещенном в Лаврентьевской летописи без указания года[178], мы читаем о городах Юрьеве, Торческе и Белом городе в связи с какими-то черными клобуками (иначе берендеями).

«Гнались (русские) за половцами сначала на Святославлъ, потом на Торческий город, потом на Гюргев (Юрьев) и еще раз на той оке стороне, у Красна, победили их и потом с Ростиславом палатки взяли у Варана (барона?)...»

А в Ипатьевской летописи, под 1159 годом:

«Половцы бежали от Бела-города на Гюргев (Юрьев), и много их изловили берендеи (союзники русских, иначе черные клобуки), и гюргевцы, а иных потониди во Реи». И там же под 1162 годом:

«В то же лето много половцев пришло к Гюргеву и взяли много палаток по Роту (немецкое Красный). Черные же клобуки, все соединившись, ехали за ними и настигли на Роси, их много побили и отняли всех пленных».

Где бы мог быть город Юрьев? Барсов в своей «Географии первоначальной летописи» и в «Материалах для историко-географическо-го словаря Древней Руси» оставляет его без определения, Карамзин первый возвестил его утерянное местопребывание не иначе, как на течении Роси, притоке Днепра. Но Голубовский опровергает это (с. 142) и указывает на следы укрепления больше полукилометра в поперечнике, окруженное с трех сторон извилиною реки Ярута и болотом, а с четвертой земляным валом, где по народному преданью был город Соколов, а теперь деревня Соколовка. Но зачем бы Юрьеву переименоваться в Соколов или Соколовку?

Единственные города с именем, похожим на Гюргев, — это Лифляндский Юрьев, иначе Дорпат или Дерпт, затем Юрьев к юго-востоку от Переяславля, на полпути от Москвы до Ярославля, и, наконец, Юрьев Поволжский, на Волге ниже Костромы, да еще, пожалуй, Гурьев на реке Урале, близ Каспийского моря.

Но о трех последних не может быть и речи. Единственный Юрьев, в который могли бы часто ходить половцы из Половецкого княжества, вероятно, еще не отделившегося от Польши, мог быть Лифляндский Юрьев, и тогда Торческий город мог быть современный Торопец. Обычно же его считают за город Таращу в Киевском округе или за село Торчицу около него, и на это есть основания.

Вот, например, в Ипатьевской летописи под 1169 годом сказано: «Присоединить Володимеру (Мстиславовичу, Дорогобужскому, Волынскому князю) к своей волости (город) Торцъский со всем Поросъем». А еще ранее, под 1163 годом, мы находим: «Ростислав (Киевский) сотворил мир с Мстиславом (Волынским), возвратил ему города: Торъский и Бель-город (считаемый за село Белгородку Киевской области), а за Тръполь (считаемый за село Триполье) дал ему Канев (существующий и теперь на западном берегу Днепра ниже Киева)».

Из первого места видно, что Поросьем называлась также и область, где находится город Торьцкий, а из второго, что это было недалеко от Волыни. Однако, можно ли согласиться с мнением Голубовского, думавшего на основании статьи Ревякина[179], что город Торьцский был у села Старых Безродич, у реки Стугны, притока Днепра, где на холме существуют остатки земляного вала и колодца? Не слишком ли это мелочно для летописных сообщений?

А что касается до реки Рота, то нельзя оставить без внимания, что это явно немецкое имя со значением «Красный». Это подтверждается и первой из трех приведенных нами цитат, где говорится, что русские «гнались за половцами на Юрьев и еще на той же стороне победили их у Красна». Не трудно видеть, что эта Мономахова «Красна» и есть ничто иное, как Рот (Roth) из третьей нашей летописной выписки. Значит, дело происходило в такой стране, где было смешанное русское и немецкое население, так что одна и та же речонка называлась жителями и Красная, и Roth.

Загадочен здесь и город Святославль в апокрифе, вставленном от имени Мономаха-Единоборца каким-то поздним копиистом в Лаврентьевский список. Не существует и город Карин, а город Халет считается за искажение имени Холои, так как в тех краях есть село Холонье.

Я считаю чрезвычайно опасным пользоваться этой явно много позднейшей апокрифической вставкой от имени князя Единоборца (Мономаха), где, по-видимому, собраны для смущения историков и архивистов воедино очень отдаленные города, к числу которых я причисляю и Иван-город.

«К над-днепровским городам Киевского княжества надо бы, кажется, прибавить, — говорит Максимович, — Иван-город, у которого в 1151 году стоял князь Изяслав со своими союзниками против Юрия... Отсюда пошли они на ночлег в Треполь, а из него в Киев. Очевидно, что Иван-город был ниже Треполя: по-моему, возле Рожищева, где и ныне находится гора Иван с старинным городищем»[180].

Но как бы это ни было очевидно, а все же единственный, и притом из древнейших поселений юго-западной России, это — местечко недалеко от Каменец-Подольска, т. е. уже в Галиции.

В общем же, не рискуя впасть в крупную ошибку, можно лишь сказать, что По-Росьем назывались у разных авторов разные области той длинной полосы, которая отделила первые русские княжества от западно-европейских государств, включая сюда и Пруссию и Волынь, Да и Украина стала называться Украиной не потому, что она была на южном краю Восточной Европы (ведь там на берегу Черного моря были еще Византийские и генуэзские колонии), а потому что она находилась на краю Русской колонизации в южные степи, т. е. была сначала тоже По-Россией (в том смысле, как мы говорим «Поволжье», т.е. вдоль Волги (и лишь потом стала называться Мало-Россией).

А что касается до Черных Клобуков — они же Берендеи, — о которых как союзниках русских князей говорит Ипатьевская летопись в период взятия крестоносцами Палестинского Эль-Кудса (Иерусалима христиан), накануне взятия крестоносцами Царь-града, то вот что пишет о них Голубовский[181].

«Вся масса разных тюркских кочевых родов носила на Руси общее имя Черных Клобуков, т. е. Черных Шапок. Это название было общим для всех мелких племен, осевших на Руси»[182]. Так, в 1162 году у Рюрика были в войсках: Берендеи, Ковуи, Торки и Печенеги, а через несколько строк читаем:

«И начата просити Черные Клобуки у Мъстислава напередатъ соглядаев, чтоб узнать, велика ли рать».

В 1172 году у Мстислава были Торки и Берендеи, и сказано: «Тории и Берендичи льстяху иму». Об этом братья предупреждают его и говорят: «а Черный Клобук нам лестит».[183]

«Черные Клобуки» — это не более, как перевод тюркского выражения: «Кара-калпаки» или Кара-гулы[184] — черные шапки. Где же, в каких местностях можно указать поселения этих Черных Клобуков? Мы встречаем их на По-Росьи и в Переяславском княжестве. Есть несколько фактов, указывающих на пребывание их в городах. В конце XII столетия мы знаем даже трех черноклобуцких князей, владевших городами в По-Росьи. Кунтувдей сначала сидел в Торческе, затем ему дан был город Торн на Роси (Торн в Пруссии?). Неизвестно, какие города принадлежали Чюрнаю и Кульдеюру, летопись их не называет. Это были, по-видимому, люди выдающиеся. Про Кунтувдея летописец говорит, что он «бе мужъ дерз и надобен в Руси». Его вместе с Кульдеюрем мы видим в походе Игоря Святославича на Половцев к Хоролу в 1188 году.

Роль черноклобуцкого населения в истории Руси, особенно южной, весьма значительна. Оно принесло новый тюркский элемент на русскую землю, который с веками расплавился в славянстве и не мог не оказать влияния на славянское население в культурном отношении. Как на севере чистый славянский тип изменился под влиянием финским, так и на юге не могло пройти бесследно влияние тюрков, не могло не отразиться на последующих поколениях южно-руссов. Не менее важное значение должно признать за черноклобуками в ходе событий на Руси и в борьбе ее с Половцами (с генуэзцами по нашей локализации). Мы видели характер половецких набегов, видели, как быстры и неожиданны были их нападения, как неумолимы были их отряды во время вторжений и отступлений. Надо было выставить силу, равную им по качеству, и такая сила явилась служить Руси, не знавшей, куда спасаться от своих сильных врагов половцев. Русь приобрела в Черных Клобуках легкое подвижное войско. Они были незаменимы, когда нужно было преследовать врага, уходившего с награбленной добычей. Так, когда Половцы ограбили По-Росье в 1155 году «Василько с Берендеичами (которых Голубовский отождествляет с Черными Клобуками) настиг и избил их». В 1162 году Черные Клобуки нагнали Половцев на реке Роси и отняли пленных. В 1172 году Половцы ограбили города Полоный и Семычь. Наскоро была собрана погоня из ста человек Переяславцев и полутора тысяч Берендеев, настигла Половцев и отняла полон. Когда нужно было поразить врагов неожиданностью, застать их врасплох, тогда Черные Клобуки были незаменимы. Так в 1187 году они двинулись с князьями к Татинскому броду на Днепре. Спустя несколько времени Святослав и Рюрик послали Черных Клобуков на половецкие вежи за Днепр под начальством Романа Нездиловича, и экспедиция удалась, так как Черные Клобуки заранее проведали, что Половцы ушли на Дунай. Никто лучше их не мог разведывать о положении врага, никто ловчее не умел пробраться в неприятельский стан.

В отмщение за набеги половцев Черные Клобуки решили сами сделать наезд на Половецкие области. Лучшие из них собрались, поехали к Ростиславу в Торческ (?) и сказали ему:

«Этой зимой Половцы часто вас разоряют. Мы не знаем, подунайские они, что ли? Отец твой далеко, а к Святославу и не шлем: толку не будет, потому что сердит на нас за Кунтувдея.

Ростиславу понравилась мысль их. Он послал сказать Ростиславу Владимировичу:

— Брат, я хотел бы поехать на вежи половецкие, а отцы наши далеко, и других старших нет. Будем же мы с тобой за старших! Приезжай ко мне поскорей!

Соединившись с Черными Клобуками, они неожиданно явились у Протолчи, где захватили много стад и веж, которым некуда было спастись. Но Половцы быстро узнали о своем несчастии. Они не побоялись ледохода и вплавь переправились через Днепр (Дунай). Черные Клобуки врезались среди них, много взяли живых и много перебили. Попался тут в руки Черным Клобукам и половецкий князь, Кабан. Но они не повели его к Ростиславу, уладились с ним за выкуп и выпустили его. Осенью 1192 года Черные Клобуки снова стали подбивать Ростислава идти на половцев, но Рюрик не пустил. Тогда Святослав решил сам наказать половцев за их набеги, со времени которых прошло уже года полтора. Он с Черными Клобуками двинулся к Днепру».

Такова официальная русская версия о «Черных Клобуках», якобы явившихся с востока в приднепровский край за несколько десятков лет до основания крестоносцами в 1204 году Латинской империи и исчезнувших в момент ее образования в 1204 году.

Но вот и западническая версия, которую, к сожалению, никто еще не сопоставлял с нашей восточною. Как раз в то самое время, в XI веке, когда только что описанные «Черные Клобуки» боролись при помощи русских православных князей с половцами, в Византии происходило такое же черно-клобукское движение, но только не с востока, а изнутри. Вот как характеризуют его Лависс и Рамбо в своей книге «Эпоха крестовых походов»[185].

«Монахи (в Византии, в XII веке) составили вооруженные шайки и бродили по Македонии, Пелопоннесу и островам Ионического моря. Они вели религиозную пропаганду на свой лад, поддерживали „священную войну“ против туземцев, язычников или манихеев и проповедовали священную войну против латинян. Тщетно монах Христодул писал от имени папы (1100-1188 году), тщетно в последней своей новелле о церковных выборах напоминали им каноны, относящиеся к монахам, которые бродят по селам и городам. Напрасно Евстафий Фессалоникийский в царствование Алексея II приказывал им вернуться в их кельи и приводил им в пример святых монахов Византии и островов Пропонтиды. Одна только Евстафия показывает, что эти бродячие шайки сделались для областей настоящей „египетской казнью“. Эти люди в черной одежде (меланхлены), вооруженные луками и железными палицами, сидя на арабских скакунах, с соколами в руке и лютыми псами впереди, охотились на людей и неслись по стране как „настоящие демоны“. Они убивали всякого, кого подозревали в приверженности к язычеству или (католической) ереси, особенно же тех, чьи земли прилегали к их владениям. Они грабили и порабощали крестьян. Они выставляли напоказ свое презрение к (католическим) священникам и особенно епископам, называли последних „папцами“, поносили их в глазах народа как бесполезных людей, грабили или присваивали себе их поместья. Они надували простаков, чтобы овлаих ложными чудесами и видениями. Вскоре они начали принимать в свои шайки бродяг, ткачей, матросов, портных, медников, нищих, воров, даже святотатцев и отлученных, и распространялись по областям, как „черные тучи“. Мы не знаем, когда прекратились грабежи этих шаек, руководимых аббатами. Таким образом в церкви, как и в империи, наряду с крайней утонченностью господствует крайнее варварство».

Так пишут Лавис и Рамбо.

Но не являются ли эти византийские монахи, носящие на своих головах и до сих пор «Черные клобуки», зеркальным отражением наших летописных Черных клобуков и нужно ли нам ходить к Каспийскому морю, чтоб приглашать их в Киевскую Русь XII века из Азии, чтоб затем отправить их в тартарары при основании Латинской империи, когда и русские князья, очевидно, перешли к католицизму и ездили в «Татры» для утверждения в своих правах на княжение?

Читатель видит сам, как важно сопоставлять показания русских летописей с историей Крестовых походов!

Глава V. Униатские связи украинских и русских князей до Романовской династии. Униатские имена их до падения Латинской Империи на греческо-славянском востоке. Резкий переход к греческим именам после этого события. Языческие прозвища простонародья

Вот передо мной книжка Н. Головина «Родословная роспись потомков великого князя Рюрика». Издана она в Москве в 1851 году, а составлена по различным генеологическим записям русской знати и по старинным летописям. В ней насчитано 22 поколения от Рюрика (862-879 году) до «князя-кесаря» Федора Георгиевича Ромодановского, умершего в 1717 году.

Разделив промежуток (855 лет) на эти 22 поколения, мы и получаем для каждого из них, в среднем, 39 лет, что хотя и много, но не представляется особенно невероятным, так как тут взяты не одни первенцы, а смесь всех детей, рожденных в семье. Смена первенцев получится лишь в том случае, если начав с Рюрика, мы возьмем в двадцать втором поколении самого раннего представителя, каким в данной «росписи» является Иоанн Иоанович Рязанский[186], отмеченный 1521 годом.

Однако, разделив протекшие за это время 659 лет на 22 поколения, мы все же получаем на каждую смену перворожденцев целых 30 лет, что дает достижение ими половой зрелости не ранее как в 25 лет, что слишком поздно.

Отсюда ясно, что родословия русской знати (по которым Головин составил свою книгу) — фантастичны, если считать происхождение его князей действительно «от Рюрика-Нормана».

Почти то же выходит, если мы попробуем считать их и от современника четвертого крестового похода Рюрика Ростиславовича[187], взявшего Киев в 1205 году, через год после захвата Царь-Града крестоносцами. Считая его, как делает Голицын (и его первоисточники), в 10-м поколении от «Рюрика-Нормана» и разделив 316 лет, протекших от него до того же князя Иоанна Иоанновича Рязанского, мы получим для остающихся 12 перворожденных поколений среднюю продолжительность 26 лет, что дает для достижения половой зрелости тоже слишком поздний возраст (после 20 лет). Фантастичность родословной русских князей в этих пределах подтверждается и отдельными «родами». Так, от Андрея Федоровича Стародубского (№ 403), помеченного 1380 годом, до его прямого потомка Федора Георгиевича Ромодановского, «князя-кесаря», умершего в 1717 году, прошло 387 лет и десять поколений, на каждого почти 39 лет, что дает половую зрелость 30 лет от роду.

Однако, несмотря на эту фантастичность русских аристократических родословных, наиболее видные «предки» нахватаны для них или из летописей, или из отдельных исторических сказаний и потому дают нам действительно записи старинных историков и летописцев. С такой точки зрения они интересны и для нас при ответе на вопрос: какими были (или считались) в летописный период русской истории семейные связи русских князей? Ведь если бы эти князья были христиане византийской церкви, окончательно отделившейся от римской еще в 1054 году (после чего в 1095 году на Пичченском и Клермонском соборах паписты уже проповедывали крестовый поход на восток против неверных, к которым, как показала сама история, относились и все византисты), то брачные связи русских князей были часты с единоверными гречанками, а не с еретичками-католичками. Ведь не женились же на польках, шведках, француженках, англичанках и немках московские цари до Петра I, который за любовь к иностранцам и был объявлен чуть не антирхистом.

А что же мы видим в действительности? В родословиях Головина, вообще говоря, не показано княжеских жен и дочерей, а из показанных огромная часть жен оказывается католичками, а дочерей — в замужестве за католиками.

Вот некоторые из его сообщений, выписываю их по нумерам книги Головина:

XI век.

№ 6. — У Владамира Святого (977-1015) были три жены иностранки: 1) Рогнеда (Горислава) дочь половецкого князя Рогвольда (ум. в 1000 году), 2) Мальфрида, родом из Богемии, ум. в 1000 году и 3) Анна, внучка византийского императора Константина Багрянородного (ум. 1011 году). А дочь его Доброгнева (Мария) Владимировна вышла в 1043 году за польского короля Казимира I.

№ 28. — а) Киевский великий князь Ярослав Владимирович (1054) был женат на Индигерде, дочери шведского короля, б) Сын его Игорь Ярославич был женат на графине орланидской Кунигунде, в) Дочь его Елизавета Ярославовна вышла замуж в 1045 году за Гаральда, короля норвежского, г) Вторая дочь его Анна (Агнесса) Ярославна вышла в 1048 году замуж за французского короля Генриха I, д) Третья дочь его Агмунда (Анастасия) вышала (будто бы!) замуж за венгерского короля Андрея I.

№ 27. — (Продолжено далее для краткости без «будто бы»). Сын его, смоленский князь Вячеслав Ярославович (1038-1057) был женат на Оде — дочери Леопольда, графа штаденского.

№ 41. — Евпраксия Всеволодовна, дочь Киевского великого князя Всеволода Ярославовича (1030-1093 гг.), вышла замуж сначала за марк-графа штаденского, а потом в 1069 году за германского императора Генриха IV (1056-1106), с которым развелась в 1095 году, б) А сам Всеволод Ярославич (ум. в 1112 году) был сначала женат на греческой царевне, имя которой неизвестно, а потом на некоей «Анне», умершей в 1111 году.

№ 34. а) Евпраксия Изяславовна, дочь Киевского великого князя Изяслава Ярославовича (1024-1078) вышла замуж за польского короля Болеслава, б) А сам Изяслав Ярославович был женат на сестре Казимира, короля польского (имя ее неизвестно).

Мы видим, что родство русских властелинов XI века было не менее международно, чем у потомков Екатерины II, и почти все иностранные браки были с католичками или католиками. Но при тогдашних путях сообщения это представляется немыслимым, а потому и браки такого рода могли происходить лишь позднее во время крестовых походов и при условии, что пришедшие из разных стран рыцари считались основателями русских княжеств или единоверцами уже существовавших русских князей.

XII век.

№ 173. — Верхуслава Всеволодовна, дочь новгородского князя Всеволода (Гавриила) Мстиславовича (ум. 1138 году), вышла замуж за польского князя (имя неизвестно).

№ 326. — Анастасия Всеволодовна, правнучка киевского великого князя Мстислава Изяславовича (ум. 1170 году), вышла за Мазовского князя Болеслава Конрадовича.

№ 153. — Мария Казимировна, дочь польского короля Казимира (ум. 1179 году), вышла замуж за киевского князя Всеволода Святославовича Черного (ум. 1215 году).

№ 148. — Мальфрида Георгиевна, дочь туровского князя князя Георгия Ярославовича, вышла в 1165 году замуж за сына луцкого князя Всеволода Ярославовича.

№ 141. — Улена Ростиславовна, дочь перемышльского князя Ростислава Владимировича (ум. в 1126 году) вышла в 1160 году замуж за польского герцога Болеслава IV Кудрявого.

№ 128. — Дочь Шворка, чешского князя (ум. в 1206 году), Мария вышла замуж за владимирского великого князя Всеволода, Большое гнездо.

№ 77 и 117. Мстислав Владимирович (1076-1132), сын Владимира Мономаха, был женат на Христине, дочери шведского короля Инга Стенкильсона (ум. 1122 году). Первая дочь его Мальфрида Мстиславовна сначала вышла замуж за норвежского короля Сигурда, потом за датского короля Эрика Эдмунда. Вторая — за венгерского короля Гезу, и еще две дочери его, неизвестные по именам, вышли замуж: одна за датского (Оботритского) короля Канута Святого (ум. 1086 году), а другая за Алексея, сына византийского императора Иоанна.

Такое разностороннее иностранное родство было бы немыслимо, если бы мы не приняли во внимание, что оно как раз произошло во время первого крестового похода. Но в таком случае пришлось бы допустить, что этот поход простирался и на Киевское княжество, и что в Киеве тогда не признавали отделения восточной церкви от римской, хотя греки и прокляли ее еще за тридцать или сорок лет до того времени, в 1054 году

Но пойдем далее:

№ 102. — Дочь киевского великого князя Всеволода Олеговича — Звени-слава Всеволодовна вышла замуж в 1148 году за польского герцога Болеслава IV.

№ 81. — Первая дочь Владимира Мономаха — Евфимия вышла замуж в 1112 году за Венгерского короля Коломана. б) Вторая дочь — Мария вышла замуж за царевича Леона, сына византийского императора Диогена (ум. в 1146 году), в) А сам Владимир Мономах был женат (1058-1125) на Гиде — дочери английского короля Гарольда.

Опять такое широкое родство возможно было только во время крестовых походов при условии, что русские князья не признавали разделения церквей, провозглашенного еще в 1054 году, и были в унии с римской церковью.

№ 78. — Неизвестная по имени дочь половецкого князя Аэны вышла замуж за сына Владимира Мономаха, суздальского великого князя Георгия Владимировича Долгорукого (ум. 1157).

№ 77. — Христина Инговна, дочь шведского короля Инга Стенкильского, вышла замуж за сына Владимира Мономаха, киевского великого князя Мстислава Владимировича (1076-1132).

№ 59. — а) Сбыслава Святополковна, первая дочь киевского великого князя Святополка Изяславовича (ум. 1112 году), вышла замуж в 1102 году за польского короля Болеслава Кривоустого. б) Предслава Святополковна, вторая его дочь, вышла в 1104 году замуж за венгерского королевича Лодислава, сына Коломана. в) А сам киевский князь Святополк Изяславович был женат на неизвестной по имени дочери половецкого князя Тутора.

XIII век.

№ 448. — Анна, дочь кипчакского хана Ногая, вышла замуж за смоленского (потом ярославского) князя Федора Ростиславовича Черного (ум. в 1299 году).

№ 324. — Констанция, дочь короля венгерского Селы, вышла замуж за галицкого князя Льва Даниловича (ум. в 1301 году).

№ 323. — Гертруда, дочь австрийского принца Фридриха, вышла замуж за галицкого короля Романа Даниловича (ум. в 1260 году).

№ 310, 265, 209. — Агриппина Ростиславовна, внучка черниговского князя Михаила Всеволодовича (ум. в 1246 году), вышла замуж за польского герцога Лешко Черного.

№ 291. — Елена Мстиславовна, дочь новгородского князя Мстислава Храброго (ум. в 1228 году), вышла в 1226 году замуж за венгерского королевича Андрея.

№ 265. — Анна, дочь венгерского короля Белы IV, вышла замуж за черниговского князя Ростислава Михайловича (1249).

№ 266. — Александра, дочь полоцкого князя Брячислава, вышла в 1239 году замуж за Александра Невского.

№ 207. — Ефимия Глебовна, дочь туровского (минского) князя Мстислава Глебовича (ум. в 1239 году) вышла замуж за греческого царевича (имя его неизвестно).

XIV век.

№ 58(3)6. — Анна Святославовна, дочь Святослава Ивановича смоленского (ум. 1386), вышла замуж за литовского великого князя Витовта Кестутиевича.

№ 517. — Мария Дмитриевна, дочь Дмитрия Ивановича Донского (ум. 1389 году), вышла замуж в 1394 году за литовского князя Лугвиния Ольгердовича.

№ 510. — Софья Витовтовна, дочь великого князя литовского Витовта Кестутиевича, вышла в 1391 году за московского великого князя Василия Дмитриевича.

№ 485. — Анна Андреевна, дочь галицко-волынского князя Андрея Георгиевича (ум. в 1334 году), вышла замуж за литовского князя Любарга Гедиминовича. Другая дочь его вышла замуж за Тройдена, мазовецкого князя.

№ 452. — Кестутия Гедиминовна, дочь великого князя литовского, вышла замуж в 1375 году за тверского князя Ивана Михайловича (ум. в 1426 году).

№ 449. — Елена Ольгердовна, дочь великого князя Ольгерда Гедиминовича, вышла замуж за Владимира Андреевича Храброго (ум. в 1410 году), внука московского князя Ивана Калиты.

№ 396. — Юлиания Александровна, дочь тверского князя Александра Михайловича (ум. в 1389 году), вышла замуж в 1349 году за литовского князя Ольгерда Гедиминовича (ум. в 1392 году).

№ 387. — Августа Гедеминовна, дочь литовского великого князя Геди-мина, вышла замуж за московского великого князя Симеона Гордого (ум. в 1358 году).

№ 384. — Мария Ольгердовна, дочь литовского великого князя Ольгерда, вышла замуж за суздальского князя Бориса Константиновича (ум. в 1394).

№ 357. — Другая дочь литовского великого князя Ольгерда, Теодора, вышла замуж за карачевского князя Святослава Титовича (около 1370 года).

№ 348. — Мария Гедиминовна, дочь литовского великого князя Гедимина (ум. в 1349 году), вышла замуж за тверского князя Дмитрия Грозные Очи (ум. в 1326 году).

№ 342. — Агафия (Кончака) — сестра хана Уз-бека (ум. в 1318 году), вышла замуж за внука Александра Невского — Георгия Даниловича (ум. в 1325 году).

XV век.

№ 853. — Елена Ивановна, младшая дочь московского великого князя Ивана III, вышла замуж в 1494 году за польского короля Александра Казимировича.

№ 848.— Клена Степановна, дочь молдавского государя Стефана IV, вышла в 1488 году замуж за Ивана Ивановича Тверского.

№ 613. — а) Анна Васильевна, дочь Симеона Васильевича, сына московского великого князя Василия Дмириевича (ум. в 1485 году), вышла замуж за греческого императора Иоанна Палеолога (ум. в 1417 году), б) Другая дочь его, Мария Васильевна, вышла замуж за литовского князя.

№ 723. — София Палеолог, дочь деспота Моройского, племянница Константина Палеолога, последнего византийского императора, в 1473 году вышла замуж за великого князя Ивана III.

Это был первый брак русских на принцессе гречанке, после разделения церквей в 1054 году, вместе с отказом Ивана III от унии с папой (в 1453 году Царь-град был взят турками). А вслед за тем и произошел второй брак с гречанкою:

№ 732. — Мария, дочь греческого царевича Андрея и племенница греческого императора Константина Палеолога, вышла замуж в 1483 году за верейского князя Василия Михайловича Удалого.

XVI век.

Я не перечисляю здесь позднейших браков русских князей с иностранками (причем их стали сначала перекрещивать в православную веру), а приведу только один случай, интересный с нашей точки зрения:

№ 853. — Евдокия Иоанновна, дочь московского великого князя Иоанна III, вышла в 1506 году за казанского царевича — татарина Петра Кайдакула, который был христианином.

№ 718. — И еще ранее того Анастасия Петровна, дочь царя казанского Петра (татарина-христианина), внучка Ивана И, вышла замуж за Василия Васильевича Шуйского (ок. 1450 года), сына суздальского князя Василия Георгиевича (1446 г.).

Но ведь из этого выходит, что казанские татары в XV веке, и даже в начале XVI века, были еще единоверцами русских князей и лишь потом приняли магометанство под влиянием наступавших турок. Припомним, что турки взяли Царь-Град в 1453 году, открыли этим себе путь на генуэзские колонии северного побережья Черного моря вплоть до Волги и по ней от Астрахани до Казани, распространяя повсюду магометанство. А о прежнем униатстве русских князей говорят нам, кроме всего прочего, их собственные имена, совершенно отсутствующие в греческих святцах и признаваемые латинскою церковью только для славян.

Вот, например, киевские князья в хронологическом порядке:

Изяслав Ярославович      1054-1078 (19 лет)

Святослав Ярославович      1073-1076 (3 года)

Изяслав Ярославович (вторично)      1076-1078 (2 года)

Всеволод Ярославович      1078-1093 (15 лет)

Святополк Изяславович      1093-1113 (20 лет)

(Первый крестовый поход германцев и лотарингцев 1096-1100)

Владимир Всеволодович (Мономах)      1113-1125 (12 лет)

Мстислав Владимирович      1125-1132 (7 лет)

Ярослав Владимирович      1132-1139 (7 лет)

Всеволод Олегович      1139-1146 (7 лет)

(Второй крестовый поход (1144-1147) через Венгрию и Царь-Град (германцы и французы). Возведение в Руси нескольких феодальных княжеств. Основание Московского княжества в 1147 году).

Игорь Олегович (второй)      1146 (менее года)

Изяслав Мстиславович      1146-1154 (8 лет)

Юрий Владимирович (от латинского слова jus, juris)      1153-1157 (4 года)

(Возникновение Владимирского великого княжества).

Изяслав Давидович      1157-1159 (2 года)

(Основание Киево-Печерской Лавры 1159 год)

Ростислав Мстиславович      1159-1167 (8 лет)

Киевское Удельное княжество:

В 1169 году Андрей Боголюбский (1110-1174), сын суздальского князя Юрия Долгорукого и половецкой княжны, вместе с одиннадцатью князьями взял приступом Киев, разграбил его и перенес великокняжеский престол в Суздаль, а Киевское княжество сделал Удельным, и в нем княжили:

Владимир Мстиславович      1169-1172 (3 года).

Роман Мстиславович      1169-1172 (3 года).

Роман Ростиславович      1173-1177 (4 года).

В это время только и произошло отлучение магометан от Византийской церкви (в 1180 году) и, как ответ, занятие магометанами Иерусалима в 1187 году.

Святослав Всеволодович      1177-1195 (18 лет).

Наступает третий крестовый поход (1189-1193). Англичане, французы и германцы дошли при нем до Акры. Наступает четвертый крестовый поход (1202-1204), направленный на греческую церковь. Взятие крестоносцами Константинополя в 1202 году и разграбление ими в нем православных храмов. Взятие Рюриком Ростиславовичем (несомненно крестоносцем) Киева в 1203 году и такое же разграбление православных храмов через год после взятия крестоносцами Константинополя. Возникновение Латинской империи на Балканском полуострове и на греческом Архипеллаге от 1204 до 1261 года. В это время в Киеве княжили:

Рюрик Ростиславович      1194-1212 (18 лет).

Всеволод Святославович-Киевский      1212-1214 (2 года).

Мстислав Рюрикович      214-1224 (10 лет).

Владимир Рюрикович      1224-1240(16 лет).

В Венгерских Татрах в 1238 году водворяется для пропаганды католицизма среди славян «Орден Золотого Креста». В 1239 году Батый (т.е. по-русски Ватий, папист) берет Галич, Владимир-Волынский, Киев, Переяславль, при помощи татрского (Тевтонского) ордена татрской орды. Киевские князья исчезают со страниц истории. С 1320 года Киев принадлежит Литве; с 1569 года — Польше; с 1685 года — России.

Рассмотрим ономатику этих князей. Здесь 3 Святополка, 1 Ярослав, 5 Мстиславов, 1 Ростислав, 4 Изяслава, 2 Святополка, 3 Ярополка, 4 Владимира и 3 Всеволода: 26 славянских имен, тех же самых, какие теперь в употреблении у славянских униатов. А из остальных 2 Рюрика (Родерика?), 2 Игоря (Jager'а — охотника), 1 Роман (Римлянин), 1 Юрий (от jus, juris — Эрик), 1 Аскольд (Скальд), 1 Олег и одна Ольга. Тут нет ни одного греческого имени, в то время как в Византии в это самое время царствовали две династии: Македонская и Комненов, и в них были 6 Алексеев, 4 Михаила, 4 Константина, 4 Иоанна и т. д., которым неизбежно подражали бы и Киевские князья, если б в то время на Руси было господство греческой, а не римской церкви и культуры.

Правда, что хронология здесь сомнительна. На промежутках от 913 по 1240 год здесь приходится 29 патриархальных царствований, на каждые 11-12 лет. Выбрав среди них понятную родовую связь от сына к отцу, имеем: Владимир Рюрикович, Рюрик Ростиславович, Ростислав Мстиславович, Мстислав Владимирович, Владимир Всеволодович, Всеволод Ярославович, Ярослав Владимирович, Владимир Святославович, Святослав Игоревич и Игорь Рюрикович. На промежутке от 913 по 1240 год мы здесь находим 10 поколений, на каждое по 33 года. Но даже считая, что при них (Рюрик Ростислававич, Ярослав Владимирович и Владимир.Святославович) были не первенцами, а вторыми сыновьями, и, вычтя из суммы на каждого из них по этому поводу по целых 10 лет, мы получаем около 30 лет, что дает слишком позднее достижение половой зрелости, не менее 25 лет от роду.

Но пусть даже этот последовательный список Киевских великих князей и растянут во времени (или даже совсем дистемпорирован), он все же рисует нам представления наших первоисточников о Киевском княжестве, как о возникшем первоначально под влиянием генуэзской и венецианской колонизации северных побережий Черного моря, с речными путями оттуда вверх по Днепру и Дону. А окончательно оформилось оно в «Великое Киевское Княжество» только во время четвертого крестового похода при Рюрике — не первом мифическом, а при втором (1195-1211 год), по-видимому реальном, и, судя по его имени, времени и делам униатом-крестоносцем, изгнавшим из Киева греческую партию духовенства. Но его княжество существовало недолго, и суверенитет перешел не север благодаря тому, что одновременно с крестовыми походами из Татров произошли такие же походы из Прибалтики. Они дали, прежде всего, начало Новгородской республике (устроенной по аналогии с уже существовавшими Венецианскою, Генуэзскою и другими республиками того времени), католический характер которой легко определяется не только ее принадлежностью в XII веке к Ганзейскому союзу прибалтийских городов во главе с Любеком, но и тем, что даже в конце XV века Иоанн III, свергнув в Москве Татрское иго, приписывал своим походам на Новгород характер борьбы за православие.

Крестовые походы XIII века Ливонского и Тевтонского орденов с севера-запада привели к возникновению и самих Московского, Тверского, Ярославского, Владимирского и других северных княжеств, концентрировавшихся около возводимых крестоносцами укреплений. Великий (т. е. главенствующий) князь назначался Ханом (т. е. царем-священником, иначе папою) уже не в Киеве, а в разных северных городах для того, чтобы ни одно удельное (т. е. феодальное) княжество не могло сделаться политическим центром всех остальных. Но с окончанием Латинской империи суверенитет переходит к Московским великим князьям. Вот их последовательный список:

Таблица XII. Переменность русской великокняжеской столицы во время «татрского ига» и установка ее в Москве

Перемена ономатики русских великих князей со славянской на греческую

Воспитанный в Ордене (Орде) Дмитрий Донской в 1371 году получил от царя-священника (хана) ярлык (jarlich) на великокняжение и построил каменные кремлевские стены, но под влиянием основателя Троицо-Сергиевой лавры (близь Москвы) монаха византииста Сергея Радонежского, предсказавшего ему близкое падение латинского «ига» и торжество греческого «православия», он отпал от Ордена и 8 сентября 1380 вместе с присоединившимися к нему Ростовским, Ярославским и Белоозерским князьями разбил войско ордена Мамая (от слова Мама, как Батяй-Батый — от слова Батя) на Дону, на Куликовом поле, чем сильно пошатнул престиж католиков.

В 1453 году турки берут Царь-Град. Греческая знать и часть духовенства бегут в Москву.

В 1470 году он отнимает у поляков и литовцев Новгород. В 1472 году женится на бежавшей греческой царевне Софии Палеолог и поддается греческому влиянию. В 1480 году отказывается плашить дань Ордену. В 1505 году разбивает Петленбурга — магистра Ливонского ордена под Псковом. Конец «ига».

За попытку восстановить унию Дмитрий V был провозглашен самозванцем — Гришкой Отрепьевым — и убит. Под влиянием рассказов о том, что «самозванец сидел на русском троне» появляется ряд действительных самозванцев, желавших повторить его карьеру, вплоть до Пугачева.

Петр I переносит в 1721 году столицу в Петербург, где и умирает в 1725 году

Конец Московского царства.

Начало русской империи.

Приводят в смущенье необыкновенно большая продолжительность царствования чередующихся в Москве Васильев и Иванов. Действительно, Василий II воцаряется в 1389 году, а Иван IV оканчивает свое царствование в 1584 году. Прошло 195 лет и всего лишь пять поколений, на каждое по 39 лет, что дает достижение половой зрелости только в возрасте не менее 30 лет... Но как же это могло быть? Ведь в наличности пяти первопоколений (благодаря тому, что недочеты продолжительности царствования предков обязательно возмещаются избытком продолжительности потомков и наоборот) брачный возраст выявляется при пяти поколениях довольно точно.

Вот хотя бы аналогичное чередование четырех последних Николаев и Александров в династии Романовых. От 1825 года, когда воцарился Николай I, и до 1919, когда после Александра I и Александра II царствовал Николай II, прошло 94 года, разделив их на четыре поколения, получаем для каждого из них 23 года, что дает нормальный брачный возраст около 20 лет и половую зрелость лет в 16.

А как же у чередования пяти Московских Василиев и Иоаннов мы получаем достижение половой зрелости лишь в 30-летнем возрасте? Здесь что-то неладно или в хронологии, или в родословии.

* * *

Посмотрим теперь еще раз и на ономастику.

Последний великий князь со славянским именем — Ярослав III Ярославович (1263-1272) родился еще до обратного отнятия Царь-Града греками у крестоносцев в 1263 году А с этого момента славянские имена русских князей прекращаются, что свидетельствует о перемене религии или культурного влияния со времени падения Латинской феодальной империи на греко-славянском Востоке. Взамен 3 киевских и владимирских Святославов, 4 Изяславов, 3 Мстиславов, 4 Владимиров, 3 Всеволодов и т. д., мы видим с этого времени до перенесения столицы в Петербург и до начала в нем новой русской культуры 5 Василиев, 5 Иванов, 5 Дмитриев, 2 Федора, да и остальные одиночки оказываются с греческими именами и притом с именами того самого периода. Мы видим, что Иоанн II в Москве воцарился через 12 лет после Иоанна VI в Царь-Граде и три года оба царствовали одновременно (1353/, 1354 и 1355 гг.), Иоанн III воцарился через 14 лет после смерти Иоанна VII в Царь-Граде, а родился и получил имя еще при его жизни, очевидно, в его честь.

Андрей III Александрович воцарился и умер при греческом Андронике. Иоанн III Васильевич в Москве родился при греческом Иоанне Палеологе и тоже, вероятно, получил имя в честь его.

Сопоставив хронологически наиболее употребительное среди европейских властелинов имя Иоанн (иначе Иван, Ваня, Ян, Jean, Hans, Johann — Хуан, откуда и слово «хан», и китайское ван (граф) и имя династии Юаней).

Произношение этого имени Johan позволяет произвести его и от еврейского Ио-хан, т. е. божий священник, аналогично такому же производству многих еврейских имен (Ио-рам, Ио-сиф, Ио-аким и т.д.). И мне кажется теперь, что такое производство наиболее правдоподобно.

Я не привожу здесь времени начала и распространения среди еврейских властелинов других христианских имен, Василиев, Михаилов, Александров и т.д., а укажу лишь на то, что и они достоверны лишь со времени Крестовых походов, и по хронологическому сопоставлению между собою могут подтвердить или опровергнуть сложившиеся к нашему времени представления о путях распространения культуры по старому свету.

Несравненно интересные выписки, сделанные для меня Н. Абрамовым из брошюры Чечулина в 1936 году и присланные мне из Москвы. Это все взято из разных архивных записей. Из современных исторических имен мы видим тут только имя Ярослава (да и то униатское, в 5-й выписке), а из других исторических имен только Мамая, да Ермака (там же). А остальные старо-русские имена все: или названия животных: кобыла, кошка, кот, лисица, муха) или имена рек (Волга, Дунай, Печера (выписка 1), или нумерация рождения (Первый, Второй, Десятый, там же). Из церковных же только Дьяк, Крестина и Папа. А из греческих ни одного имени!

Но как же это могло быть в православной России? Взгляните только на «Приложение» к этой главе!

Ответ на это один: припомним церковный возглас: «оглашенные изыците! Елици верные паки господу помолимся!» Значит, были два сорта христиан: «оглашенные», т. е. еще не крещенные, и уже крещенные с греческими или латинскими именами (униаты).

Припомним, что почти все сельские церкви были построены помещиками (или помещицами) при их усадьбах трудом их крепостных крестьян. Значит, и крестить младенцев до того времени было негде и некому, они и вырастали и умирали под этими чисто русскими прозвищами.

Приложение к главе V. Выписки старорусских архивных имен по брошюре Чечулина.