Глава I. История русской истории. Первые мнения о начале русского государства

В книге Константина Багрянородного «О фемах» и «О народах» в главе о путешествии росов (Ρως) из Росии (Ρωσιας) в Константинополь в моноксилах (μονοξυλων — лодка выдолбленная из одного бревна) дается название днепровских порогов. Вот это место.

«Прежде всего они приходят к первому порогу, нарекаемому Эссупи (Εσουπη), что означает по-роски и по-славянски (Σχλαβηνιστι) „Не спи“ (μη χοιμασαι)... Когда они пройдут этот первый порог, то снова, забрав с суши прочих, отплывают и приходят к другому порогу, называемому по-роски Улворси (Ουλβορσι), а по-славянски Островунипрах (Οστροβουνιπραχ), что означает „Остров порога“ (το νησιον του φραγμου)... Подобным же образом минуют они и третий порог, называемый Геландри (Γελανδρι), что по-славянски означает „Шум порога“ (ηχος φραγμου), а затем так же — четвертый порог, огромный, нарекаемый по-роски Аифор (Αειφορ), по-славянски же Неасит (Νδασητ), так как в камнях порога гнездятся пеликаны... Подступив же к пятому порогу, называемого по-роски Варуфорос (Βαρουφορος), а по-славянски Вулинпрах (Βουλνηπραχ)... они достигают шестого порога, называемого по-роски Леанди (Λεαντι), а по-славянски Веручи (Βερουτξη), что означает „Кипение воды“ (βρασμα νερου)... От него они отплывают к седьмому порогу, называемого по-роски Струкун (Στρουχουν), а по-славянски Напрези (Ναπρεζη), что переводится как „Малый порог“ (μιχρος φραγμος)».

Он дает описание семи крупнейших днепровских порогов, название которых, как считается, он дает в греческой транскрипции и с пояснением названий на греческий язык. В пяти случаях он предлагает по два названия, которые он называет «роским» и «славянским».

Пороги там называются по-русски не Теляндри и Варуфорос, а Волчье Горло, Ненасытец, Перун, Вольницкий, Звонецкий, Кайдацкий, Лоханский, Вольный и Будиловский.

Но пусть их прежние псевдорусские имена теперь забыты, и это нам все равно. Нам важно тут только их толкование Байером и Погодиным. Оставим пока в покое Теляндри и займемся Варуфоросом. Багрянородный говорит, что «Варуфорос» — это русское название порога, а по-славянски он называется «Вульнипраг». Последнее, славянское слово, истолковывается легко как Вольный порог (и таковой есть), ну, а что же такое значит якобы русское его название Варуфорос? И Лерберг, и Байер, и Погодин отметили, конечно, что такого слова по-русски нет. А что же вывели они из этого? Руководясь своим уже предвзятым именем об основании Русского Царства на Днепре пришельцами из далекой заморской Скандинавии, они нашли, что в норвежском языке «war» значит — тихий, a «fors» — порог, а в сумме «Тихий порог». На основании этого якобы лингвистического следа, хотя шаг из Скандинавии на Днепр и был поистине гигантским, они пришли к выводу, что Варуфорос слово скандинавское, и, следовательно, грек Багрянородный назвал руссами ни кого иного, как киевских скандинавцев. Отсюда ясно, — не правда ли? — что русское государство (даже и в Украине) скандинавского происхождения.

Но, позвольте! — восклицаете вы, — какой же речной порог мог быть назван тихим, когда он по природе своей вечно шумит? Да и зачем было отправляться так далеко от Днепра за объяснением его имени, когда оно является общенародным много поближе, в Византии? Ведь это же чисто греческое слово, с прекрасно подходящим для порога смыслом: УНОСЯЩЕМ ТЯЖЕСТИ[26].

Каким же образом историки-классики Лерберг, Байер, Погодин и другие не знали этого? Каким образом не знал греческого языка и сам греческий царь-писатель Константин Багрянородный? Ведь если книга его не апокрифический перевод с латинского, причем латинский автор действительно мог принять греческое слово Варуфорос за русское, то как объяснить такой промах? Неудивительно поэтому, что знаменитый критик середины XIX века Добролюбов высмеял это словопроизводство даже в стихах, говоря от имени Погодина в своем «Свистке»:

Да и всю норманскую теорию он справедливо приравнял к бессознательному патриотическому порыву, восклицая тоже от имени Погодина:

И, действительно, кроме «тайного голоса» ничем нельзя установить скандинавско-норманской теории. Разочаровавшись в этом направлении, другие «словоохотливые» филологи, тоже забывая, что созвучным словам в различных языках можно придавать значение лишь тогда, когда они не только созвучны, но и осмысленны, пытались найти и другие объяснения «Порфирородным порогам».

Так Болтин в своих «Критических замечаниях на первый том Истории Российской князя Щербатова» пробовал с надеждой на успех производить имена их, поближе, с венгерского. Для порога Ульворси он подыскал в венгерском «ulo» — сидящий и «warsa» — верша.

Для Геляндри оказалось у него венгерское «helo» — урочище и «graga's» — дорогое, приятное, а порог Леанти оказался созвучным с венгерским «leany» — девушка. Конечно, нет ни малейшего сомнения, что происхождение южнорусского государства от венгерского завоевания географически правдоподобнее, чем от «призыва скандинавцев». Эверс не без основания говорил, что если б русское государство произошло от норманов, то в русском языке и до сих пор остались не десятки, а сотни не вызывающих сомнения слов норманского происхождения. И кроме того, почему в скандинавских сагах ни-Я не упоминается о таких национальных героях, какими были бы у них Рюрик и его братья?

Итак, и Скандинавия, и Исландия, и как будто даже Венгрия отпадают, но отпадают ли с нею и норманы вообще? Ведь имя норманы лишь тенденциозно навязано скандинавцам, так как и до сих пор Нормандией называется не Скандинавия, а северо-западная часть Франции, да и имя их третьего предводителя — Трувор — очень близко напоминает французское слово «trouveur», т.е. трубадур[27].

Правда, что легенда о начале государства производит его даже и не от норманов, а варягов, но слово «варяги» —скорее всего искаженное имя франки, перешедшее по-гречески в варанги и по русски в варяги[28], и это название «Варанги» (франки) приводит нас во Франкскую империю Карла Великого, которая в 843 году распалась на Францию, Германию и Италию. А ведь к этому же времени, к 862 году, относят и возникновение русского княжества с Рюриком, Синеусом и Трувором. Эти-то франки (при гулком восточном произношении «варанги» и затем «варяги») и могли быть скорее всего основателями Южно-Русского Государства со столицею в Киеве. А прежде всего такое событие могло произойти через посредство русинов в Венгрии.

«Варяги, — говорит Эверс[29], — покрыты густым мраком, и надежда осветить его исчезала тем более, чем различнее были перспективы, подсказываемые ложным светом этимологии. Эти „налагатели податей“ считались попеременно за голштинцев, шведов, пруссаков, французов, и в особенности за иордановых еваргов (от греческого евагрос — счастливый охотник (см. в „Исторических Изысканиях Королевского Научного о-ва в Копенгагене“, 280))». За голштинцев их считал Герберштейн («Rerum Moscovitarum auctores», 2, 3), за шведов — Ирэ («Glossarium sucogothic», II, 1069), за пруссаков — Коцебу («Древнейшая История Пруссии», 305), за французов — Тит Дион Кассий Коккеан (см. его перевод на немецкий язык Панцеля 1, 351). «Затем их считали за скандинавов, норманов, морских разбойников или вообще купцов, производя последнее от Waarenjager (т. е. охотник за товарами, поясним мы от себя, чтоб подчеркнуть курьез такого словопроизводства)»[30].

И Эверс справедливо заканчивает свое перечисление словами: «каждое из этих мнений уменьшает достоверность остальных, не увеличивая собственной».

Здесь дело осложняется еще и поздним их появлением. «Варяги, — говорит Шлецер, — упоминаются по-гречески только после 1100 года нашей эры (т.е. со времени крестовых походов)[31]. Они называются по-славянски варяги, что сближает их с фризами, появившимися на крайнем северо-востоке Германии в подчинении франкам». А мы прибавили к этому, что слово «фризы» созвучно с «паризами», т. е. парижанами, как назывались не только жители Парижа, но и вообще французы в Библии,[32] и потому они едва ли были на востоке Германии основным народом, а не корпорацией миссионеров или духовных орденов. Мы отметим кстати, что австрийский орден Крестоносцев возник под именем Вифлеемского духовно-рыцарского ордена в Палестине еще в лето 1217 году по Богемии, Моравии, Силезии и Польше. Он был утвержден папою Григорием около 1238 года. Его гроссмейстер, командир и рядовые члены и называются «Крестоносцы красной звезды». Их гроссмейстер теперь находится в Праге.

К довершению всего слово варяги созвучно и со словом валахи, а Валахов греки смешивали с болгарами (по-византийски — волгары), и этому нельзя удивляться, так как оба имени происходят от того же самого слова Волга. Болгары значит волгари, а Валахи представляют испорченное Вологи, т. е. Волжцы. Никита Акоминат, давая очерк истории болгар до 1206 года, всегда называет их влахами.

Точно также и о готах.

Ведь и до сих пор мы имеем готический стиль в архитектуре и знаем, что это стиль германский. Отсюда проще всего выходит, что готы были германцы времен западно-римской империи Карла Великого.

Западные готы, говорит Иордан[33], т. е. Вест-Готы, приняты были по собственному желанию императором Валентином в 377 году в состав Римской империи и поселены во Фракии.

По выражению «поселены» мы ни в каком случае не должны нигде понимать в буквальном смысле, будто какой-то народ целиком привели откуда-то куда-то. Это обычная уловка старинных историков объяснить присутствие в данной местности какого-либо народа, а в действительности надо понимать, что тут и застали их первые исторические упоминания.

Все это относится и к только что упомянутым Валахам-варягам-болгарам. Несомненно, и они получили свое название не на современной нашей Волге, а на берегах Дуная. Но если так, то Дунай, т. е. Данная река, где кочующие народы платили дань[34] византийцам в своем нижнем течении первоначально и назывался Волгой или, как прежде писали, Вольгой (по-видимому, от библейского слова Фалег, т.е. пограничная река, откуда и русское: воля) стал Дон, тоже от слова dona — дары, а потом и современная нам — Волга.

Отсюда мы видим: до какой степени ненадежны наши представления о началах даже поздних государств, вроде русского, когда мы, бросив учебники, обратимся к первоисточникам. А что же сказать после этого о «древних царствах» ?

Как образчик исторических курьезов я приведу еще народец Весь, которой образовался по недоразумению от выражения «весь народ». Так, Стриттер при исчислении Олегова войска вместо «все кривичи» читает «весь и кривичи», хотя Эверс (с. 57) и не соглашается позволить ему считать эту «весь» за «весь народ».

«Подобными курьезами полны наши первоисточники о началах всех народов и государств. Так, не шутя, нам говорят, что новгородский князь Владимир Ярославич (1052) был женат на дочери графа Гаральда, сделавшегося в 1066 году английским королем (Эверс, 1, с. 47). Но разве какой-нибудь английский граф, не говоривший даже по-русски, отдал бы свою дочь за тысячи километров дикому князю, даже не говорящему по-немецки?»

Лишь с середины XV века начали вестись в России официальные летописи «приказными дьяками» — говорят нам сами наши историки. Это было почти одновременно с завоеванием Царь-Града турками (1453 году), а потому и надежные материалы для государственной истории России мы имеем только через 200 лет после окончания крестовых походов. К тому же времени относят впервые опубликований в 1802-1809 гг. перевод, выполненный Августом Шлецером, да и то по-немецки, «Несторовой Летописи» под названием: Nestor Russiche Annalen. Гёттинген, 1802-1809. Затем уже в 1809-1819 году перевел их Д. И. Языков и на русский язык, посвятив свой перевод императору Александру I. И к этому же времени, к самому концу XVIII века или к началу XIX, относится открытие «Лаврентьевской Летописи» графом Мусиным-Пушкиным, поднесшим императору Александру I, который передал ее в Публичную Библиотеку. А издана она была окончательно только в 1846 году. И тем же Мусиным-Пушкиным в 1795 году открыта была и рукопись «Слово о полку Игореве», пропавшая во время оккупации Москвы Наполеоном в 1812 году.

Первая связная «История Государства Российского» со времени его воображаемого основания была составлена только Карамзиным, который в 1816-1825 гг. выпустил при субсидии правительства первые одиннадцать ее томов (а последний двенадцатый том вышел лишь в 1826 году после его смерти).

Правда, что и ранее его пытался изложить ее Татищев под названием «История Российская с самых древних времен до царя Михаила», опубликованная Миллером лишь после смерти автора в 1769-1774 гг., и, кроме того, князь Щербатов написал «Историю российскую с древнейших времен» в семи томах, вышедших в промежуток от 1770 по 1791 год, где он доводит повествование до 1610 года, но это были лишь как бы прологи к Карамзину.

А кто же послужил фундаментом всему этому историческому зданию?

Нам говорят, что — Нестор, но не тот Нестор-герой, который принимал участие в борьбе с центаврами, в походе аргонавтов и в Троянской войне, а будто бы Нестор-монах Киево-Печерского монастыря, умерший там около 1114 года после «рождества Христова». Но и это имя давно оспаривалось, и некоторые исследователи стали считать автором ее «Сильвестра, настоятеля Выдубицкого монастыря». А в конце XIX века все историки уже согласились, что ни тот, ни другой не могли быть авторами так называемой, но нигде не упоминаемой в первоисточниках и никем не виданной до сих пор, «Начальной летописи Государства Российского», которой, конечно, должен был пользоваться Нестор, хотя и пишет везде от себя, так как иначе она чистая фантазия, тем более, что представляет собою нечто вроде хрестоматии, в которую вошли и договоры с греками, и поученья моральные и повествование о «начале Руси», положенном будто бы в Великом Новгороде Рюриком-варягом из племени Русь в 862 году, в начале царствования Михаила Пьяницы в Византии, говоря:

«В лето 6860, 15 день индикта наченшу Михаилу царствовати начася прозывати Русская земля».

Дальнейшие династические события Российского государства автор ведет год за годом вплоть до 1110 года, т. е. до времени Владимира Мономаха (1093-1125). Эту рукопись никак нельзя считать за подлог нового времени, потому что к XIX веку было найдено несколько ее вариантов, древнейшими из которых считаются «Ипатьевский» список, написанный, как думают, в начале XV века, и «Лаврентьевский», помеченный 1377 годом, которым пользуюсь здесь я.

Но как бы много ни было найдено таких копий, однако, благодаря тому, что в них говорится уже о событиях XII века, поднимается вопрос: каким образом автор, живя в киевском монастыре в XII веке, мог знать то, что было в 862 году в Великом Новгороде, при огромной трудности тогдашних путей сообщения и полной безграмотности всей страны? Ответ здесь может быть только один: не мог никак. А потому и вся «Нестерова Летопись» есть простое сочинительство.

Поскольку же Нестор является автором необоснованного тезиса о скандинавской колонизации Руси, следует более внимательно рассмотреть причины его возникновения и закрепления в истории России. Вот с чего начинается скандинавская версия.

«Пошли послы за море к варягам, к Руси, как зовут тех варягов русью, как иные зовутся свеями (шведами), иные — урманами (германцами), иные — англами, иные готами. Так и эти сказали Руси, Чудь, словяне, кривичи и все: „земля наша велика и обильна, а порядку в ней нет. Придите княжить и владеть нами“[35].

Основоположник псевдо-критической (а никак не научной) истории Русского Государства Шлецер нисколько не удивляется тому противоречию, что в другом месте говорится, будто бы за три года перед этим те же варяги были, наоборот, изгнаны. Вот буквальные слова автора: „В 859 году варяги были изгнаны, в 862 призваны опять (Нестор, 11, 100, в извлечении из сп. Архива)“.

— Что же тут необыкновенного? — спрашивает Шлецер сам себя, и отвечает себе:

— Точно тоже сделали в 499 году бритты с Генстом и Горсом (Шлецеров „Нестор“, II, 187), и то же сделало в 91 году французское правительство с Горсом[36].

Но вот и продолжение Нестора:

„И избрались от немцев[37] три брата с родными своими и взяли себе всю Русь и пришли прежде к славянам и срубили город Ладогу. И сел в Ладоге старший Рюрик, второй — Синеус на Белом Озере, а третий — Трувор в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля Новгород“[38].

(Наиболее остроумным из всех этих словопроизводств я считаю созвучие имен Рюрик, Синеус и Трувор с германской фразой переводимой, как Рурское царство, его династия и верное воинство).

Если мы будем рассматривать каждое имя самостоятельно, то приходится признать, что на западно-европейских языках они не имеют смысла, значит пришли из чужой страны. Считая, что это занесено из Византии.

Название „немцы“ тут мало смутило историков, допустивших, что немцами у русских летописцев назывались все не говорившие на их языке. А для определения национальности трех пришедших княжить и владеть Русью, поступили так: Рюрик, — говорили, — скандинавское имя. Оно происходит вовсе не от имени Рурикия Помпеянина, византийского полководца, сражавшегося будто бы в 312 году с Константином Великим за Лициния, от скандинавского имени Грорекур, Рорек, Рорикръ, Рурик я допускаю происхождение имени Рюрик от византийского слова „рюорика“ — царь спаситель. Имя Трувор всего созвучнее с французским Трувер (trouveur), т.е. трубадур, как я уже говорил, и это кстати дает и осмысленное значение. А имя Синеус никак не укладывается ни в какие другие языки кроме греческого, где Синеус значит доблестный. И мне кажется, что это словопроизводство наиболее вероятно, так как не скандинавская, а византийская культура имела влияние на русскую. Припомним только, что большинство и современных наших имен — греческие. А словопроизводство Синеус вполне естественное, проявившееся, например, в словах: синтаксис (сопоставление), синтезис (сопоставление, сложение), синтетикос (сопоставляющий) и так без конца. Не раз уже показывал я, что все имена людей были первоначально лишь их прозвищами, имевшими значения на своем языке, и что созвучные слова на разных языках могут считаться имеющими общее происхождение лишь тогда, когда они не только созвучны, но и осмысленны. А при всех слово-производствах со скандинавских языков имена Рюрик, Синеус и Трувор (по-русски трубарь) бессмысленны. Лишь при моем отождествлении Трувора с французским Трувером, Рюрика с византийским Рюориком, Синеуса с греческим Син-Евсо получается подходящий смысл[39].

Догадка знаменитых языковедов Михаэлиса и Бютнера, что библейский Навуходоносор был славянин, так как имя это созвучно с русским „Небу-угодный-царь“ (Эверс, 1, 7), гораздо убедительнее, чем все умозаключения романистов.

Итак, филология не доказывает скандинавского происхождение Новгородской Руси. А если возьмем южную Киевскую Русь, интересно, что наиболее культурный народ средних веков ромеи-византийцы производили ее от франков. Так, продолжатель Феофановой хроники, живший — говорят нам — около 963 года, пишет:

„Их (руссов) зовут кочевниками и производят от рода франков“[40].

И эту же самую фразу переписывает и Симеон Метафраст, относимый к 1140 году:

„Русские, — пишет он, — которых зовут кочевниками, производятся от рода франков“[41].

Интересны отношения первоначальной Руси к хазарам (chozari, chazari, les khazars). „Они, — говорят нам, — совершенно исчезли с исторической сцены в X веке, и остатки их некоторые видят в крымских караимах“[42].

Но исчезновение целого народа, будто бы „простиравшегося до Индии“, может быть только в детском воображении. Вот почему, несмотря на уже обрисованную мною опасность руководиться случайными лингвистическими соображениями, я не могу не отметить, что венгерские конные войска вплоть до нашего времени назывались гусарами, вероятно, от греческого — кесари (кайзеры), и что в подражание венгерским гусарам и в самой России известная часть конных войск получила имя гусары, а затем появились и уланы (от еврейского ул — сильный, передовой, откуда, может быть и аланы). Таким образом и дань, которую платили южные руссы хазарам, была скорее всего дань венгерским гусарам, или просто „кесарю“. А морем хазарским в таком случае окажется, может быть, не Каспийское, куда впадает наша Волга, а Черное, в которое впадает первичная Волга-Дунай, до которого легко могла простираться в X веке и венгерская власть.

Говоря о древнейших следах имени России, Густав Эверс, между прочим, отмечает[43], что слова Библии о „Россах“ (Иезекиил, 38.2) в старину считались относящимися к Русским.

„Многие славнейшие писатели, — говорит он, — от Иона-тана бен Узеля до Мартина Лютера, хотя и почитали слово Рос именем нарицательным, однако думали, что (Иезекиил) тут разумеет русский народ, существовавший таким образом почти за 600 лет до Христа. И сие тем вероятнее, что также думали почти 300 лет спустя Александрийские переводчики его пророчеств и писали это имя, как встречается у византийцев имя русских: R с (Рос). Что побудило бы их к тому, как не сведенье о таком народе?“

Но если тогда уже были россы, то где остались они до средних веков? Не узнаешь ли их в Роксоланах? Может быть!

И вот, основываясь на неправильном мнении, что книги Страбона, Птолемея и т. д. очень древние, Эверс говорит:

„Роксолане[44] с первого столетия по Христе представляются нам как главнейший народ на севере непосредственно у Черного моря (хорош СЕВЕР!) между Азовским его разливом и Днепром“. И он ссыпается на Страбона[45], Плиния[46], Тацита[47], Птолемея[48], Диона-кассия[49], Аммиана-Марцеллина[50] и прибавляет, что также и Спартиан, и Требеллий Поллион, и Флавий Вописк, и Юлий Капитолин, говорят о Роксоланах как о всем известном народе, „не давая их имени ни малейших пояснений“, что было бы неизбежно, если б в их время о русских мало знали».

Но куда же затем делись и эти роксоланы? Вот как отвечает на это Эверс:

«Когда готы (т. е. немцы) мало по малу стали двигаться от берегов Вислы к Карпатским горам и, наконец, заняли страну на север от Черного моря, от Тейсы до Дона, тогда роксоланы, лишенные остротами независимости, должны (??) были исчезнуть (!!!) из Византии (И, 15)».

Но почему же исчезнуть? Ответа нет.

Руководствуясь Скалигеровой хронологией Эверс относит это чудо к началу III века «от Христа», а с нашей точки зрения, приняв во внимание, что у Иезекиила уже показывается их столица Москва (основанная в 1147 году[51]), все эти упоминания не ранее возвышения Московского государства.

И в этом в настоящее время не может быть даже и сомнения. Арабский писатель X века Ибн-Фадлан[52] дает даже подробнее описание Руссов у реки «Волги» по той же самой транскрипции, как и в Библии. Об этом же народе говорит и Гаммер[53], а о Москве мы читаем не только у Иезекиила[54], но и в книге Бытие (10), и в Паралипоменоне (1.11.1.5), и у Геродота (3.94; 7.48).

У всех еврейских средневековых ученых библейское имя Рош-Мосох обозначает Русь-Московию, да и сами Москвичи вплоть до Екатерины II писали в географических книгах, что Москва основана библейским патриархом Мосохом, внуком НОЯ.

Но это, конечно, доказывает не древность Руси-Московии, будто бы начавшейся вскоре после «всемирного потопа», а только новизну тех книг, в которых она упоминается.

Подразумевая под готами немцев-франков, а под роксоланами руссов, мы не можем не придти к заключению, что вышеупомянутое завладение готами Русью должно относиться не к началу III века нашей эры, а скорее к XIII веку, т. е. ко времени крестовых походов.

Роксолане у Плиния и Аммиана Марцеллина считаются соседями Алан, которых Прокопий считает тоже за готский, т.е. германский народ, а Аммиан Марцеллин называет их горными жителями[55]. Да и сами роксолане считаются Аммианом готами. Тацит же называет их Сарматами, а Страбон и Плиний — «жителями кибиток»[56]. Таким образом, все приводит нас к заключению, что государственный строй начался в нашей Восточной Европе лишь около крестовых походов.

Теперь подумаем о древности и главных наших первоисточников о древней Руси.

«Нет, — говорит Эверс, — ни одного списка Несторовой летописи сколько мне известно без продолжения до 1203 года». (Густав Эверс, 11, 249).

Но ведь в это самое время крестоносцы взяли Константинополь и создали на месте Византийской Империи федерацию крестоносных государств, а в Киевской Руси воцарился как раз Рюрик (1195-1221), считаемый, правда, вторым, хотя его современники едва ли подозревали об этом!

«„Никонова летопись“ составлена, — продолжает Эверс, — лишь в XVI столетии[57]. Свое название получила она от первого своего владетеля Патриарха Никона. Она продолжается до 1630 года и отменно сходствует в древнейшей истории с Патриаршим Списком, который оканчивается 549 годом». (Эверс, II, 245, прим. 5).

А о согласованности этих летописей с Византийскими Записями того же времени автор выражается очень не лестно.

«Об Олеговом походе 907 года на Царь-Град, — говорит он,— упорно молчат все византийцы, хотя русские летописи описывают его очень подробно». (II, 258).

Остается только решить, с какого много более позднего похода, если не «россов», то юго-западных славян, списан этот миф.

Глава II. Общая характеристика русских летописей

До Петра I (т. е. почти до 1700 года) на русском языке не писали, а только на церковно-славянском литературном наречии, родственном словацкому. Первою книгою на русском языке до-Ломоносовского времени был перевод сочинения Леонарда Фронспергера «О военном деле», сделанный по повелению царя Алексея Михайловича во 2 году его царствования, т. е. в 1647 году, а первый опыт русской грамматики появился за границей по латыни под названием «Н. W. Ludolfii Grammatica Rossica» (Oxonii, 796).

Значит, и все памятники русской литературы до 1647 года должны обнаруживать признаки влияния юго-западных славян, которые и являются, таким образом, нашими первыми учителями и культуртрегерами. В подтверждение этой точки зрения и русская летопись, носившая прежде название Несторовой, а теперь, после того, как И. С. Казанский в 1851 году впервые разжаловал Нестора из летописцев, называется просто «Начальной русской летописью» и носит всюду следы западнославянского влияния.

Она дошла до нас в нескольких копиях, из которых в начале XIX века были знамениты следующие:

1) «Повести временных лет Нестора черноризца Феодосиевого монастыря Печерского».

Это список из числа немногих с именем Нестора принадлежал, — говорят нам, — сначала известному собирателю рукописей Петру Кирилловичу Хлебникову в Москве, умершему в 1777 году, затем С.Д. Полторацкому (1803-1884), а откуда взял его Хлебников неизвестно. Написан этот документ на бумаге, в малый лист, полууставом и доведен до 1098 года.

2) «Русский Временник, сиречь Летописец, содержащий Российскую Историю от 6370 (=862) по 7189 (=1681) лето. 2 части. Москва, 1790».

3) «Летописец, содержащий в себе Российскую Историю от 6360 (=862) по 7106 (=1598) год. Москва, 1781». Это Архангельский список.

А теперь, когда эти списки уже признаны более поздними, самым ранним можно считать так называемую «Радзивилловскую летопись».

Это самый интересный из всех существующих списков и, можно думать, древнее его не найти. Он написан полууставом конца XV века и украшен 604 интересными рисунками, имеющими важное археографическое значение. На листе, приклеенном к переплету, находятся три записи на белорусском наречии, по-видимому, юмористического содержания в пародию к летописцу. Вот эти приписки:

1) «Две недели у Пилипово говейно (через две недели Филиппова поста) Парфен Пырчкин жито снял у року девятьдесятом».

2) «В року шестьсот третьем за 6 недель перед великоднем (пасхою) водлуг (по счету) старого календарю, кобыла сивая ожеребися».

3) «В року шестьсот шестом месяца марта 30 дня оженися пан Цыпла Крыштов перед великоднем старым,— за три недели перед великоднем старым христианским».

4) «Року шессотном Крыштоп (Крыштов) Цыпля оженился у великий поста одлуг (по счету) старого календаря за три недели перед великоднем (пасхою)».

Повторность такой надписи (не говоря уже об ее ономастике) достаточно свидетельствует об ее юмористичности, хотя отметка сделана верно: пасха в 1606 году действительно была 20 апреля, через 3 недели после 30 марта.

В конце рукописи имеется приписка, что она была подарена Станиславом Зеновичем князю Янушу Радзивиллу. А потом она в 1671 году поступила в Кенигсбергскую библиотеку от князя Богуслава Радзивилла, как видно из печатного ярлыка с гербом города Кенигсберга и подписью: «А celissime pricipe Dno (т. е. domino) Boguslo Radcivilio bibliothecae quae Regiomontani (т.е. в Кенигсберге) est electorato donata».

Уже в 1716 году Петр I приказал снять с этой рукописи копию, которая могла быть затем переснята и в России не в одном экземпляре, а во время семилетней войны в 1760 году и сам Кенигсбергский оригинал был приобретен для нашей Академии Наук.

И уже через шесть лет после этого он был напечатан «в Петербурге в 1767 году так, как есть, без всякой переправки в слоге и речениях» в издании «Библиотека Российская Историческая. Древние летописи».

Вот настоящее начало Русских летописей, и если мне скажут, что и ранее Петра I существовала «Никоновская летопись», то мне придется попросить читателя дать доказательства этого утверждения. Само собой понятно, что распространившись в сотнях экземпляров по тогдашним еще малочисленным оазисам грамотности, возникшим, главным образом, в монастырях, Радзивилловский список сильно возбудил воображение своих читателей, никогда не видавших еще ничего подобного и вызвал естественное желание пополнить эти сведения и продолжить их за 1206 год, которым он оканчивается или вернее обрывается, вслед за такими словами:

«Того же месяца (марта) 19 (числа) 1206 (года) преставилася (умерла) великая княгиня Всеволожа (т. е. жена Всеволода Юрьевича, великого князя). Пребысть бо в монастыре 18 дни постригшеся, а всея болести ея — 8 лет. Настоящему 9-му лету пойде (она) к богову сушу ту (тут) великому князю, плачущу-ся и не хотящуся утешитися, за не бе любим ею, и (бывшему) Всеславве тут же и епископу Ионе и смоленьскому епископу Михаилу и игумену отрочего монастыря, зане беста приехал и(з) Смоленьска от АЯстислава молится и извинении (прощения) его. И (бывшему тут) Симону Игумену, отцю ее духовному и иным игуменам и презвитаром, певшим обычна песни. Опрятивши тело ее, вложища ю (ее) в гроб каменн, и положиша ю в церкви святыя богородице».

Понятно, что внезапная приостановка Радзивилловой летописи на таком «интересном» месте должна была показаться прямо невыносимой для любознательного читателя, впервые ознакомившегося с нею после ее печатного издания в 1767 году (или даже ранее, начиная с 1716 года, когда Петр I впервые велел снять копию с Кенигсбергского ее списка и привезти ее в Россию). Потому и начались ее переписки с продолжениями. Важнейшими из этих продолженных копий являются:

А. Лаврентьевский список (иначе называемый Суздальским или Мусин-Пушкинским) с таким заголовком:

«Се повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Русская земля стала есть». А под заголовком рукописи можно разобрать:

«Книга Рождественского монастыря Володимирского».

Эта рукопись на пергаменте. Переписав с мелкими поправками весь Радзивилловский список, автор ее доводит рассказ до 683 (по нашему счету 1305) года, но вдруг заканчивает неожиданной припиской не того времени, а через 72 года после окончания летописи. Под 1377 годом (6885 по счету автора) мы читаем:

«Радуется купец, прикуп совершивший и кормчий приставший к пристане, и путник, пришедший в свое отечество. Так радуется и книжный писатель, кончая книгу. (Радуюсь) и я худой, и недостойный, и многогрешный раб божий Лаврентий монах. Начал я писать сии книги, называемые Летописец месяца Генваря 4 на память святых отцов наших аввад (аббатов), в Синае и Раифе избиенных, князю великому Дмитрию Константиновичу, по благословению священного епископа Дионисия (Суздальского) и кончил месяца Марта 20 в лето 6885 (т.е. в 1377 году по нашему счету). И ныне, господа, отцы и братья, если где описался, или переписал не кляните, занеже книги (которыми я пользовался) изветшались, а ум (мой) молод, не дошел».

А вопрос о том, почему автор свое «последнее сказание» закончил за 72 года до своей приписки, так и остается открытым.

Как и когда получили мы этот «Лаврентьев список»? Его история не уходит глубже самого конца XVIII или начала XIX века. В начале XIX столетия он был,— как я уже говорил,— преподнесен известным коллектором книг графом А. И. Мусиным-Пушкиным (ум. в 1817 году) императору Александру I, который передал его в Публичную библиотеку. Вот и все.

Б. Вторая важнейшая копия Радзивилловского списка — это «Рукопись Московской Духовной Академии», написанная полууставом на 261 листе. На первом ее листе помечено: «Живоначальные Троицы». Поэтому в I томе полного собрания Русских летописей она названа «Троицкою», да и на последнем листе ее написано: «Сергиева монастыря».

До 1206 года и она, как список, копирует Радзивилловскую летопись почти дословно лишь с ничтожными поправками. А с этого момента, на котором кончается Радзивилловский оригинал, она ведет непрерывное по внешности продолжение, но уже совсем в другом тоне, чем Лаврентьевская за те же годы. Она доводит свой рассказ до 1419 года довольно самостоятельно, не повторяя оригинальной части Лаврентьевской летописи и кончая таким «важным» сообщением:

«В лето 6927 (1419 по нашему счету) преставилася княгиня Настасья Константиновна Дмитриевичи, месяца октября».

Как ничтожны изменения в первой части Лаврентьевского и Троицко-Сергиевского списков, сравнительно с Радзивилловским, видно из взятых мною из всех трех (табл. XI) начала и конца Радзивилловского списка, прекращающегося знаменательно как раз после взятия Царь-Града крестоносцами и основания на Балканском полуострове Латинской империи в 1204 году, о чем как я уже упоминал, нет ни слова в Русских летописях.

Мы видим, что кроме малых стилистических поправок, вроде переделки «доже» на «тоже» и на «дожи», да вставок вроде «и до Нирокурия» (перепутанного к тому же из Амартолова Ринокурура[58], основной текст тот же самый. А между тем все три списка «открыты» в отдаленных друг от друга местах: Радзивилловский в Кенигсберге, Лаврентьевский, говорят нам, в Суздале, а Троицко-Сергиевский — в Московской губернии.

Если б все они были копиями, хотя бы даже в «Начальной части» какого-то более древнего оригинала, принадлежащего допечатному времени, то приходится заключить, что он был распространен от Кенигсберга до Владимирской губернии, если не далее, и потому нельзя понять, каким образом в такие отдаленные и не связанные друг с другом его остатки не вошло несравненно более значительных изменений текста.

И вот приходится заключить, что и Троицко-Сергиевский анонимный подражатель, и Суздальский монах Лаврентий пользовались уже сравнительно широко-разошедшимся изданием 1767 года и написаны в конце XVIII века, незадолго до того, как были открыты усердными искателями старинных рукописей, вроде Мусина-Пушкина, или же компиляторы пользовались Радзивилловской рукописью. И вот дальнейшее продолжение в каждом списке, как я уже отметил, не повторяется в других списках. Возьмем, например, хоть 1305 год, которым заканчивается Лаврентьевская летопись.

«В лето 6813 (т.е. 1305), индикта 2, месяца июня в 23 день, на память мученицы Агриппины в день вторник (который кстати сказать приходился на 23 июня 6813 (т. е. 1305) года лишь по латинскому счету лет с марта, а не по византийскому с сентября) в полдни быстъ туча велика с востока и удари гром велъми сильно в маковицю святого Феодора церкви (в другом списке прибавлено: на Костроме) и зажже (ее) и сгорела до вечерни».

А вот для того же года в «Суздальской» летописи Московской Духовной Академии, повторявшей буквально (вместе с Лаврентьевской) Радзивилловскую летопись от начала до самого ее конца, мы находим только такую запись:

«В лето 6813 (т. е. 1305) избишася в Ростове два колокола великие. Того же лета преставвиша (умер) баскак Кутлубуг. Того же лета приде из Орды князь Михаиле Ярославич на великое княжение. Того же лета преставися Максим митрополит».

Вот и все. Ни одного общего слова, как и следует быть в независимо составленных записях, где говорится об одном и том же событии, которое сверх того должно быть очень громким, чтобы возбудить внимание в отдаленных друг от друга местах.

Итак, независимые русские летописи начинаются только со времени Четвертого крестового похода, когда рыцари взяли в 1204 году Царь-Град и основали в греческих и славянских странах Балканского полуострова свою знаменитую Латинскую империю.

Таблица XI. Сравнения текста Радзивиловского списка с Лаврентьевским и Троицко-Сергиевским, принадлежавшим Московской Духовной Академии

Они распространили затем по западно-славянским странам, вплоть до Киевского, Смоленского, Литовского, Новгородского и, очень может быть, даже Московского княжеств, свои рыцарские ордена (в русском произношении орды[59], а при враждебном отношении восточной церкви к западно-латинской — они легко могли переименоваться и в адские, по-гречески татарские[60] орды. И это тем более правдоподобно, что ни ногайцы, ни туркмены, ни кумыки, ни карачаи, ни какие другие племена Восточной Европы или Северо-Западной Азии, объединяемые нами, русскими, под именем татаров, никогда не объединяли себя друг с другом под этим именем (иначе как в последнее время, усвоя русское школьное название), подобно тому как и германцы усвоили себе у на название немцев, несуществующее на их родине. Производить слова татары от гадательного китайского слова татань-палатка-жилье можно только с отчаянья, так как нет ни одного народа, называющего себя таким именем. Ведь и в самих летописях «Татарами» называются не народ, а местность, одноименная только с Карпатскими «Татрами», а народ «татары» называется «татарове», т. е. «татровы», иначе татровцы. Здесь греческо-латинская терминология тем более правдоподобна, что и само татарское иго есть ничто иное, как русское произношение слов jugum tartaricum, т.е. адское иго[61]. В этом случае объяснилось бы и полное отсутствие сказаний в русских летописях о крестовых походах, имевших такое огромное значение не только для византийского, но и для русского духовенства, признававшего над собою главенство царьградского патриарха.

Крестовые походы с этой точки зрения были в русских летописях изложены очень подробно, и только позднейшие толкователи перебросили события с запада на восток.

Самое слово «баскак» (как два раза называются «татрские» полит-надзиратели в русских летописях в Лаврентьевской под 1283 годом, тотчас после кем-то вырванных листов, и в только что цитированной мною рукописи Московской Духовной Академии под 1305 годом), ни в каком случае не может происходить от тюркского слова, значущего «давитель». Ведь это же — слово укоризненное, и с какой стати давали бы себе такое прозвище сами сборщики податей и полит-надзиратели времен какого бы то ни было ига? А русские называли бы их «давителями» не по-тюркски, а на своем родном языке. Вот почему я склонен думать, что прозвище «баскак» вовсе не тюркское, а чисто русское «башкак», т. е. главарь аналогично немецкому Hauptman и французскому Capitain[62], да и фамилия упомянутого под 1305 годом «баскака Кутлубуга» напоминает что-то немецкое, вроде Культурбурга, перековерканное полуграмотным человеком на русский лад. И такое предположение тем более уместно, что и в вышецитированном мною месте сказано: «Того оке лета (1305) преставися (а не умре) баскак Кутлубуг».

Ведь слово «преставися» (перед богом) вместо простого «умре» употреблялось только для христиан.

Но мне еще придется подробно говорить далее об «адском иге», а теперь закончу эту главу лишь указанием на то, как был подкошен господствовавший в начале XIX века миф о Несторе-Летописце.

В первой четверти XIX века никто не сомневался, что ему принадлежит та первая часть, буквально переписанная во всех разобранных нами летописях, которая доводит рассказ от Ноева потопа до 1111 года, т. е. до конца первого крестового похода, о котором автору в Киеве ничего, однако, не было известно.

Но вот, при опубликовании обнаружилось, что в Радзивилловском, и в Лаврентьевском, и в Троицко-Сергиевском списках под 1110 годом находится такая запись:

«В лето 6618 (по нашему счету 1110) ...игумен Силиверст (церкви) святого Михаила написах книги сии Летописец, надеяся от бога милост прияти при великом князи Володимере Киевьском, а мне игуменом бывшю у святого Михаила в 6624 (т. е. в 1116) индикта 9 лета. И иже чиешь книги сии, буди ми молитва их».

Но как же так? Вот сам продолжатель Нестора, умершего по свидетельству переписчиков его сочинений еще в 1114 году, т.е. за два года до приведенной нами записи, говорит, что все предшествовавшее писал не Нестор-монах, а Силивестр-игумен. Все это повторено буквально и у всех других «продолжателей». Кто же вставил имя «Нестор» в копию, оказавшуюся в XIX веке у Полторацкого и в некоторые другие в этом же роде?

Другой усомнившийся в существовании Нестора-Летописца был И. С. Казанский, написавший об этом статью в «Отечественных Записках» 1851 года, а теперь, насколько мне известно, не верит в его летописание никто из русских историков. Sic transit gloria mundi!

Переменился с тех пор и прежний взгляд на летописи, как на преемственное продолжение записей, передаваемых последовательно от учителя к ученику в том же самом монастыре.

«Несомненно, — говорит академик Шахматов в своем „Обозрении летописных сводок Руси Северо-Восточной“, — что всякое летописание начинается с отдельных записей и сказаний и что оставление их в том виде, как мы теперь имеем, было дело очень сложное. Прежде всего в начале XII века в Киеве составился обширный летописный свод „Повесть Временных Лет“, так называемая „Летопись Нестора“, имевший весьма значительное распространение и оказавший решительное влияние на дальнейшее развитие летописного дела не только в южной, но также и в северной (Новгородской) и северо-восточной (Суздальской и Московской) Руси».

«Вряд ли в разных отдаленных и глухих углах древней Руси, — говорит он, — могли тогда самостоятельно возникнуть местные летописи и самобытные летописные своды. Но „Повесть Временных Лет“ и позднейшие своды, составленные на ее основании проникли и в Новгород, и в Тверь, и в глухой Переславль-Залесский, и здесь они подвергались переработке и дополнялись на основании местных сказаний и исторических преданий. Поэтому изучение позднейших сводов приводит к определению и восстановлению сводов древнейших. А изучение древнейших сводов и даже самой Повести Временных лет указывает, как на источники их, на какие-то еще более древние сборники. Из них летописный свод, доведенный до 1305 года и сохранившийся в списке, приготовленном в 1377 году для суздальского князя Дмитрия Константиновича монахом Лаврентием[63], обращает на себя особенное внимание исследователей русских летописей, как на один из более древних, дошедших до нас, летописных сборников. Сопоставление его с другими летописными сводами показывает, что составитель его, живший, вероятно, в конце XIV века, имел в своем распоряжении лишь очень ограниченное число сводов, объединивших какой-то разнородный материал. Один из этих его первоисточников и дошел до нас в Радзивилловском списке». Но и здесь, — прибавим мы, — приходится быть очень осторожным, так как мнения исследователей часто сводятся к простому гаданию.

Вот, например, И.А.Тихомиров утверждал, что записи о современных событиях велись в XIII веке и в Суздале, и во Владимире, а Шахматов находит, что ни для Суздаля, ни для Ярославля мы не имеем никаких поводов утверждать это.

«Почему Летописные известия, — спрашивает А. Шахматов, — записывались по преимуществу во Владимире (до смерти Всеволода III), а потом в Ростове и Твери?»[64]

Ведь Ростов древнее Владимира, в нем жил епископ еще тогда, когда Владимир был незначительным пригородом Ростова, в нем бы и следовало ожидать первую «суздальскую» летопись. Может быть, такая летопись и существовала, но она не имеет ничего общего с тою ростовскою летописью, следы которой так ясны в Лаврентьевском своде: эта последняя летопись, поздняя по происхождению, была бы, очевидно, княжескою летописью и связывалась бы не столько с судьбою старого Ростова, сколько с судьбою Константина Всеволодовича и его сыновей. Естественно возникает вопрос, не есть ли Лаврентьевский свод дополнение того летописного свода, который представляла из себя ростовская летопись?

Но сам автор делает и справедливое возражение себе:

«Оказывается, — говорит он, — что Лаврентьевский сборник совершенно не упоминает о важном в жизни города Ростова событии — о перенесении мощей святого Леонтия из церкви святого Иоанна, как это ясно из Софийской 1-й и Новгородской 4-й, Воскресенской и Никоновской летописей, и старейшей их Суздальской летописи по академическому списку. Перенесение мощей имело место 25 февраля 1230 мартовского, т.е. 1231 январского года»[65].

Умолчание об этом событии в Лаврентьевской летописи тем более странно, что под 1231 годом мы подробно читаем в ней об украшении и освящении храма Богородицы. Ведь, если эта летопись под 1230 годом упомянула об закладке собора «на первом месте падшей церкви», то естественно ждать, что под 1231 годом она скажет и об окончании этого храма и о перенесении в него мощей Леонтия[66].

И вот на основании этого Шахматов приходит к выводу об окончании предполагаемой им княжеской ростовской летописи (лежавшей якобы в основании Лаврентьевской) «около 1232 году». Но ведь так можно построить целый роман! И Шахматов, действительно, строит его на следующих страницах своего исследования. А далее сам прибавляет:

«Я не решаюсь подробно останавливаться на доказательстве выставленных мною положений. Определение состава Лаврентьевского списка, а также отношений его к другим летописным сводам должно быть предметом обширного исследования. Укажу лишь, что только сравнительное изучение различных списков и редакций может привести к точному определению способа составления того или другого памятника, а в особенности таких памятников, как летописи. В данном случае исследование должно начинаться с систематического сравнения Лаврентьевского списка с ближайшим — Радзивилловский, Академическим и Переяславским. Лаврентьевский список иногда представляет почти буквальное сходство с названными списками, а иногда значительно отступает от них, представляя более древние чтения. Так, например, Радзивилловский и Академический списки говорят о первоначальном поселении Рюрика в Ладоге и лишь о последующем основании Новгорода. А Лаврентьевский список передает рассказ в том его виде, в каком он сохранился в Начальном своде (отразившемся в первой части Новгородской 1-й летописи в ее второй редакции (т.е. в редакции всех ее списков, кроме Синодального).»

«Я думаю, — говорит он, — что Лаврентьевский сборник сохранил при этом чтение своего основного источника „княжеской Ростовской летописи“ — Владимирского свода 1230 года».

А еще далее сам же автор признается, что прочной опоры для установления действительного существования предполагаемой им «княжеской летописи в Ростове» у него нет.

«Пусть результаты такого исследования, — говорит он, — покажутся гадательными и окажутся впоследствии ошибочными, но это нисколько не изменит того положения, что замыкаясь в одном каком-нибудь памятнике, исследователь никогда не получит возможности определить его состав и происхождение, и что единственно надежным путем должен быть признан путь сравнительно-исторический. Подобно тому, как исследование языка становится научным только после привлечения к систематическому сравнению нескольких языков (причем это сравнение прежде всего приводит к восстановлению древнейших эпох в жизни исследуемых языков, а затем и к восстановлению того общего языка, из которого они произошли) — так и исследователь литературного памятника должен прежде всего подвергнуть этот памятник сравнительному изучению с ближайшими, наиболее сходными, для того, чтобы определить последовательный ход в его развитии и восстановить тот первоначальный вид, к которому он нисходит». С этим, конечно, нельзя не согласиться, но все же, стараясь по возможности углубить древность наших исторических памятников, уважаемый автор напрасно упрекает И. А. Тихомирова за его утверждение, что летописные сборники возникли в Москве лишь далеко после ее появления на страницах истории.

«До сих пор известны, — говорит Тихомиров, — три Московские летописные своды: Воскресенский, Никоновский с его продолжениями и Софийские: 1-й и 2-й. Кроме того, Московские летописи вошли в состав некоторых списков так называемой Четвертой Новгородской летописи. А Шахматов прибавляет к ним еще:

1) „Троицкий пергаментный список начала XV века, ныне утраченный, довольно хорошо известный по выпискам из него в примечаниях к „Истории Государства Российского“ Карамзина (I-V томы).

2) Львовскую летопись, названную так по имени издателя, выпустившего ее в свет в 1792 году в пяти томах (причем рукопись, послужившая оригиналом для ее издания, неизвестна).

3) Хронограф, частью сохранившийся в редакции 1512 года (это его первая редакция по определению А.Н.Попова), и частью отразившийся в некоторых других летописных сводах.

4) „Русский Временник“, или так называемую Костромскую летопись, изданную под первым названием два раза в 1792 и 1820 гг. в двух томах, и некоторые другие сборники.

И вот как их характеризуют:

„Описанием Эдигеева нашествия 1409 года, — говорит Карамзин, — заключается Троицкий летописец. Видно, что сочинитель умер“[67]. Карамзин называет Троицкую летопись „главною современною летописью княжения Василия Дмитриевича“[68].

А судя по дошедшим выпискам, в ней уже содержались те Московские известия, которые Тихомиров проследил по позднейшим московским летописным сводам. Так, в ней писалось о пожаре в Москве 3-го мая 1331 года[69], о подписании в Москве заложения двух церквей—Успенской и Архангельской в 1344 году[70] и заложении церкви святого Спаса в 1345 году.

В ней уже отразилось и критическое отношение москвича к окружающей его политической жизни. Так, по поводу недоразумений, возникших в 1386 году между московским великим князем и новгородцами, летописец замечает:

„Таков бо еть обычай новгородцев: часто (присягают) ко Князю великому, и паки ссорятся с ним, и не чудись тому: быша бо человеци суровы, непокориви, упрямчиви, непостаяни“[71].

В виду всего этого, а в особенности несомненной своей древности, Троицкая летопись должна бы занять первое или одно из первых мест в исследовании, посвященным московским летописным сводам.

„Львовская летопись“, т. е. изданная Львовым в 1792 году, (с утратой оригинала) представляется для исследователя Московского летописания XVI века в высшей степени важною: несомненно, — говорит автор,— что ее протография, ее древнейшие редакции были посредствующими звеньями между некоторыми из дошедших до нас летописных сводов. Так, в части до 1518 года включительно она оказывается почти тождественною с Софийскою 2-ой летописью (Архивный список этой летописи оканчивается как раз на том месте, где другой список — Воскресенский начинает разниться с Львовским, т. е. на 1518 годе). В той же редакции она влияла на Никоновскую летопись, которая с 1518 года следует не трем, а только двум источникам, а с 1521 года уже только одному источнику — Воскресенскому своду[72]. В редакции 1533 года Львовская летопись была одним из источников Воскресенского свода. В ней сохранился летописный рассказ 1534-1560 годов, тождественный с тем московским сводом, на основании которого дополнены списки: Никоновский и Карамзинский (Воскресенской летописи)“[73].

„Русские летописные статьи Хронографа, — продолжает Шахматов,— известные главным образом по редакции 1512 года, извлечены из какого-то до нас не дошедшего летописного свода московского происхождения. Это ясно из последних статей редакции 1512 года, относящихся к событиям XV века, в которых, например, описана довольно подробно борьба Василия Васильевича с его дядей и двоюродными братьями“.

„Я думаю, — продолжает он далее, — что Хронограф составлен в России сербом (и именно Пахомием) в 1442 году[74].

Уже в первой основной редакции „Хронограф“ содержал русские летописные статьи, что особенно ясно видно из рассказа об убиении Батыя, несомненно находившегося в первоначальной редакции и принадлежащего перу Пахомия. В виду этого, я думаю, — продолжает автор, — что в основной редакции „Хронографа“ летописный рассказ доходил до 1441 или 1442 года, но что впоследствии к нему присоединен рассказ о дальнейших событиях, причем последовательный ряд редакций Хронографа довел его до 1508 года. Но каково бы ни было, впрочем, происхождение „Хронографа“, мы должны допустить существование и такого исторического памятника, где первоначальные статьи Хронографа были продолжены русскою летописью, доведенною до 1508 года“.

„Русский Временник“ дошел до нас, несомненно, в искаженном и неполном виде, так как список, с которого сделано издание, относится к XVII, а может быть и к началу XVIII века. Есть основания думать, что позднейший редактор извлек из него одни русские летописные статьи, оставив в стороне древнейшую часть „Хронографа“ (до статьи „О словенском языце и о русском“) и исключив из следующей затем части все статьи греческие и южнославянские. Так, в имеющемся у нас тексте „Русского Временника“ сохранилось несколько следов от исключенных позднейшим редактором статей не русского происхождения, например „О крещении Угров“ („Вдевше же Пионы, глаголемии Угри“ и т.д.), в конце которой та же ссылка на Бретанийский (Британский) остров, которою эта статья сопровождается в „Хронографе“. Точно также текст большинства известий XII и XIII века в „Русском Временнике“ вполне тождествен с текстом „Хронографа“ редакции 1512 года. Так, в нем помещено то же предисловие к умильной повести о „татарском нашествии“, как и там:

„Хощу рещи о друзи и братия, повесть, яже не точию человеки, но и бессловесные скоты, и нечувственное камение может подвигнута на плачь“.

Святослав и Святополк называются, как и во многих списках „Хронографа“ 1512 года, Цветославом и Цветополком. Значит — это извлечение из „Хронографа“. Что же касается места составления „Русского Временника“, то, по-видимому, этот, вполне московский по своему характеру свод составлен в Новгороде и притом, может быть, по распоряжению архиепископа Макария, так как мы находим тут ряд известий новгородского происхождения, причем почти каждое из них связывается с именем Макария. Например, под 1508-м годом вставлено известие о посылке в Новгород дьяка Бобра для устройства там рядов, улиц и нового моста через Волхов. Под 1519-м годом говорится об устройстве новых судебных мест в Новгороде. Под 1526-м годом — о крещении Лоплян, к которым Макарий послал священника и диакона. Под 1528-м — об установлении общежития в новгородских монастырях по советам архиепископа Макария; под 1530-м —о страшной грозе в Новгороде, случившейся в тот самый час, когда родился Иван Васильевич, и об отлитии колокола в соборной церкви святой Софии повелением архиепископа Макария; под 1530-м о посылке великим князем в Новгород грамоты к архиепископу Макарию и диакона для распланирования города и постановки решеток и городских караулов; под 1533-м сообщается об отправлении архиепископом Макарием духовенства к Лоплянам с Мурманского моря и с реки Колы и о поставлении там церкви. Но вскоре памятник этот был перевезен в Москву и, может быть, уже в декабре 1533 года переписчик, описав его, прибавил известие о поставлении в Москве колокола на колокольню 19 декабря 1533 года. Оригинал, положенный в основание этого свода — „Хронограф“ редакции 1508 года был в Москве отчасти переработан и значительно дополнен. Так, под 1482-м годом приведено известие о прибытии к Московскому князю Федора Ивановича Вельского и вслед за этим видим вставку, „от иного летописца“, где рассказывается тоже самое, но с другими подробностями. Под 1521-м годом, вслед за известием о набеге, сделанном на Коломенский и Московский уезды Махмат Гиреем читаем:

(От иного летописца о том же, где событие это рассказывается с гораздо большими подробностями).

И вот, — по Шахматову, — лишь в 1422 году составлен был в Москве один из крупнейших летописных сводов — „Софийская первая летопись, в основание которой положен Новгородский свод“, а последнее известие, заимствованное из него, был рассказ об убиении Анфала в 1418 году. Этот свод был дополнен, —говорит Шахматов, — на основании какого-то свода, признанного самим составителем Софийской 1-й летописи за „Киевский летописец“. Лишь начиная со второго десятилетия XV века, редактор вставляет в известия своего основного источника летописные заметки московского происхождения. Так, под 1415-м годом приводится известие о набеге „татаровей“ на Елецкую землю и о пожарах в Москве и Смоленске; под 1417 годом говорится о кончине Ивана, старшего сына Василия Дмитриевича и о погребении его в церкви Архангела Михаила. С этого основного списка „Софийской 1-й летописи“ была снята копия, из которой возникли оригиналы списков Карамзина и Оболенского. Затем, — теоретизирует Шахматов, — основной список подвергся переработке и дополнениям: возникла редакция, лежащая в основании Толстовского списка, где редактор значительно сократил свой оригинал, выпустив при переписке ряд новгородских известий.

Ему же принадлежит ряд искажений и вставок, часть которых ясно обличают москвича. Так, под 1170 годом к известию об изгнании новгородцами князя Романа он прибавил: „таков бо бе обычай блядиным детям“. Под 1371 годом, при известии о походе Дмитрия Ивановича на Рязань, про рязанцев сказано: „полоумные смерди“.

Софийская 2-я летопись оказывается почти тождественною с Толстовским списком Софийской 1-й летописи (до 1392 года) и какой-то другой летописи. Очевидность этого еще более увеличивается, если мы примем во внимание, что, начиная с 1393 года, т. е. непосредственно за выписками из жития святого Сергия, „Софийская 2-я летопись“ представляет текст не только сходный, но даже (в особенности с 1397 года) почти тождественный с летописью Львова[75], между тем как до 1393 года в обеих совершенно различное содержание».

Итак, — по Шахматову, — древнейшими и основными видами московских сводов XV века оказываются: Софийская 1-я летопись, главным источником которой была Новгородская 4-я летопись. Более сложны, по его мнению, вопросы об источниках «Хронографа».

Но не подлежит сомнению, что одним из его первоисточников была, — думает он, — та же Новгородская 4-я летопись до 1419 года. Считая, что Софийская 1-я летопись составлена в Москве в 1422 году, Шахматов заключает, что лежащая в ее основании Новгородская 4-я летопись оканчивалась 1421 годом и составлена, следовательно, именно в этом году. Но дошедшие до нас списки этой 4-й летописи ясно показывают, что общий оригинал их доводил летописный рассказ до 1417 года. Начиная с этого года, мы видим, что их списки, бывшие до того сходны, даже почти тождественны между собой, начинают несходствовать.

Да и среди известных нам списков «Никоновской летописи» можно отметить несколько групп. Одною из древнейших ее редакций надо признать «Патриарший» (Академический XIV) список. Это следует из того, что летописный рассказ доведен в нем только до 21 марта 1556 года, и в особенности из того, что в перечне русских митрополитов последним назван Макарий (1542-1564), между тем как в других списках события продолжены еще несколько далее и перечень митрополитов доведен до Антония (1572-1581).

Составитель «Патриаршей летописи» пользовался довольно ограниченным числом первоисточников. В части до 1518 года обнаруживаются в нем: «Воскресенская летопись» (2-я редакция), протограф Львовской летописи и «Хронограф» редакции 1520 года. А в части от 1518 до 1520 годов мы видим два первоисточника: «Воскресенскую летопись» и «Хронограф» указанной редакции. Но начиная с 1521 года, у составителя оставался только один первоисточник —вторая редакция Воскресенской летописи.

Этими заметками относительно обычных представлений об истории русских летописей я и ограничиваюсь пока. Но признавать, — как думают теперь — что этого рода сборники были написаны вслед за тем годом, каким они заканчиваются, и что с тех пор они оставались неизменными, никак нельзя. Последующие переписчики даже через сотни лет могли вставлять в их рукописи много своего, не продолжая в то же время их сказаний до своего времени.

Рассмотрим теперь хронологию русских великих князей и смену их династий с точки зрения физиологических законов развития человека.

Сделаем, например, физиологический осмотр до-русских великих князей.

Вот передо мною так называемое «Продолжение Новгородской летописи» по списку Археографической комиссии, относимое палеографами к половине XV века, а не позднее, только потому, что она оканчивается на 1446 году, и удалить ее в прошлое ранее этого года никак нельзя. В приложении к ней мы находим следующую родословную Московского великого князя Василия Темного (1425-1462), низложившего униатско-католического московско-русского митрополита Исидора, и самовольно назначившего русским патриархом византиста Иону. Она написана по образцу родословной Иисуса в евангелии Матвея, которое начинается словами: «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иосифа» и т.д. Вот это родословие целиком с моими примечаниями в скобках:

«Первый князь на руськой земле Рюрик, пришедший из немец (в 854 году).

1. Рюрик родил Игоря (1-й сын).

2. Игорь родил Святослава, что ходил к Царь-граду ратью (1-й сын).

3. Святослав родил Володимира Великого, что крестил рускую землю (3-й сын).

4. Володимир родил Ярослава, которого грамоти в Великом Новгороде (3-й сын, а всех у Владимира было 12 по числу созвездий Зодиака).

5. Ярослав родил Всеволода (5-й сын).

6. Всеволод родил Володимира (1 -й сын).

7. Володимир родил Мономаха (1-й сын, а по другим источникам — это и есть сам Владимир Мономах).

8. Мономах родил Юрия (7-й сын).

9. Юрий родил Всеволода Великого гнезда (5-й сын).

10. Всеволод родил Ярослава.

11. Ярослав родил Великого Александра храброго (Невского, 1-й сын).

12. Александр родил Даниила Московского (4-й сын).

13. Даниил родил Ивана (Калиту), что избавил русскую землю от воров и разбойников (3-й сын).

14. Иван родил Семеона (1-й сын).

15. Семеон родил Ивана (5-й сын).

16. Иван родил Дмитрия (1-й сын).

17. Дмитрий родил Василия (1-й сын).

18. Василий родил Василия (Темного, царствовавшего в Москве от 1425 года до 1462 года. Он низложил русского униатско-католического митрополита и назначил самовольно митрополитом Иону)».

Мы видим, что полный промежуток их власти: 1462-854 = 608 лет, а царствований было 19, значит на каждое приходится в среднем 32 года. Если б это были первенцы, по правилу, изложенному в VII томе Христа, то половая зрелость достигалась бы этими царями лишь около 29 лет, т.е. невероятно поздно. Но мы видим, что преемниками здесь были не всегда первенцы, а иногда даже и пятые сыновья. Считая на каждое новое мужское рождение в среднем по два года, мы должны здесь вычесть из суммы царствований (из 608 лет) (3+3+5+7+4+4+3+5) × 2 = 78 лет; Рюрику, княжившему только 17 лет, приходится прибавить года 3 до совершеннолетия. Получим (608-78) + 3 = 533 года. Разделив их на данные нам 19 царствований, получаем на каждое около 8 лет, а вычтя отсюда в среднем 3 года, имеем среднее рождение первенца 25 лет, что тоже слишком поздно.

Итак, с физиологической стороны династия эта не выдерживает критики, а начало ее даже прямо сделано иногда по астрономическим соображениям. Особенно относится это к «крестителю русской земли Владимиру Красну Солнышку». Само имя его «Владетель-мира-Красное-Солнышко» намекает на астральный миф о первом крещении России, но еще более указывают на это названия его сыновей.

Так, в «Новгородской Летописи» по Синодальному списку, под годом 988, когда это «Красное Солнышко» будто бы окрестил Русский народ, мы читаем: «Благословен Господь, который не отдал нас в ловитву зубам их (демонов). Сеть сокрушилась и мы избавлены были (в 988 году) от крещенья дьявола и погибла память их (бесов) с шумом. Теперь Господь во веки пребывает хвалим от русских сынов, воспеваем в троице, а демоны проклинаются от верных людей и от благоговейных жен, принявших крещение и покаяние во отпущение грехов: эти новые люди христиане, избранные богом. Владимир же просвещен был сам и двенадцать сыновей его, имена которых: 1) Вышеслав, 2) Изяслав, 3) Святополк, 4) Ярослав, 5) Всеволод, 6) Святослав, 7) Мстислав, 8) Борис, 9) Глеб, 10) Станислав, 11) Позвезд, 12) Судислав».

Если вы сравните значение этих имен с астрологическим смыслом 12 созвездий Зодиака, то увидите полное соответствие.

1. Вышеслав, т. е. поднимающий выше славу. Это созвездие Тельца, поднимающего своими рогами вверх солнце весною — в апреле.

2. Изяслав соответствует Близнецам, по которым солнце ведет в мае к приятной славе.

3. Святополк, т. е. святое ополчение, соответствует наивысшей силе солнца в созвездии Рака в июне. Там же находится и группа звезд «Ясли Христа».

4. Ярослав — яростная слава, соответствует созвездию Яростного Льва, где солнце получает жгучий жар в августе.

5. Всеволод — соответствует созвездию всем владеющей Небесной Девы, символу Божьей Матери, где солнце бывает в сентябре.

6. Святослав — святая слава, соответствует созвездию последнего суда божия — небесным Весам, где солнце бывает в октябре.

7. Мстислав — мстящая слава, соответствует созвездию смертоносного Скорпиона, где солнце бывает в ноябре.

8. Борис, имя созвучное с русским словом бороться, соответствует созвездию борьбы — Стрельца, где солнце преодолевает влекущие его вниз силы в декабре.

9. Глеб соответствует по интерполяции Козерогу, где солнце в январе.

10. Станислав, стан Славы, соответствует крестителю планет Водолею, где солнце «крестится» в феврале.

11. Позвезд соответствует созвездию Рыб, последнему перед весенним началом года, там солнце бывает в марте.

12. Судислав, т.е. Судья Славы, соответствует созвездию Овна, астрологического символа евангельского Христа, судьи живых и мертвых по Апокалипсису.

Во многих из этих сопоставлений, например, в одиннадцатом сыне, по имени «Позвезд», соответствующем последнему зодиакальному созвездию Рыбам, в Мстиславе — соответствующем Льву, Вышеславе — соответствующем созвездию Тельца, поднимающего вверх солнце в апреле, Судиславе — апокалиптическом Овне и т. д. — астральность смысла настолько ясна, что интерполяционно определяет и промежуточных сыновей этого Властелина Мира — Красного Солнышка, ежегодно проходящего через все эти созвездия. А что здесь всего интереснее, так это то, что и самый год крещенья Руси Красным Солнышком определяется астрологически на день «Крещения Господня»: весь этот 988 год Сатурн и Юпитер были в соединении и гонялись взад и вперед друг за другом в созвездии Борющейся со смертью церкви — Стрельце. А что касается до Марса, то в 988 году нашего январского счета, он шел по противоположной от них стороне неба (как в 1840 году, см. стр. 45 в IV томе «Христа»), да это и понятно.

Если год «крещенья Руси» при Красном Солнышке был вычислен астрологами до Тихо-Брага (умер в 1601 году), то, считая среднее обращение Марса равно в 2 года (вместо 1 года, 880832...) вычислители неизбежно должны были получить какое-нибудь неправильное время, в том числе и небывшее на деле соединение Марса с Сатурном, Юпитером и остальными планетами, в день «крещения господня».

Во всяком случае нельзя не видеть, что наши летописные и эпические рассказы о Владимире Красном Солнышке не раз обнаруживают признаки астрального мифа.

А в общем, можно сказать лишь одно: русские летописи не являются фактическими, простодушными записями, в которых один монах продолжал другого, а компиляциями, проредактированными не ранее XVI века нашей эры.

Глава III. Частная характеристика «Начальной русской летописи»

И Радзивилловский список, и все копии с него имеют характер якобы записей год за годом.

Сначала стоит год от сотворения мира, считаемый за 5508 лет до Рождества Христова. Так, например, в Лаврентьевском списке читаем:

«В лето 6360, индикта 15 день, начешпю Михаилу царство-вати, нача ся прозывати Русская земля. О семь бо уведахом, яко при сем цари приходища Русь на Царьгород, яко же пишется в летописаньи Гречьстем. Темже (годом) отселе (мы) почнем и числа положим».

Далее следует такая хронология:

(Для года 853): «В лето 6361».

(Для года 854): «В лето 6362». Эти годы поставлены,

(Для года 855): «В лето 6363». но в них ничего не

(Для года 856): «В лето 6364». отмечено

(Для года 857): «В лето 6365».

(Для года 858): «В лето 6366». «Михаил царь (византийский) изиде с вои(нами) брегом и морем (Черным) на Болгары; Болгаре же увидевши, яко не могоша стати противу (него), креститься просиша, и мир сотвори с Болгары».

(Мы видим отсюда, что автор вносил в летопись и иностранные сведения).

«В лето 6367». «Имаху (брали) дань Варязи из заморья на Чюдии и на Словенех, на Мери и на всех и на Кривичах; а Козари имаху (брали) на Полянех, и на Северех, и на Вятичех имаху по белей веверице от дыма (дома)».

(Для года 860): «В лето 6368». Годы проставлены, но

(Для года 861): «В лето 6369». ничего в них не отмечено.

(Для года 862): «В лето 6370». «Изгнаша (славяне) Варяги (варягов) за море и не даше им дани, и почаша сами в себе володети, и не бе в них правды, и восста(л) род на род, и быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся. И реша (сказали) сами себе:

„Поищем себе князя, иже бо володел нами и судил нами по праву“.

И идоша за море к Варягам, к Руси, сице бо тии (те) увижу ся Варязи-Русь, яко друзии Свие (шведы), друзии же Урмане (германцы), Англяне, друзии Готе тако и си. Реша (сказали) Руси Чудь, и словени, и Кривичи и вси:

„Земля наша велика и обилна, а наряда (порядка) в ней нет: да поидети княжить володеть нами“.

И избрашася 3 братья с роды своими, и пояша (взяли) собе всю Русь. Старейший, Рюрик седе (сел в) Новгороде, а дру-гий, Синеус, на Белоозере (Белозерске), а третий (в) Изборьсте, Трувор. И от тех Варягов прозвася Русская земля. Новугородьци ти суть люди Новогородьци (Новгородские) от рода Варяжьска, преже бо беша Словени. После двух лет умре Синеус и брат его Трувор. И прия власть Рюрик, и раздал мужам своим грады, овому Полотеск (Полоцк), овому Ростов, другому Белоозеро (Белозерск). А перьвии насельници (поселенцы) в Новегороде — Словени, в Полотьске — Кривичи, в Ростове — Меря, в Белоозере — Весь, в Муроме — Мурома; и теми всеми обладайте Рюрик. И бяста (было) у него два мужа (Аскольд и Дир) не племени его, но боярина, и та испросистася ко Царюгороду с родом своим. И поидоста по Днепру, и идуче мимо, и узреста на горе градок и упроста (спросили):

„Чий это городок?“ Они же реша (сказали):

„Была суть 3 братии Кий, Щек, Хорив, иже сделаша градось (город сей), и изгибоша (погибли), и мы седим платяще дань роду их Козаром“.

Аскольд же и Дир остаста в граде сем, и многи Варяги совоку-писта, и начаста владети Польскою землею. Рюрику ж княжешу в Новгороде».

(для года 863): «В лето 6371».

(для года 864): «В лето 6372». Ничего не внесено

(для года 865): «В лето 6373».

(для года 866): «В лето 6374, иде Аскольд и Дир на Греки, приидоша (на них) в 14 лето Михаила цесаря. Цесарю же отшедшю на Огаряны (на агарян, исламитов) и дошедшю ему до Черные реки, весть епарх посла, яко Русь на Царьгород идет и вратися (возвратился царь. Си же (русы) внутрь Суду вшедше, много убийтв крестьяном (христианам) створиша, двою сту (двумя стами) корабль (кораблей) Царьград обступиша. Царь же едва в град вниде, и с патриархом Фотьем приде к ущей церкви святей Богородице Влахерне, всю нощь молитву створиша; также и божественную святыя Богородица ризу с песньми изнестьше (вынесли) в реку омочия, (чтобы) тишине суши и морю укротившюся. Абье (и вот) буря воста (ла) с ветром, и волнам вельями, безбожных Руи (руссов) корабли смяти, и к берегу приверже (прибило), и избия (разбила их), яко мало их от таковыя беды избегнуло, и в свояси взъвратишася».

(Для года 867): «В лето 6375». Ничего нет.

(Для года 868): «В лето 6376». «Поча царствовати Василий», (т.е. Василий Македонянин в Византии, по греческим источникам в 867 году).

(Для года 869): «В лето 6377». «Крещена бысть вся земля Болъгарская».

(Мы снова видим, что автор записывал в свою летопись и византийские события).

(Для года 870): «В лето 6378».

(Для года 871): «В лето 6379».

(Для года 872): «В лето 6380». Эти годы помечены,

(Для года 873): «В лето 6381».

(Для года 874): «В лето 6382». но ничего в них

(Для года 875): «В лето 6383».

(Для года 876): «В лето 6384». не вписано

(Для года 877): «В лето 6385».

(Для года 878): «В лето 6386».

(Для года 879): «В лето 6387». «Умершю Рюрикови (умирая Рюрик), предасть (передал) княженье свое Олгови (Олегу), от рода ему (его) суща, въдав ему сын свой на руце (на опеку) Игоря, бе бо (ибо он был) детск вельми».

(Для года 880): «В лето 6388». Ничего не вписано

(Для года 881): «В лето 6389».

(Для года 882): «В лето 6390». «Поиде Олег, поим (взявши) воя (воинов) многи, Варяги, Чюдь, Словени, Мерю, Весь, Кривичи, и приде к Смоленьску с Кривичи, и прия (взял) град и посади мужа свои; оттуда поиде вниз, и взя Любедь, и посади (л в нем) мужи свои. И придоста к горам Киевьским, и уведа (увидел) Олег, яко Оскольд и Дир (там) княжита, и похорони вой (спрятал своих воинов) в лодьях, а другая назади остави(л), а сам приде, неся игоря детьска (цитю). И приплу под Угорьское, похоронив вой (спрятав воины), и посла(л) ко Аскольду и Дирови, глаголя:

„Яко гость (купец) есмь, и идем (мы) в греки от Олга и от Игоря княжича; да придете к нам к родом (родным) своим“.

Аскольд же и Дир придота, и (тогда) выскакаша вси прочий из лодья, и рече Олег Аскольду и Дирови:

„Вы неста (не) князя, ни рода княжа, но аз емь роду княжа“.

И вынесоша Игоря:

„А се есть сын Рюриков“.

И убиша Аскольда и Дира, и несоша (унес) на гору, и погребоша (их) на горе, еже ся ныне зовет Угорьское, кде ныне Олъмин двор. На той (Аскольдовой) могиле (он) поставил церковь святого Николу, а Дирова могила за святою Ориною. И седе (сидел) Олег княжа в Киеве, и рече Олег:

„Се буди (будет) мати градам Руським“.

И беша у него Варязи и Словени и прочий, прозвашася Русью. Се же Олег нача городы ставити, и устави(л) Варягом дань даяти от Новгорода гривен[76] 300 на лето, мира для, еже до смерти Ярославле даяше Варягам».

Этой выписки достаточно, чтобы показать строение первоначального «Несторова» произведения, легшего в основу «истории государства Российского» вплоть до 1111 года нашей Эры, и чтоб читатель видел характер изложения его.

И далее идет в том же роде. Вот, например, уже близ конца «начальной летописи».

(Для года 1027): «В лето 6535». «Родился третий сын Ярославу и нарече имя ему Святослав».

(Для года 1028): «В лето 6536». «Знамение змиево явися на небеси, яко видети всей земли».

(Для года 1029): «В лето 6537». «Мирно бысть».

(Для года 1034): «В лето 6542».

(Для года 1035): «В лето 6543». Нет ничего

(Для года 1036): «В лето 6544». «Мьстилав изиде на ловы, раз-болеся и умре; и положиша (его) в церкви у святого Спаса, юже сам заложил. Бе (был) же Мьстислав дебелъ телом, чермен лицем, (с)великыма очима, храбор на рати, милостив, любяще дружину по велику, именья (жалованья) не щадяше, ни питья, ни еденья браняше. Посемь же перея (перенял) власть его всю Ярослав, и бысть самовластець Русьстей земли. Иде Яролав (к) Новугорду, и посади своего Володимира (в) Новегороде, (и в) епископа постави(л) Жидяту. И в се время родился Ярославу сын, нарекоша имя ему Вячеслав. Ярославу же сущю (в) Новегороде веть приде ему, яко печенези остоять (осаждают) Кыев. Ярослав събра(л) вои(ны) многы, Варяги и Словени, приде (к) Кыеву и вниде в город свой. И бе (было) Печенег бес числа. Ярослав выступи(л) из града, исполни) (выстроил) дружину, постави(л) Варягы по среде, а на правой сторне (был) Кыяне, а на левем криле Новгородци. (Они) сташа пред градом. Печенези приступати почаша (начали), и оступишася (остановились) на месте, идеже стоить ныне святая Софья, митрополья Руськая; бе бо тогда поле вне града. И бысть сеча зла, и одоле(л) к вечеру Ярослав. И побего-ша Печенези разно, и не ведяхуся камо (куда) бежати, и овии (одни) бегающи тоняху в Сетомли, ине (иные) же в инех реках».

(Для года 1037): «В лето 6545». «Заложи(л) Ярослав город великый Кыев[77], у него же града суть златая врата; заложи(л) же и церковь святыя Софья, митрополью, и посемь церковь на золотых воротех Благовещенье святые Богордица, посемь (заложил) святого Гергия Мнасстырь и святые Ирины. И при сем нача вера хрестьянска плодитися и расширяти(ся), и черноризьцы (мнахи) почаша множитися, и монастыре починаху быти (начались).

И бе Ярослав любя церковные уставы, попы любяше повелику, из-лиха же (еще более) черноризьце (монахов) и (к) книгам прилежа(л) и почитая (читая) в часто в нощи и в дне; и сбра письце (писателей) многы, и прекладаше (переводил) от Грек на Славеньское писмо, и списаша книги многы, и списки, ими же (которыми) поучащеся вернии людье, наслаждаются ученья божественного. Якоже бо се (вроде того, как) некто землю разорет (вспашет), другый же насеетъ, иные же пожинают и едят пищу бескудну (нескуную), так и сь (тут): отец бо его — Володимир крещеньем просветив; сь (это) же насея(л) книжными словесы сердца верных людий, а мы пожинаем, ученье приемлюще книжное. Велика бо бываеть полза от ученья книжного, книгами б (мы) учими есмы пути (к) покаянью, (и) мудрость обретаем и воздержанье от словес книжных, се бо (это) суть реки, наполняющи(е) вселеную,се (это) суть иисхдяща мудрость (в) книгах бо есть неисчетная глубина, сими бо (или мы) в печали утешаеми есмы, си (они) суть узда воздержанья. Мудрость бо велика есть, яко же и Соломон похвалял глаголаше: аз призвах страх Господень... мои совети, моя мудрость, мое утвержденье, моя крепость; мною цесари царствують, а сильними пишуть правду; мною вельможа величаются и мучители держать землю; аз любящая мя люблю, ищющи мене обрящють благодать. Аще бо поищеши в книгах мудрости прилежно, то обрящеши велику ползу души своей; иже бо (ибо кто) книгы часто чтеть, то(т) беседует с Богом, или святыми мужи; почитая пророческыя беседы, и евангельская и апостольская ученья, и житья святых отец, въсприемлеть души велику ползу. Ярослав же сей, якоже рекохом, любим бе книгам, и, многы написав, положи в святей Софьи церкви, юже (которую) созда(л) сам; украси(л) ю златом и сребром и сосуды церковными, в ней же обычны(и) песни Богу воздають в годы обычныя. И ины (иные) церкви ставляше (он) по градам и по местам, поставляя попы и дая им от именья своего урок[78], веля им учити люди, понеже тем (то) есть поручено Богом, и приходити часто к церквам; и умножившася прозвутерии (пресвитеры), людье хрестьянстии. Радовавшеся Ярослав, видя множьство церквий и люди хрестьянскими»[79].

А кончается этот Лаврентьевский и самый древний список так:

(1110). «В лето 6618». «Идоша весне (весною) на Половце(в) Святополк, и Володимер, и Давыд; дошедше (до) Воиня, и воротишася. Томже лете(м) бысть знаменья в печерьстем монастыре в 11 день февраля месяца: явися столп огнем от земли до небеси, а молнья осветиша всю землю, и в небеся прогреме в час 1 ночи; и мир (т. е. народ) виде; сей же столп первее ста(л) на трапезнице камней, яко не видети бысть креста, и постояв мало, съступи(л) на церковь и ста(л) над гробом Федосьевым, и потому вступи(л) на верх якы ко востоку лицем, и потом невидим бысть. Се же беше не огненый столп, но вид ангельск: ангел бо сице является, ово (или) столпом огненым, ово (или) же пламенем; якоже рече Давыд: „творя ангелы своя, духы и слугы своя (как) огнь палящь: и шлеми (посылаемы они) суть повелением Божьим, аможе хощетъ Владыка и творець всех. Ангел бо приходит кде благая места и молитвеннии домове, и ту показаеть мало виденья своего, яко мощно (можно) видети человеком; не мощно бо зрети человеком естьства ангельского, яко и Моиси великый не взможе видети ангельского естьства водяшеть, бо я (его) в день столб облачен, а внощи столп огнем, то се (а это) не столп водил их, но ангел идяше пред ними в нощи и в дне. Тако и се явленье некоторое показываше, ему же бе быти, еже и бысть: на 2-е бо лето не сь (сей) ли ангел вожь (вожак) бысть на иноплеменники и супостаты, якоже рече (как сказано): „ангел пред тобою предвидеть“, а пакы (еще): ангел твой буди с тобою?“

Игумен Силивестр святого Михаила написах книгы си летописецъ, надеяси от Бога милость прияти, при князи Воло-димире, ккяжащю ему Кыеве, а мне в то время ингумеящю у святага Михаила, в 6624 (т.е. 1116 года) индикта 9 лета, а иже чтеть книгы сия, то буди ми в молитвах».

Итак, сюрприз! «Несторова летопись» оказывается написанною совсем не Нестором, а каким-то Сильвестром, игуменом Михайловского монастыря в Киеве (при тамошнем великом князе Владимире Мономахе, он же Василий Всеволодович), и дошла до нас она в копии, оканчивающейся 1377 годом, т.е. более чем через 250 лет после последнего из описанных в ней событий!

Да и какое же было это последнее событие, очевидцем которого должен бы быть сам этот Сильвестр, лично расписавшийся тут же?

Чудесный огненный столб!

Несомненно, что это был взрыв метеорита. Но каким же образом говорится далее, что он «встал» сначала на каменной трапезнице, так что не видно было креста, и постояв тут немного, вступил на церковь и встал над гробом Феодосия, а потом пошел наверх, лицом к востоку и стал невидим?

Ведь если автор так описывает случившееся в самый год окончания им своей летописи, т. е. то, чему он был очевидцем, то насколько же можно полагаться на точность того, что он описывает за полтораста и более лет до его рождения?

Нам отвечают: ОЧЕВИДНО, он пользовался не дошедшими до нас записями. Но ведь это ОЧЕВИДНО обязательно только для страстно желающего очевидеть, так как много естественнее допустить, что он собирал всякие рассказы своих собственных современников, как и теперь любители собирают в глухих уголках народные сказания. И во всяком случае его летопись совсем не летопись, так как под таким названием предполагается нечто вроде дневника, когда автор по окончании года припоминает, что в нем было, и записывает на память потомству, или даже прямо записывает события по мере того, как они происходят, хронологируя их в таком случае не только годом, но и месяцем и днем.

А что же здесь мы видим?

Мы прежде всего видим ряд годов, под которыми ничего не записано, кроме того, что такие годы были, например:

«В лето 6542». и больше ничего ни для того, ни для

«В лето 6543». другого года

Но кто же сомневается, что и такие годы были? Для чего их записывать? Очевидно, это были заранее составленные заголовки, может быть на отдельных листках для того, чтобы, найдя что-нибудь подходящее, сейчас же занести сюда. Но во многих случаях подходящего ничего не оказалось, даже и такого, какое мы имеем для 1029 года.

«В лето 6537». «Мирно бысть».

Если бы автор записывал с действительных первоисточников, то это «мирно бысть» фигурировало бы у него при каждом не занятом годе, а между тем подобная запись встречается только под 6537 от сотворения мира, как нечто единственное в своем роде.

Значит вся эта «начальная летопись» государства российского является лишь подделкой под летопись, сделанной, если верить ее окончательным словам, в 1116 году нашей эры, но и это, как мы видим, сомнительно потому, что она оканчивается появлением ангела.

А закончить подделку под древнюю летопись 1111 годом «от рождества Христова» было даже эффектно, так как это был канун того времени, когда Киевляне, по словам позднейших хроникеров, обратились в 1113 году к знаменитому уже тогда Владимиру, иначе Василию Мономаху, чтобы он пришел «княжить и владеть ими». И с этого же момента устанавливается датированная русская светская литература на церковно-славянском языке, каковы «Поучения Детям», приведенные в этой самой летописи Нестора под 6607 (т.е. под 1099) годом, окончание «Русской Правды» и т. д. Я не говорю уже об относимом к тому же времени «Слову о Полке Игореве», так как этот единственный образчик древне-русской книжной поэзии был найден лишь в 1795 году в Библиотеке Мусина-Пушкина, да и сама рукопись по мнению библиофилов сделана не ранее XVI века.

Обращаясь к первоисточникам, по которым могла быть составлена (во всяком случае не ранее 1111 года) «начальная Несторово-Сильвестрова псевдо-летопись», мы прежде всего с удивлением видим, что в нее вошла одна скандинавская сага. Вот как сказано в саге о норвежском витязе Олдуре: «Воротившись в Норвегию, Оддур сказал своей дружине:

— Посмотрим на погрязший в болото курган, под которым погребли мы коня Факса.

Он пришел к кургану и сказал:

— Теперь нет уже никакой опасности от предсказания ворожеи, угрожавшей мне смертию от Факса.

И вдруг загорелось болото и никаких следов не осталось от кургана: лежала только гнилая голова коня. Увидев ее, Оддур сказал:

— Узнаете ли голову коня?

Кругом стоявшие подтвердили:

— Это Факсова голова.

Тут выскочила из конской головы змея (ящерица) и уязвила его в пяту, отчего все тело его заразилось ядом (по Буслаеву)».

А вот и русский (уже не саговый, а летописный) текст под годом 911 (6420 от сотворения мира). «Олег спросил кудесника:

— Отчего ми есть умрем?

И рече ему кудесник один:

— Княже, конь, его же любиши и ездиши на нем, от то ти умрети.

Олег же приим в уме, си рече:

— Николи же сяду на конь, ни вижу его боле того.

И повеле кормити и не водити его к нему, и пребы несколько лет не виде его, дондеже на Греки иде. И пришедшу ему к Кыеву и пребывшю 4 лета, на пятое лето помяну конь, от него же бяхуть рекл волеви умрети, призва старейшину конюхом, рече:

— Како есть конь мой, его же бех поставил кормити и блюсти его?

Он же рече:

— Умерл есть.

Олег же посмеялся и укори кудесника, реча:

— То ли неправо глаголют волеви, но все лжа есть: конь умерлъ есть, а я живъ. А то вижу кости его.

И приде на место, идеже беша лежаще кости его голы и лоб гол, и седе коня, и посмеяся рече:

— От сего ли лба смерть было взяти?

И вступи ногою на лоб; и выникнувши змия изо лба и уклюну в ногу, и с того разболеся и умре».

Откуда кто взял? Норвежцы ли из «Нестора», или «Нестор» из Норвежцев? А вот заимствования и из византийцев, по Н. М. Сухомлинову.

«Все летописцы наши, — говорит он, объединяя этим немногие старинные копии наших псевдо-летописей, — пользовались византийскими источниками. В древней летописи (т. е. Несторе) приводятся неоднократно места из хроники Георгия Амартола, по разным поводам из различных частей ее».

«На апокрифического Мефодия Патарского ссылается летописец наш при рассказе о нашествии половцев в 1096 году „Мефодий,— говорит он, — свидетельствует, что 8 колен измаильских убежало в пустыню, и из сих 8 колен, в кончине века выйдет нечистое племя, заключенное в горах Александром Македонским“.»

А о месте этих гор он выражается так:

«Новгородец отрок Гюраты узнал от Югров о неслыханном чуде: о горах, „зайдучи залив моря“, в которых вечный крик и говор, и люди секут гору, хотяще высечися. Это и есть люди, заключенные Александром Македонским».

И затем приводится еще свидетельство о них и из сочинений того же Мефодия.

«В выборе источников, — продолжает Сухомлинов, — ясно обнаруживаются позднейший век и образованность автора начальной летописи и искусство его, как писателя. В этом отношении замечательно подчинение всего вносного главной мысли повествования. В способе пользования источниками как отечественными, так и иностранными, заметны единство, одинаковость приемов: летописец обыкновенно не записывает свидетельства своего источника дословно во всем объеме, а приводит из него извлечения, связывая его с главным предметом повествования...»

И вот, — добавим мы, — этими явными фантазиями приведен сухой хронологический скелет из походов последовательных князей даже с характеристикою этих никогда не виденных автором лиц. Так, о князе Ростиславе († 1065) говорит: «Бе же Ростислав муж добль, ратен, и красен лицем и милотив убогым», а о Глебе († 1078): «бе бо Глеб милостив убогим, и страннолюбив, тщанье имея к церквам, теплъ на веру и кроток, взором красен».

Насколько правдоподобнее такие характеристики (которые автор дает почти всем князьям при упоминании о их смерти), чем описанные между ними чудеса, я представляю судить читателю, а сам отвечу только, что династическая схема совсем неправдоподобна с физиологической и даже с психологической точки зрения, и вот по какой причине. Рассматривая прилагаемую здесь хронологическую таблицу, мы видим, во-первых, что Начальная псевдо-летопись (был ли ее автор Нестор, или Сильвестр, или кто другой) доводит свой рассказ до конца первого крестового похода, причем за 12 лет до окончания летописи крестоносцы взяли Эдессу, но не нашу Одессу на Днепре, возможную столицу бывшего Хозарского царства, а столицу созвучного только с ним по имени Хозроенского царства, бывшего, — говорят нам, — около верховьев реки Евфрата. Правда, что эта малоазиатская Одесса у местных жителей никогда даже и не называлась Эдессой, т. е. Новым городом, а всегда называлась Урхоем (Urhoi) и теперь называется Урфой, но это, конечно, ничего не значит. Ведь таких случайных совпадений в древней истории без конца, и я отметил здесь такое лишь с мнемонической целью, чтоб у читателя запечатлелся тот факт, что взятая нами за основу первая половина Лаврентьевской рукописи окончена в разгар первого крестового похода.

И подумайте только! Ведь всего за 13 лет до ее окончания, в начале июня 1097 года Ахиллы и Аяксы крестоносцев взяли с бою почти соседку Царь-Града Никею, где считался первый вселенский собор и, наконец, 15 июня 1099 года, взяв с бою Иерусалим, освободили от неверных гроб самого Христа, взволновав все христианские страны. А разве это не могло не дойти и до Киева, взволновав все его духовенство, если они считали своими учителями византийских теологов, и имели с ними тесные единоверческие сношения?

И вдруг автору «Несторовой летописи», обнаруживающему везде близкое знакомство с византийскими писателями и судя по самой книге самому образованному ученому монаху своего времени, ничего этого неизвестно!

Вот, например, всего за два года автор пишет:

«В лето 6603 (т. е. по нашему 1075): Идоша половци на греки с Девгеневичем, воеваша по гречьстей земле и цесарь ял (взял) Девгенича (т. е. Диогенича) и повелел его ослепити».

Но половцы, иначе куманы, считаются за народ тюркского племени (тоже самое, что торки русских летописей), пришедший из Малой Азии в черноморские степи, и напасть на византийцев он мог только из Болгарии, с ее согласия. Однако я не буду подчеркивать этого недоуменья, а только укажу, что такая запись показывает, что летописец интересовался и чисто греческими делами, даже такими ничтожными, как стычка византийцев с каким-то Диогеничем, куманом.

А вот, через два года в самый год взятия Крестоносцами греческой Никеи всего в нескольких десятках километрах от Царь-Града, он ничего об этом не знает, а пишет о таких мелочах:

«В лето 6605 (по нашему 1097). Придоша Святополк и Володимер, и Давид Игоревичь, и Василко Ростиславович, и Давыд Святославич, и брат его Олег, и няшася Любячи на устроение мира, и глаголаша к себе, ркуще:

— Почто губим Руськую землю, ами на котору деюще? а Половцы (т. е. те же самые торки-турки) рады суть, оже межю нами рати (ссоры); да имам отселе едино сердце, кождо а держит отчину свою.

И на том целоваша крест.

Да еще кто отселе на кого будеть, то на того будем вси и крест честный. Рекоша вси:

— Да будет на нас крестъ честный и вся земля Руськая. И целовавшиеся поидоша восвояси.

И приде Святополк с Давидом Кыеву, и ради быша людье вси, но токмо дьявол печален бяше о любви сей. И влезе сотона в сердце некоторым мужем, и почаша глаголати к Давыдова Игоревичу, рекуще сице:

— Яко Володимер сложился есть с Василком на Святополка и на тя.

Давыд же ем веру лживом словесом (сатаны), нача молвити (Святополку) на Василка, глаголя:

— Кто есть убил брата твоего Ярополка, а ныне мыслит на мя и на тя, и сложился есть с Володимиром? Промышляй о своей голове...

И реша (Святополковы) бояре и людье:

— Тобе, княже, достоить блюсти головы свое; аще (если) право молвил Давыд, да приметь Василко казнь, аще же неправо глагола Давыд, да приметь месть от Бога и отвечает пред Богом.

И увидеша игумени, и начаша молитися о Василке Святополку, и рече им Святополк:

— Ото Давид.

Увидев же се Давыд, нача поущати (Святополка) на ослепленье (Василка):

— Аще ли сего не сотворишь, а пустишь (его), то ни тобе княжити, ни мне. И на ту ночь ведоша (Василька) к Белогороду, иже град мал у Киева яко 10 верст вдале, окована суща, в истбоку малу. И узре Василко Торчина (турка), остряща нож, разуме, яко хотят слепити, възопи к Богу плачем великим и стенаньем.

И притупи торчин, именем Беренди, овчюх Святополчь, держа ножь ии хотя ударити в око, и грешися (не попал) ока и перереза ему лице, и есть рана та на Василке и ныне; и посем удари и в око. Изя (взял) зеицю, и посем в другое око, и изя другую зеницю».

Читатель видит, что тут аналогично ослеплению Царь-Градским кесарем торчина Диогенича, происходит ослепление торчином Василька, и что турок фигурирует тут в роли палача у русского князя, а о том, что в этот самый год весь турецкий и христианский мир был всколыхнут первым крестовым походом на турков и была взята крестоносцами Никея — ни полслова. Выходит, что автору этой записи ничего такого не было известно. Да и для следующего 1098 года, когда крестоносцы отвоевали у турок Эдессу, мы имеем лишь коротенькую запись не о турках, а о сущих пустяках.

«В лето 6606 (по нашему 1098). Приде Володимер, и Давыд, и Олег на Святополка, и сташа у Городца, и сотвориша мир, якоже и в прежнее лето».

А для года, когда крестоносцы взяли у турок Иерусалим и освободили гроб самого Несторова или Сильвестрова бога, у автора сказано только пять строк:

«В лето 6607 (по нашему 1099). Изиде Святополк на Давыда к Володимерю, и прогна Давыда в Ляхы. В се же лето побьени Угри (венгры) у Перемышля. В се же лето убьен Мстилав, сын Святополчь, в Володимери, месяца июня в 12 день».

А о том, что было всего важнее для христианина и особенно для монаха, пользовавшегося, как мы видели, византийскими источниками, — ни полслова.

Нет ничего о крестовых походах и в 1100 и 1101 гг., когда крестоносцы с Балдуином во главе завоевали Акку, а рассказываются только одни дрязги между князьями, да в 1102 году описываются знаменья на небе.

«В то же лето бысть знаменье на небеси, месяца генваря в 29 день, по 3 дни, акы пожарная заря от востока и юга и запада и севера, и бысть тако свет всю нощь, акы от луны полны светящься (очевидно северное сияние). В то лето (1102 года) бысть знаменье в луне, месяца февраля в 5 день[80].

Того же месяца в 7 день бысть знаменье в солнци, огородилося бя-ше солнце в три дуты и быша другыя дуты хребты к собе (обычные галосы). И сия видяще знаменья, благовернии человеци со вздыханьем моляхуся к Богу и со слезами, дабы Бог обратил знаменья си на добро: знаменья бо бывают ова на зло, ова ли на добро».

И само собой напрашивалось сопоставление их с поразительными успехами крестоносцев, а автор вместо того пишет: «В се же лето приставися Ярослав Ярополчичь, месяца августа в 11 день. В се же лето выдана бысть дщи Святополчи в Ляхы за Болеслава, месяца ноября в 16 день».

Ведь если бы автору известно было, что в это самое время происходят в христианском мире события мирового значения, то, конечно, приспособил бы к ним и знаменья. Нет более убедительного доказательства, что автор подделывал эту летопись уже тогда, когда крестовые походы ушли уже в область истории, перестали волновать христианские души, и автор прямо позабыл их ввести в свою хронику, так как в его нешироком мозгу византийские и русские события попали в разные мозговые извилины, и он не догадался их одновременно вытащить и сопоставить между собою, хотя и упоминает под 1104 годом даже о Царь-Граде по ничтожному поводу:

«В лето 6612 (по нашему 1104). Ведена (выдана) дщи Володарева за царевичь за Олексеничь, Цесарю-городу, месяца иулия в 20. Том же лете ведена Передслава, дщи Святополча, в Угры, за королевичь августа в 21 день. Том же лете приде митрополит Никифор[81] в Русь, месяца декабря в 6 день. Того же месяца преставися Вячеслав Ярополчичь в 6 день. Того же месяца в 17 Никифор митрополит на столе посажен. И родися у Святополка сын, и нарекоша име ему Брячеслав. В се же лето бысть знаменье: стояше солнце в крузе, а посреде круга крест, а посреде креста солнце, а вне круга обаполы два солнца, а над солнцем кроме круга дуга, рогом на север; такоже знаменье и в луне тем же образом, месяца февраля в 4 и 5 и 6 день, в дне по 3 дни, а в нощь в луне по 3 нощи (обычные галосы)».

Нет ничего о подвигах крестоносцев и в 1106, и 1107 гг., да и в 1108 году, когда уже повсюду гремели крестовые походы, находим только:

«В лето 6616 (по нашему 1108). Заложена бысть церквь святого Михаила, Золотоверхая, Святополком князем, в 11 иулия месяца; и кончаша тряпезницю Печерьского монастыря при Феоктисте игумене, иже ю и заложи повеленьем Гребовым, иже ю и стяжа.

В се же лето вода бысть велика в Днепре, и в Десню, и в Припете. В сем же лете вложи Бог в Сердце Феоктисту игумену Печерьскому, и нача взвещати князю Святополку, дабы вписал Феодосья в синодик; и рад быв (Святополк), обещася и створи, и повеле митрополиту вписати (Феодосия) в синодик: и повеле вписывати (его) по всем епи-скопьям, и вси же епископи с радостью вписаша, поминати и на всех соборех».

А в 1110 году, которым кончается Лаврентьев список, рассказывается лишь о появлении уже описанного нами выше огненного столба над Печерским монастырем, «который на самом деле был ангел того же рода, как и огненный столб, шедший перед Моисеем в пустыне».

Вот был бы прекрасный повод приспособить хоть этот столб к победному шествию крестоносцев, происходившему в то самое время в Палестине и Сирии, если б автор был современником, а не жил через столетия после и потому не догадался уже сопоставить хронологию крестовых походов, описанных в другой книге, с хронологией псевдокиевских записей.

Такого ляпсуса не мог бы сделать современник Первого Крестового Похода, киевский гречески-образованный летописец, упоминающий в этой самой хронике о мелких византийских событиях, а тем более монах христианин, сердцу которого крестовые походы были бы особенно близки.

* * *

Перейдем теперь к физиологической разведке правдоподобности хронологической части этой первой русской псевдо-хроники.

Я уже показывал в VII томе «Христа», что правдоподобность или лживость какой-либо династической хронологии можно определить таким чисто физиологическим способом.

Положим, что у нас дана непрерывная династия, где престол всегда переходил от отца к сыну-первенцу. Само собой понятно, что отец мог царствовать мало лет, сын долго, внук ни долго, ни мало и т. д., но, несмотря на все случайное разнообразие этих лет, даже и при пяти-шести поколениях, должно обнаружиться, что разделив все эти царствования на число царствовавших лиц, мы должны получить число лет, превышающее лишь года на два или три время достижения ими половой зрелости.

При этом, благодаря стремлению всех династий сохранить престол за своим родом, наследников женили вскоре после этого времени, и первый ребенок родился если не через год, то года через два-три. Отсюда и явно, что даже при пяти-шести поколениях среднее время царствований в династии, где престол переходил от отца к сыну, должно дать число лишь на год или два превышающее время тогдашней половой зрелости, а с него и тогдашнего брачного возраста. А потому и всякая историческая хронология подтверждается физиологией лишь тогда, когда дает среднее время царствований от 17 до 22 лет, считая, что в средние века женились и ранее 17 лет. И я показал уже в VI томе, что в случае перехода престола от деда к внуку в расчет нужно принять и отца последнего, дав ему время царствования равное нулю лет, а в случае перехода трона от старшего брата к младшему за неимением наследника, надо считать только младшего брата, прибавив ко времени его царствования года 2-3, так как он родился в среднем на 2-3 года позднее первого.

И я подтвердил правильность этого расчета примерами из новейшей истории. Так, в Германии от воцарения Генриха IV (1056 г.) до низложения Вильгельма II (1918 г.) прошло 862 года и было 40 смен, причем даже и при валовом подсчете на каждую смену пришлось в среднем около 21 года, т.е. половая зрелость определилась около 18 лет от роду. Так, в английской династической истории от воцарения Эдуарда III Исповедника (1042 г.) до воцарения Виктории (1837 г.) прошло 795 лет и было 37 смен, на каждую около 21 года. Опять половая зрелость получилась около 18 лет. Так и во французской истории от воцарения Анри I (1030 г.) до низложения Наполеона III прошло 840 лет и было 42 смены, на каждую в среднем 20 лет, что дает половую зрелость около 17 лет. Так и в русской династической истории от воцарения Михаила Федоровича (1613 г.) до низложения Николая II (1917 г.) прошло 304 года, и, если исключим отсюда убитых тотчас по воцарении Иоанна Антоновича и Петра III, то было 15 смен, на каждую в среднем 20 лет. Опять получается половая зрелость в 17 лет. Мы видим, как все вышло физиологически правильно в новой истории. Но вот я там же, в VII томе «Христа» (с. 28), стал проверять этим способом древние хронологии, и что же получилось?

От рождения Адама до смерти Ноя, — говорит нам Библия, — прошло 2006 лет и было только 11 смен. Считая даже, что их первенцы родились только через 50 лет после достижения отцами половой зрелости, мы видим, что они достигали ее лишь на 51 году от рождения, да и после нее в продолжении 50 лет не могли произвести ребенка. Правдоподобно ли это?

Посмотрим теперь с этой точки зрения и на нашу «Начальную псевдо-летопись».

На сопоставительной таблице мы видим, что основная династия (от отца к сыну-первенцу) перебивается тут вхождениями братьев отца, но мы их можем считать как бы опекунами, и тогда получается промежуток от 913 по 1093 непрерывный ряд:

Игорь Рюрикович (начало с 913 году)

Святослав Игоревич

Св. Владимир Святославович

Ярослав Владимирович

Изяслав Ярославович

Святополк Изяславович

От 913 по 1113 год прошло ровно 200 лет и было б смен, на каждую в среднем 33 с 1/3 года, т. е. ровно по три смены в столетие, совсем как считал схематически Бругш, восстанавливая в середине XIX века нашей эры династическую историю допотопных египетских фараонов — по три фараона в столетие. Случайно ли здесь совпадение в соображениях двух независимых остроумцев, или отголосок того, существующего и до сих пор представления, что в столетие сменяются три человеческих поколения?

Но если даже мы и обойдем этот щекотливый вопрос, то все же выходит, что наши предки в промежуток от X по XII век достигали половой зрелости только на 30 году своей жизни. Это хотя и менее библейских допотопных патриархов, но все же настолько поздновато, сравнительно с приведенными выше английскими, немецкими, французскими и русскими позднейшими династиями, что поверить такой хронологии никак нельзя.