Вступление. Кто такие были монголы времени крестовых походов?

Ничто не говорит нам более красноречиво о необходимости пересмотреть заново всю ортодоксальную историю государств вплоть до книгопечатной эры, чем современная «история татарского ига» или, вернее сказать, «история с татарским игом», превратившимся затем, как во сне, в «монгольское». Действительно, кто такие были тогдашние монголы? Казалось бы, даже и вопрос этот совершенно неуместен.

Взгляните на географическую карту и там, под Сибирью, вы увидите точно обрисованную в ее границах область «Монголия». Посмотрите в любой энциклопедический словарь, и там под буквой М вы найдете: «Монголы — некогда воинственное племя, теперь мирные кочевники, занимающиеся охотой и скотоводством, разводя верблюдов, лошадей, рогатый скот». Они разделяются, — говорят нам далее, — на три ветви:

1. Калмыки, от турецкого слова «калмак», т.е. отсталый, иначе джунгары, причем слово джунгары чрезвычайно напоминает немецкое название венгерцев Гунгарами (Hungaren), хотя Джунгарией — не знаю, с каких пор, и называют (европейцы) местность к северо-западу от степи Гоби, между Тянь-Шанем и Алтаем, куда большинство «джунгаров» будто бы перекочевало, спасаясь от нетерпимости русских имперских властей из своего первоначального места жительства — Астраханской губернии (где раньше были генуэзские колонии) около 1700 года. Их основная монашеская религия — буддизм (т.е. пробуждение после смерти) и ламаизм (от «ла-ма» — небесная мать) являются явным перерождением католицизма с его культом мадонны.

Их язык, называемый обыкновенно чжунгарским или уйгурским (созвучное с венгерским), обнаруживает в своей морфологии влияние турецкого языка, а алфавит его изобретен был только в 1648 году ученым ламою Зал-Пандита[188], после чего началась и своя национальная литература. Во всяком случае, они не называют себя монголами, и незначительность их числа, не превосходившего 600 тысяч человек даже в начале XX века, не указывает на их давность пребывания в этих краях. В Донской области они считались «казаками»[189].

2. Буряты — т. е. по-бурятски: браты (откуда в искажении ойраты) называют себя тем же именем, как и балканские славяне, называющие себя «братушками». Живут они наполовину оседло, наполовину кочевниками в Иркутской и Забайкальской областях, сохранив родовой строй до XX века, и говорят на своем наречии джунгарского языка. Судя по малочисленности (менее 300 тысяч) даже и в начале XX века, они перекочевали сюда уже в позднее время. Они большею частью православные христиане или буддисты (перерождение католичества). Не потомки ли они гонимых (после изгнания крестоносцев) генуэзцев и тевтонцев (Дешт-Кипчаков), бежавших с побережья Черного моря в глубину Азии и смешавшихся там с местным населением, усвоив его язык?

3. Кочевники степи Гоби, которую только мы называем Монголией, а китайцы называют Шамо[190].

Кто же и когда приписал бурятам и калмыкам имя монголов?

Судя по тому, что название Менгу созвучно с итальянским Magno, а название монголы — с греческим мегалы, причем оба слова значат: великие, мы можем заключить, что имя это навязано европейцами, перенесшими на местный азиатский народ прозвище крестоносцев. По-видимому, это сделал, как увидим далее, католический черногорский архиепископ Плано Карпини с целью перенести «татрское иго крестоносцев» на головы отдаленных кочевников средней Азии.

Сами востоковеды не могут удержать своего изумления по поводу азиатского извода «монгольского ига».

«Успех монгольского завоевания, — говорит А. Якубовский[191], — не мог быть, конечно, обусловлен ни уровнем их общественного развития, ни численностью их войска (армии их противников были значительно многочисленнее), ни техникой вооружения».

«К сожалению, — продолжает он, — история Востока еще настолько молодая наука, и в ней так много невыясненного, что для некоторых эпох самые важные стороны общественной жизни остаются нетронутой почвой... Особенно не посчастливилось в этом отношении XII веку. В известном смысле это самая темная для нас область истории. Зная в больших подробностях организацию ремесленной промышленности в Западной Европе при феодализме в эпоху его разложения, мы пока, на данной ступени развития нашей науки о Востоке, не можем дать не только подробной, но даже общей картины ее на среднеазиатском и переднеазиатском Востоке. Первые наши известия о ремесленных организациях этих стран падают главным образом на XIV век, и лишь предполагается наличность их не только в XII-XIII веках, но и в более раннее время».

«В конце XII века, — говорит он, — на Востоке стала определяться новая политическая сила — Хорезмское (созвучно с Хорасаном) государство, расположенное в области нижнего течения реки Аму-Дарьи. При хорезмшахе Такеше (1172-1200), который в 1194 году нанес поражение войскам сельджукского султана Западной Персии Торгула, оно стало независимым государством. При его преемнике Мухаммеде Хорезм-шахе (1200-1220) (т.е. уже как раз в разгаре четвертого крестового похода и генуэзско-венецианской колонизации Закавказья и Заазовья) почти все области Ирана и Средней Азии входят в новое и вместе с тем самое большое в то время государство на переднем Востоке, столицей которого сделался Ургенч (на южном берегу Аральского моря)».

«Однако хорезмское государство не имело твердой социальной базы, на которую могло бы опереться», — заканчивает автор свои размышления по этому поводу и не отвечает на неизбежный вопрос: как же в таком случае могло оно возникнуть без базы и не имея опоры в каком-либо другом могучем и культурном государстве, как это было в то же самое время с крестоносными феодальными государствами в тех же самых местах?

«Монголы, выступавшие со своими отрядами в культурные области Средней Азии, — продолжает А. Ю. Якубовский[192], не отмечая, что это лишь догадка поставленных в тупик историков, — были хорошо осведомлены (кем же?) о наиболее слабых пунктах той или иной области, прекрасно (почему?) ориентировались в дорогах и т. д. Более того, благодаря постоянным торговым связям (которых даже и теперь нет между Западом и Востоком Азии через пустыню Гоби), эти кочевники оказались хорошо вооруженными и технически. Подробные рассказы об этих походах, которые мы имели у таких авторов XIII-XIV веков, как Джувейни и Рашид-эд-Дин, дают картину правильной осады ими городов с помощью катапульт и других метательных машин.

Нам хорошо известно (??), что при осаде Самарканда, Бухары, Мерва и других городов они употребляли особый вид горючих снарядов, в состав которых входила нефть (не иначе как из Баку!). Уже этот (такой похожий на библейское чудо!) факт технической снаряженности совершенно определенно говорит за то, что монголы-кочевники были достаточно увязаны с экономически сильными группами внутри тех стран, с которыми воевали, и с теми торговыми компаниями (вроде действовавших в то время по соседству венецианских и генуэзских, — прибавим мы от себя), которые держали в своих руках караванную торговлю...

Не следует преувеличивать численность монгольских отрядов. В этом отношении характерна осада г. Ходжента, где монголам было оказано сильное сопротивление. Как известно, монголов было всего 20 500 человек, остальные 50 ООО, принимавшие участие в осаде, были пленные. Будучи жителями завоеванных монголами городов и селений, пленные эти пропускались вперед (рискованное дело) в самые опасные при осаде места и служили для монгольского войска как бы щитом от оборонительных орудий осажденного города. Годы 1219-1221 ушли на завоевание Средней Азии, и в 1221 году оно было закончено. После тяжелой осады Самарканд, Бухара, Мерв и Ургенч, эти главные ремесленно-торговые и политические центры страны, были взяты „монголами“. Монголы могли теперь чувствовать себя полными хозяевами.

Долгое время в исторической науке существовало неправильное мнение о характере и роли монгольского завоевания. Его изображали как варварское нашествие, затопившее в крови все население захваченных стран, видели в нем лишь одни разрушения и опустошения и на самих монголов смотрели только как на насильников, которые взимали различного рода поборы и дани. Описание восточных источников XIII-XIV веков: Иб-Асир, Джувейни, Рашид-эд-Дин и другие, — дают в этом отношении огромный материал. Особенно пострадали такие города, как Ургенч и Мерв. Последний был начисто уничтожен, более того, приведена в полную негодность оросительная система Мургаба, знаменитый Мервский оазис превращен в пустыню и долее не возвращался к своему до-монгольскому цветущему состоянию, хотя в начале XV века при Шах-рухе[193] была сделана попытка вернуть к жизни оросительную систему в Мервском оазисе».

Так говорит А.Ю. Якубовский (с. 10), повторяя повествование указанных выше первоисточников. Но точно ли можно верить Рашид-эд-Дину и другим мусульманским авторам? Не проще ли допустить, что оросительная система Мервского оазиса и была сделана только по велению Шах-руха в XV веке, причем не оправдала своего назначения, и что бывшее ранее является мифом?

Ведь я уже не раз доказывал («Христос», кн. I—VII), что все «возрождения» вообще в действительности были зарождениями. Не так ли было и тут? За это говорят сами факты.

«Поразительно — отмечает А.Ю. Якубовский (с. 12), —та быстрота, с которой стали оправляться разрушенные города и вновь (?) оживать земледельческие районы. В ряде мест стали приводиться в порядок дороги, чиниться старые и строиться новые мосты. Вновь (?) ожила ремесленная промышленность городов, и еще с большим подъемом стала развиваться караванная торговля. Ряд фактов определенно говорят за то, что монгольская (одновременная с крестоносною) власть в первую очередь в своей политике считалась с интересами того торгового капитала, который почти с самого начала связан был с ходом монгольского завоевания. Стоит только посмотреть на состав крупных монгольских чиновников, чтобы убедиться, какую роль играли там купцы. Мы их увидим и в роли сборщиков податей, и на постах заведующих финансами, и в роли дипломатических представителей и т. д. Более того, тогда они (как — отметим мы — и одновременно с ними венецианские и генуэзские купцы) фактически были почти полновластными правителями целых областей. В этом отношении очень характерна история Туркестана. Известно, что здесь до 1238 года, т. е. как раз в разгар крестоносного движения на Востоке, вся власть по управлению богатыми районами находилась в руках Махмуда (т. е. в переводе: достославного) Ялована, представителя крупного торгового дома, и потом в руках его сына Масуд-бека, который правил Туркестаном вплоть до самой смерти в 1282 году. Здесь мы имеем яркий пример того, как при развитых торгово-денежных отношениях в эпоху феодализма посылается для взимания поступлений в ханскую казну во вновь завоеванные области не феодал-чиновник, а глава крупного торгового дома, откупивший право взимания феодальных сборов в свои руки. Уже перечисленного вполне достаточно, чтобы убедиться, насколько прочно была связана монгольская власть с богатыми кругами держателей караванной торговли.

Известно, что и сами верхи монгольского общества в лице ханов, членов их двора и военно-чиновной власти, игравших руководящую роль в политике, принимали (как в это же время и вожди крестоносцев) достаточное участие в торговых предприятиях. Вот почему, несмотря на казалось бы частные, военные столкновения в эту эпоху (разгар четвертого крестового похода), основной политический курс монгольской власти на всей территории вышеуказанных государств был направлен на создание благоприятных условий, при которых караванная торговля могла бы развиваться. Это прежде всего выражалось в том, что создана была полная безопасность торговых путей, что отмечается не только современниками (как восточными писателями, так и европейцами), особенно теми, кто сами принимали деятельное участие в торговых операциях с восточными странами. В этом отношении особенно интересно свидетельство Пегалотти, торгового агента, состоявшего на службе Флорентийского банка. Пегалотти отмечает полную безопасность пути на территории монгольских государств. Кроме того, создание больших государств привело к значительному снижению накладных расходов по транспортировке товаров из одной области в другую, что достигалось путем лишения ряда феодальных владений права взимать таможенные сборы.

Итак, торговый капитал на Востоке был той же общественной силой, с интересами которой монгольская власть чрезвычайно считалась, ибо извлекала из торговли большие доходы путем взимания с нее особых пошлин. Для правильного понимания роли монголов в истории XIII и XIV веков на Востоке необходимо отметить одно чрезвычайно важное обстоятельство, о котором уже говорилось. Движение монголов менее всего приходится рассматривать как колонизацию. Основная масса кочевников-монголов (как и крестоносцев) осталась у себя на родине. Передвинулись на новые места сравнительно небольшие военные отряды, исчисляемые десятками тысяч каждый из них. Таким образом, монголы легли сравнительно тонким слоем на завоеванные территории, в силу чего им естественно предстояло через определенное количество времени слиться с той массой, в среду которой они попали. В этом отношении особенно любопытно отметить судьбу монголов в составе Кипчацкой (т. е. по-русски купеческой, иначе Дештской — Deuntsch 'ской — Тевтонской) степи на территории Золотоордынского (т. е. Золотоорденского) государства. Вот что по этому поводу пишет арабский писатель первой половины XIV в. Омари:

„В древности это государство было страной Кипчаков-половцев, но когда им завладели татары, смешались и породнились с кипчаками, земля одержала верх над природными и расовыми качествами, и все они стали точно кипчаки, как будто одного с ними рода, оттого, что монголы поселились на земле кипчаков, вступили в браки с ними и остались жить на земле их“».

Я нарочно сделал эту выписку из книги талантливого специалиста в данной области А.Ю. Якубовского его собственными словами, причем только отметки курсивом в скобках принадлежат мне. А что же выходит? Очень интересная вещь.

Из одновременного пребывания на северных прибрежьях Черного и Азовского морей и кипчаков-половцев, т. е. купчаков-плавцов (потому что ни на каком языке, кроме русского, это имя не имеет смысла), и генуэзских купцов-мореплавателей, несомненно, что половцы, т. е. плавцы, было лишь русское название генуэзцев, завладевших беззащитными (по причине родового строя и отсутствия государственности) кочевьями и поселками этих мест.

По одновременности этих событий с крестовыми походами (первый из которых в XI веке доходил до Евфрата) и потому, что слово монголы есть греческое мегалы, т. е. великие, а это в старину применялось только к завоевателям и совершенно не подходит к мирным патриархальным пастухам пустыни Гоби, мы приходим к выводу, что западно-европейские истории не дают нам истории крестовых походов в полном их размере. По каким-то причинам они укоротили движение крестоносных рыцарских и миссионерских орденов на европейский и азиатский Восток, доходившее на самом деле до Индии и Китая, и отнесли его восточную часть к деяниям призрачных «великих μεγαλοι» азиатских завоевателей, приписав им встречное движение, хотя о неизбежных при этом столкновениях крестоносцев с «монголами» в Азии не говорится нигде ни слова.

Перестановка эта произошла, по-видимому, уже давно.

Глава I. «Татрское нашествие» по армянским первоисточникам

Начну с армянской литературы, в которой сохранились еще следы былой действительности.

«Существует старинное армянское предание, — говорит К. П. Патканов в примечании к своему переводу „Истории монголов инока Мигакия“ (с. 57), — по которому армянский патриарх Нарсос проклял армян за их беззакония и предсказал им нашествие „народа стрелков“». Этот же рассказ имеется и у Рубрука, но он приписывает его какому-то «пророку Акакрону», причем отмечает, что народ стрелков «пришел с севера»[194].

Само собой понятно, что тут под видом пророчества описывается уже свершившийся факт. Армянский архиепископ Стефан Орбелиани (или тот, кто писал под его именем), по-видимому, первый отождествил «стрелков» не только с татарами, но и с мугалами (от греческого мегалы — великие) и перенес их мифическую страну Чин-мачин «за пределы Хата-стана (т.е. страны Готов)»[195].

Интересно, что и название туркмены, у сирийцев торгоманы, созвучно со славянским торговцы, а место этих торгамян (библейских детей «Торгона» из страны агарянской) указывается в Скифии, т. е. к северу от Черного моря, где жили генуэзские торговцы. Да и другое название тех же «стрелков», «мугалов» и «татаровей» тугарами можно превести от выражения ту-горцы, т. е. «по ту сторону горы», как допускает К.П. Патканов, сопоставляя легенду о Тугарине-Змиевиче с легендой о Змее-Горыныче, и указывая (с. 58), что татары у армянских писателей называются также и мушками (т. е. мужиками), откуда и библейское их название Рош-мешек, т.е. Росс-мужик, в греческом переводе библии Рос-Мосох (Рос-Москович). А под Тугорской, т. е. Загорской страной можно предположить Забалканскую область, считая с юга.

В согласии с этим находится и судьба «монголов», после окончания крестовых походов: они исчезают одновременно с крестоносцами и торговыми (купчакскими) колониями генуэзцев и венецианцев.

Армянская литература об этом периоде невелика, но очень интересна с нашей точки зрения. Имеются заметки у инока Магакия в его рукописной «Истории Монголов», найденной в 1847 году в монастырской библиотеке на острове св. Лазаря в Венеции. Есть места и у доктора богословия Вардана Великого, умершего, — говорят нам, — в 1271 году, через десять лет после падения Латинской крестоносной империи на Востоке, хотя извлечения из него были изданы лишь в 1861 году в Петербурге и в 1862 году в Венеции. Кроме того, мы имеем сообщения у Киракоса Гандеакского, умершего, —говорят нам, — в 1272 году и бывшего вместе с первыми двумя авторами учеником знаменитого у армян Иоанна Ванакана. Но и его рукопись была издана лишь в 1858 году в Москве и в 1865 году в Венеции. И затем нельзя не указать на маленькую заметку в книге от имени «Коннетабля (как прежде назывался по-французски маршал) Сембота», изданную впервые в Москве в 1856 году и в Париже в 1859 и на книгу, приписываемую Стефану Орбелиану, митрополиту Сюнийскому, изданную впервые в Париже в 1859 году и в Москве в 1861. Все эти сообщения переведены К. П. Паткановым на русский язык[196].

Мы видим прежде всего, что до половины XIX века все эти рукописи, подобно арабским, были неизвестны ни армянам, ни европейскому ученому миру, как и имена авторов. Только Орбелиани был знаком публике с конца XVIII века как автор «Истории княжеского рода Орбелиани», изданной в 1775 году под названием: «Дополнения к истории Армении и Грузии».

Исходя из обычной терминологии, Патканов дает по ним такую родословную властелинов «недолговременного монгольского царства», внезапно возникшего из небытия в момент основания Латинской крестоносной империи на Востоке и погрузившегося вместе с нею в небытие.

Часть приведенных тут названий явно европейские, например Джучи (итальянское Duce) — герцог, Орда — орден, Татар — татровец, Альчу — Олег, Конграда — Конрад, Кехату — кахетинец, Батю — Батя, Мангу — Магно, Барка — Борько, Такудар — Теодор и т.д., да и большинство других являются набором звуков, не имеющих никакого значения на турецком или татарском языках, т. е. навязана им иноземщиной.

Наиболее обстоятельное для нашего предмета сочинение Гандзакского (по позднейшему толкованию Елизаветпольского в Закавказьи) Киракоса (патриарха), который оканчивает свое повествование обрывом в 1266 году нашей эры, вслед за падением Латинской империи крестоносцев на Балканском полуострове. Мне кажется, что это лишь первая половина какой-то более длинной истории Армянского царства, оторванная от позднейшего повествования для того, чтоб приписать Киракосу. Вот как автор начинает ее IX главу:

«В 669 году (по нашему в 1220-1221) армянского летоисчисления, в то время, как грузины гордились победою, одержанною ими над Таджиками (северо-восточными иранцами-персами), у которых они отняли несколько армянских областей, внезапно появились громадные массы войск, снабженные всеми походными принадлежностями, и прошли через Дербентские ворота в Агванию, с целью проникнуть оттуда в Армению и Грузию. Они предавали мечу все, что встречалось им на пути: людей, скот, даже собак. Они не придавали никакой цены дорогим одеждам или другому имуществу, за исключением лошадей. Они быстро прошли до города Тифлиса, и снова (если поверить, что они пришли не из Трапезундской империи венецианцев) поворотили в Агванию к пределам города Шамхора.

Им (т.е. татарам) предшествовала молва, что они маги (откуда может быть и их прозвище мангу=монгол), исповедуют христинскую веру и творят чудеса; что они пришли отомстить таджикам (мусульманам) за угнетение христиан. Говорили, что у них есть походная церковь, в ней чудотворный крест, что пред этим крестом у них ставится мера ячменя, но из этой меры все войско берет ячмень для корма лошадей, и она не убавляется. Это же самое происходит у них с провиантом для продовольствия людей. Благодаря тому, что такая ложная молва распространилась повсеместно, жители тех местностей не принимали против них никаких мер предосторожностей. Один священник даже вышел к ним навстречу со своим приходом с крестами и хоругвями; но (явная вставка!) татары бросились на них с мечами и перерезали всех. Встречая таким образом повсюду верящее в них беззаботное население, они истребляли жителей, разоряли селения. Сами же, скрыв свои имущества в болотистых неприступных местах, называемых Багамедж (Богемия — Bohemen)».

Я обращаю, прежде всего, внимание читателя на нелепость этого сообщения с точки зрения здравого смысла. Вот идут в якобы христианскую страну хорошо вооруженные отряды чужеземцев, впереди которых летит стоустая молва, что они «несут с собою крест» и хотят «отомстить» за угнетение христиан. Да и действительно, в это самое время, около 1221 года, крестоносцы «Дейтшского ордена» идут из Западной Европы, продвигаются через Богемию на Восток, опираясь на Латинскую феодальную империю, возникшую на Балканском полуострове, основанную в 1204 году, и одновременно с ними венецианцы основывают, как раз на Черноморском побережьи Армении, Трапезундскую империю, которую игнорируют здесь эти армянские историки.

С точки зрения здравого смысла тут несметные конные пришельцы и были крестоносцы, а автор говорит, что они только притворялись ими!

Но разве можно притворяться христианами, явно избивая на своем пути христиан, а не защищая их? Конечно, это могло быть только в том случае, если пришедшие были папистами, а местные священники, которых они избивали, были православными, находящимися в данный момент, как известно, в союзе с магометанами, против их общего врага — ватиканского папы. Но и в таком случае, после первого же избиения недоразумение раскрылось бы, и жители стали бы от них бежать. Очевидно, здесь последующее сделано предшествовавшим, и только уже потом, через несколько месяцев или лет, в населении, возмущенном поборами пришельцев, возникла догадка, что они самозванцы и не могут быть посланниками «доброго римского отца, наместника Христова», и население взбунтовалось против них.

Интересно, что такая именно концепция имеется у Одоакра Рейнольда в его книге «Продолжение летописи Барония». Там приведено письмо грузинской царицы Русоданы папе Григорию:

«Tartari, eruce precedente eos, intraverunt terram nostram et sic sub specie christianae religionis deceperunt nos et usque ad VI milia interfecerunt[197] de nostris. Sed postquam intelleximus eos non esse veros christianos, nos cum gratia vestra et auxilio sante cricis insurreximus in eos et interfeci mus[198] de eis usque ad XXV milia equitum et fugovimus de finibus nostris, et ista adimplere mandatum vestrum factum eor legatum».

(Татары прад... крестом вошли в нашу землю, и под видом христианской религии обманули нас и совратили наших до 6 тысяч. Но после мы догадались, что они не настоящие христиане, и милостью вашею и с помощью святого креста взбунтовались против них и перебили из них до 25 тысяч всадников, а других выгнали из наших пределов и потому (потому что их выгнали) не могли исполнить ваш мандат, переданный через легата).

Действительно ли тут вышло: своя своих не познаша? Для меня это несомненно. Мне кажется, кроме того, что оригинал, разбираемый теперь нами книги Гандзакского Киракоса, писан не армянином и не по-армянски и по таким причинам.

Во всех датах у него пишется, как и в приведенном мною отрывке, что описываемое событие было «в 669 (или в каком другом) году армянского летоисчисления». Но ведь если б автор был армянин и писал для армян, то зачем ему было каждый раз напоминать свое армянство? Разве, посылая знакомым свои письма по-русски, мы отмечаем, что датируем их именно по русскому исчислению? Нам даже и в голову не приходит это. Другое дело, если б автор говорил, от какого события он считает (вроде Геджры или «сотворения мира» или «Рождества Христова»), тогда это еще имело бы смысл.

Почему он не отмечает, что в то время были на всем побережье Армении Венецианские колонии, возникшие в связи с крестовыми походами того времени, которые имели не только завоевательный и культуртрегерский, но и коммерческий характер?

Единственное место, допускающее у него математическую проверку, это сообщение, что Багдад, который он называет столицей Таджиков[199], был отнят у этих таджиков-мусульман предводителем татар Великим Гулавой, пощадившим в нем только христиан в 707 армянском году в первый день Великого поста в понедельник 20 Навасарда. Переведя это на юлианский счет по таблице, мы видим, что 20 число Навасарда 707 армянского года было 4 февраля 1258 года юлианского счета и что день недели тогда был действительно понедельник, и великий пост начинался в 1258 году 4 февраля (пасха была 24 марта).

Вторая математическая проверка дает указание на комету. Она находится в самом конце книги.

«В 714 году (1265-1266), — говорит нам Гандзакский Киракос, — показалось явление на небе: на северной стороне видели звезду по направлению к юго-востоку. От нее шли длинные лучи наподобие столбов. Сама звезда была невелика и быстро двигалась в продолжение месяца, но не так, как обыкновенные кометы, которые по временам являются и идут с запада на север (неправда: они идут по всяким направлениям). Она испускала длинные лучи, которые со дня на день увеличивались и, наконец, исчезли. Тут вскоре скончался (благочестивый татарский царь) Гулаву, а за ним и жена его (благочестивая княгиня) Дохуа (Duchess). Место его занял сын его, Апага, в 714 (1265) году он женился на дочери греческого царя, княжне Деспине, которая прибыла с большим великолепием, в сопровождении патриарха антиохийского и епископов Тер-Сергиса из Евенга и доктора богословия Бенера. Они, — догадывается какой-то позднейший редактор, позабывший о христианстве Гулаву, — сначала окрестили Апага, после уже женили его на этой девице.

Пересматривая хронику комет в VI томе „Христа“, мы видим, что дело тут идет о комете, бывшей за два года до показанного здесь времени.

„26 июля 1264 года, — говорится в летописи Ше-Ке, — явилась комета в области Рака и в области Гидры. Ее видели вечером на северо-западе, и свет ее освещал небо. Она простиралась на 100 локтей в длину, и прошла через Большую Медведицу. Утром она была видима на северо-востоке в продолжение 40 дней“.

Нет сомнения, что и у Киракоса дело идет о ней: других комет не было между 1240 и 1277 годами. Но только каким же образом автор ошибся бы на два года, если, — как выходит по его словам, — он был очевидцем этой кометы? Наоборот, тут ясно, что он жил значительно позже описываемых им событий, так как спутал год, да и вообще излагает факты тенденциозно, подводя их под заранее составленную схему, и часто наивно.

Действительно, мы уже видели (в начале этой главы), как „татары“, по его словам, представлялись христианами, будто бы избивали христиан, а здесь автор не желал признать татарского царя христианином от рождения, так, что „греки сначала окрестили Апага, а потом уже и повенчали с дочерью своего царя“.

А в дальнейшем у него проскальзывает еще целый ряд указаний на христианское происхождение татар с тенденциозным перенесением их родины в Монголию, хотя и самое имя монгол, по своему основному смыслу, значит по-арабски и монгольски не нация, а лоб и передовой отряд, и в таком смысле, как говорит Патканов, это слово употребляется у всех писателей „монгольского периода“, и в том числе и у армянских писателей[200].

Все эти обстоятельства, а также и цитированное выше мною письмо грузинской царицы Русоданы к папе Григорию с жалобой на „самозванных крестоносцев“ и с предложением участвовать вместе с ним против них в крестовом походе, очень напоминают мне крестьян-ходоков, приходивших из отдаленных провинций России к царю жаловаться на притеснения чиновников, особенно в пору сбора податей после уничтожения крепостного права.

„Царь,— ходила молва, которую усердно поддерживало сельское духовенство, — очень добрый и очень любит крестьян, но он далеко и потому не знает о ваших делах“.

А крестьяне делали из этого свой вывод: надо, значит, осведомлять царя (совсем как сделала царица Русодана перед папой!).

И вот, один за другим, с котомками за спиною —тогда еще не было железных дорог — шли тайные уполномоченные крестьяне к царю в Петербург, неся ему жалобы своих односельчан на его чиновников. Они становились перед царским дворцом в ожидании его выхода, чтоб броситься перед ним на колени и исполнить поручение. Но их, конечно, схватывали охранители царской особы и, прочитав жалобу на действия властей, вполне соответсвовавшие царским директивам, посылали ходока в Сибирь, а в его деревню отправляли следователя найти зачинщиков. Тогда появляется новая вариация крестьянских догадок:

„Злые чиновники и помещики, — говорили они, — окружили доброго царя, обманывают его насчет положения крестьян и не допускают к нему никого, кто мог бы рассказать ему правду“. Начались то там, то тут местные крестьянские бунты, жестоко подавлявшиеся. Всед за тем явились и самозванцы, приходившие к крестьянам из отдаленных провинций с грамотами от имени царя, писанными золотыми буквами, призывающие их к избиению помещиков и чиновников, но это редко удавалось, благодаря тому, что слух о „золотой грамоте“ доходил до местных властей ранее, чем поднимались крестьяне.

И вот, эта же самая картина вырисовалась перед моими глазами, когда я впервые прочел армянские сообщения о „монголах“, приходивших притеснять народы, называя себя „носителями креста“. Но они, конечно, не были самозванцы, а истинные посланники римского папы. Невозможность выхода их из пустыни Гоби и последующего исчезновения уже отмечалась серьезными историками, но все они, показав такую невозможность, все же объявляли невозможное произошедшим.

Вот, например, хотя бы собственные слова Патканова в его предисловии ко второму выпуску „Истории монголов по армянским источникам“[201].

„Выйдя из глубины Монголии в начале XIII века они в короткое время, с неизвестною ни до, ни после быстротою, завоевали чуть ли не все государства Азии и Европы до Вислы, покрыв их развалинами и оросив кровью жителей. Не прошло и двух веков, и те же Монголы частью сделались рабами порабощенных ими народов, частью возвратились на родину и обратились в то же пастушеское состояние, из которого вывел их гений Чингиза“.

И вот, вместо того, чтоб сразу объявить басней такой извод монголов (т. е. по-арабски „передового отряда“) из пустыни Гоби, Патканов неожиданно делает такой вывод:

„Из сближения их кочевого военного дела с современным военным искусством пруссаков получаются весьма интересные результаты поразительного во многом между собой сходства, причем поклоннику грубой силы невольно придется благоговейно преклониться пред гением варвара XIII века“.

Но это сближение Чингис-хана с Бисмарком не является ли лучшим опровержением восточного извода тартаров?

Вместо того, чтоб „благоговейно преклоняться перед гением“ Чингис-Хана, — отвечу я узбекскому автору, — не лучше ли, оставив в стороне благоговейное преклонение, как чувство, ослепляющее человека, воспользоваться его же собственным удачным сближением воинственности былых монголов с воинственностью позднейших германцев и сделать вывод, что „монгольское нашествие“ было ничто иное, как Дейтшский (т. е. Тевтонский) орден германцев?

Задавшись простым вопросом о физической невозможности чего-либо сообщаемого нам, мы прежде всего должны не благоговеть и почтительно преклоняться пред рассказчиками, а усвоить себе такое основное положение: никакой кочевой народ не способен к массивным коллективным выступлениям, за исключением единственного случая: внезапной космической катастрофы, встряхнувшей и опустошившей всю страну, да и то лишь в том случае, если целая масса ее кочевого населения успели спастись. Но и тогда это человеческое наводнение только опустошило бы соседние страны (и не стало бы в них господствующим классом населения) вследствие своей малокультурности и неспособности к какой-либо государственности.

Представьте себе кочевую семью: не такую, которая существует ещё и сейчас и которая только на сезон выходит на кочевье, а затем возвращается в оседлое жилище, а первоначальную: сегодня она — здесь, а завтра — там. Как соберешь с нее налог для содержания общего властелина и его двора и войска? Ищи ветра в поле! Большими отрядами кочевники собираться не могут по тем же причинам, как и рогатый скот. Они быстро все съедят кругом и для собственного удобства должны будут разойтись в разные стороны по отдельным родам, никак не превышающим несколько сот человек. Чем меньше кочевой отряд, тем независимее он от общего коллектива, и увеличивать этот коллектив свыше того, сколько нужно для собственных удобств и для защиты от зверей, никому не придет в голову. Суеверное чувство может, конечно, заставить и целую страну кочевников иметь какое-либо место общего пилигримства, обыкновенно связанное с действующим вулканом или с местом метеоритной катастрофы, и нести туда посильные дары для служителей проявляющегося там грозного бога. Это может повести к образованию там крупного и культурного поселка с возглавляющим его верховным священником вроде Далай-ламы в Тибете, но такой священник никогда не бросит своего спокойного алтаря для того, чтобы обратиться в полководца и вести войска в чужие страны. Да и принудит ли он одними уговорами идти за собою распыленное по степям и расплывчатое по природе своей кочевое население.

Кроме того, для отряда завоевателей необходимо каждый день есть и пить. А как это сделаешь в степях?

Принужденные останавливаться на таком щекотливом вопросе, сторонники воображаемых ими былых приходов степных завоевателей (теперь таких нет!) прибегают к жалкой уловке, говоря: питались собственными лошадьми, убивали одну за другой. Ну, а как же они их пополняли во время своих массовых набегов? Убивать своих лошадей было для них то же самое, как убивать самих себя, потому что всякий, оставшийся без лошади, уже не мог следовать за остальным конным войском и был обречен на гибель.

Нет ни малейшего сомнения, что в старое время все идущие на завоевания войска питались исключительно путем грабежа местного населения. Мне вспоминается рассказ моего друга по революционной деятельности семидесятых годов Сергея Кравчинского. В начале 1875 года в Боснии и Герцеговине вспыхнуло восстание против турок, и радикально настроенная русская учащаяся молодежь хлынула туда помогать „братушкам“, и в том числе Кравчинский. Я не попал в эту волну, потому что как раз перед этим был арестован. Через год меня освободили, и я высказал Кравчинскому свое огорчение, что не удалось принять участие в этом восстании вместе с ним.

— А я очень рад, что тебя там не было, — отвечает он мне. — Это было ужасно, совсем не то, что представлялось в воображении. Я пошел в отряд к одному из самых известных черногорских предводителей, и мы сейчас же ушли в горы подстерегать турецкие войска. Но они не подходили, а нам нечего было есть. Мы спустились в ближайшую деревушку, а жители, когда мы им сказали, что мы повстанцы и просим, чтоб нас накормили, заговорили разом, что у них ничего нет. Однако, в это время пастухи пригнали в деревню стадо баранов, к ним побежал кто-то, и после нескольких его слов пастухи погнали стадо обратно. Наши черногорцы бросились за убегающим стадом, а все население деревни побежало за ними. Черногорцы схватили одного барана за рога, а подбежавшая женщина схватили его за хвост, с плачем крича: „Отдайте! это мой баран!“ Поднялись крики, плач женщин, драка, и только тогда, когда черногорцы вынули пистолеты и кинжалы, население отхлынуло, и нам удалось оттащить в горы нескольких баранов и накормить изголодавшихся товарищей. Через две недели такой жизни я не мог более выносить ее и, воспользовавшись необходимостью передать в Сараево письмо от нашего отряда, ушел и больше не возвращался.

Таково же было, несомненно, и положение крестоносных „освободителей Армении от мусульманского ига“. С этой точки зрения становится понятно и то, почему и православные греки, которые в первые крестовые походы были соратниками западных рыцарей, стали их врагами во время IV крестового похода, а борьба папистов началась уже и с ними и окончилась изгнанием православных правителей из Царь-Града и основанием на Балканском полуострове Латинской империи.

Очевидно, и армяне этого же периода после некоторого времени сожительства с крестоносцами, питавшимися на их же счет, пришли наконец к заключению, что их прислал не наместник Христа — добрый римский папа, а сам черт. Армянские сказания об этом именно и важны для нас тем, что они сохранили еще много следов христианского происхождения „адских людей (тартаров)“, и потому очень ценны для настоящего исследования.

Вот некоторые относящиеся к этому предмету места из „Всеобщей истории“ Вардана, умершего, — говорят нам, — еще в 1271 году[202], вскоре после изгнания крестоносцев из Царь-града.

„В 700 (т.е. в 1251) году великим папой римским (Иннокентием IV) был возбужден вопрос о „святом духе“. Он написал ко всем народам и предлагал им исповедать исхождение „Святого Духа“ от отца и от сына. На это не согласились сирийцы, греки, грузины и армяне. Эти последние, исследовав исповедание святых отцов через посредство близкого богу доктора богословия Вана-кана, нашли учение своей церкви тождественным с учением знаменитых славянских мужей — Афанасия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского, Григория Просвятителя и других святых (т. е. присоединились к восточной церкви).

Старшая жена (великого „татарского“ царя Гулагу) была тоже христианка по учению Сирийцев, т. е. Несториан. Хотя она и не знала тонкостей их учения, но, подобно самому Гулагу, нелицемерно любила и ласкала всех христиан и просила у них молитв. За нею и ее мужем возили повсюду походную церковь в виде палатки из холста, священники и дьяконы служили им обедню при звуке колоколов и пения; у них были и школы, в которых преподавали детям учение христианской церкви. Там же находили приют духовные лица разных христианских стран, пришедшие просить о мире, и удовлетворенные возвращались домой с подарками.

В 705 (1256) году умер Вату (Батый), великий властелин Севера, а сын его Сартак был отравлен своими братьями из зависти, потому что по велению Мангу-хана (т. е. великого Священника) к нему перешли все владения отца его, даже с прибавлением. Смерь Сартака сильно опечалила христиан, ибо он был совершенным христианином и часто был спасителем многих, обращая в христианскую веру людей своего народа и чужих.

В 707 (1258) году храбрый Гулагу взял у персов-мусульман Багдад на реке Тигре и собственноручно умертвил там мусульманского Халифа Муста-сара, а христиане, жившие в Багдаде, не понесли вреда.

В 1708 (1259) году Гулагу отправился в Месопотамию и овладел всеми ее городами и областями, как о том подробно рассказано у историков Киракоса и Бани-кана. К нему пришел армянский патриарх-католикус, благословил его и был им обласкан. Во все время похода неотлучно находился при нем и наш армянский царь Гетум, освобождая христиан как духовных, так и мирян. Да воздаст ему господь сторицею, отпущением грехов и долголетием жизни ему и детям его, как он того пожелает!

В том же (1260) году было истреблено „татарское“ войско, оставленное великим Гулагу для охраны Шамской страны, под начальством Кит-буги, исповедывавшего тоже христианскую веру. Султан египетский напал на него у подошвы Фанорской горы и, пользуясь малочисленностью его отряда, разбил войско его наголову. Часть их была отведена в плен, а другая искала спасения в бегстве и явилась к армянскому царю, который оказал им большое человеколюбие. Снабженные одеждой, конями и продовольствием (как тартары, так и христиане, одинаково ему благодарные), — вставляет какой-то последующий копиист, не желавший считать тартаров Христинами — воротились к своему государю. С тех пор имя Христово прославилось в лице Гетума между своими и чужими“.

И тут, на 1261 году, когда рухнула Латинская империя на Балканском полуострове и греки снова завладели Царь-Градом, кончается историческое повествование Вардана и прибавляется романтический рассказ о том, как он сам будто бы ездил на свидание к Великому Гулагу и вел с ним буквально воспроизведенные им в своем повествовании или, вернее, целиком сочиненые умные разговоры.

„Я призвал тебя, — закончил их Гулагу, — чтоб ты меня увидел и узнал и чтоб от всего сердца молился за меня.

Затем они пили (запрещенное мусульманам) вино, а братия (т. е. монахи) пропели церковный гимн и то же самое сделали приехавшие туда грузины, сирийцы и греки“[203].

Окончив это фантастическое место, где без помощи стенографии воспроизведен буквально длинный разговор (который я выпускаю), автор сообщает еще новую романтическую подробность и о самой своей рукописи.

„В эти дни (ок. 1265 году) рукопись моя вместе с моими служителями попала в руки разбойников за мои грехи. Люди мои, впрочем, освободились тот час же, а книга через полтора года была отвезена разбойниками в Тифлис на продажу и куплена в доме Мелера, одного из наших братьев. За эту милость, слава господу во всех его святых творениях, а покупателю ее просим милости у Христа“.

Насколько вероятны такие приключения рукописи, попавшей в руки безграмотных разбойников, привезенной ими в Тифлис и вернувшейся к автору в том же году, я представляю судить читателю, а у меня составилось такое впечатление: вся историческая часть „Истории Вардана“ представляет собой начало какой-то исторической книги, доведенной до более позднего времени, но оборванной на времени Вардана с прибавлением к ней его воображаемого разговора с Гулагу.

Перехожу теперь к характеристике татар в „Истории Монголов“ инока Магакия.

Я говорил уже, что сведения об этой рукописи были получены лишь в 1847 году, когда с нее была списана копия, хранящаяся в Азиатском музее нашей Академии наук. Магакий считается жившим уже позднее Вардана, так как упоминает о его смерти.

„Никаких биографических сведений о Магакий, — говорит Патканов в предисловии к этой книге[204], — мы не имеем. Знаем только из его рукописи, что он был иноком какого-то монастыря. Из некоторых мест текста можно заключить, что он получил свое образование под руководством Вана-хана, но если он и учился у Вана-хана, то судя по слогу его книги, учился плохо. Известно, что у армян с самого начала их литературы и до XVIII века включительно письменным языком считался один только, так называемый „древнелитературный“, „грабар“, а у Магакия мы встречаем любопытный образчик речи, подходящей очень близко к народному говору настоящего времени“.

Многие его формы, указываемые у Патканова[205], чужды древнелитературному языку и встречаются только в современных нам наречиях. У него есть слова и выражения совсем недопущенные в армянский литературный язык, но услышанные теперь в разных говорах армян.

„Знатоку одного лишь древне-литературного армянского языка, — продолжает Патканов, — в книге Магакия будет понятен только общий смысл, а не частности и оттенки выражений. Его даже нельзя вполне понять при знании одного древне-литературного языка. Необходимо изучение разнообразных современных наречий вместе с массою чужих слов, постепенно наводнивших армянский язык и получивших в нем право гражданства. Поэтому для иностранца, даже хорошо знакомого с литературным армянским языком, текст Магакия представляет трудно одолимые затруднения“.

Казалось бы, уже одних этих фактов достаточно, чтоб усомниться в древности такой книги, но Патканов ограничивается лишь отметкой, что Магакий „плохо учился у Вана-хана“, и будто бы книга его доказывает вовсе не современность ее нам, а то, „как удивительно мало изменился народный язык в Армении за последние 700 лет!“

Посмотрим теперь и на ее содержание[206].

„От Исава, сына Исаакова, произошли Исавиты, т. е. Скифы, черные, дикие, безобразные. От них родились Борсмиджи (?) и Лезгины, обитающие в ущельях и в засадах и производящие много злодейства. Говорят, что Идумеяне, т. е. франки, тоже от него происходят. Из смеси трех родов: Агари, Кетуры и Исава, под влиянием зла возник безобразный народ Татары, что означает: острый и легкий(?).

От самих Татар[207] мы слышали, что они из своей туркестанской родины перешли в какую-то восточную страну, где они жили долгое время в степях, предаваясь разбою, но были очень бедны. Когда они были изнурены этой жалкой и бедственной жизнью, их осенил внезапно свет разума: они призвали себе на помощь бога творца неба и земли и дали ему великий обет — пребывать вечно в исполнении его повелений (т. е. дали орденское обязательство крестоносцев). Тогда, по велению бога, явился им ангел в виде златокрылого орла и, говоря на их языке, призвал к себе их начальника, которого звали Чангыз (Konigus?). Этот последний пошел и остановился перед ангело-орлом на расстоянии брошенной стрелы, и орел сообщил ему на их языке все повеления божьи.

Вот эти божественные законы, которые он им предписал и которые они на своем языке называют „ясак“: любить друг друга; не прелюбодействоать; не лжесвидетельствовать; не предавать; почитать старых и нищих (мы видим тут почти все евангельские заповеди), и если найдется между ними кто-либо, нарушающий эти заповеди, таковых предавать смерти.

Дав эти наставления, ангел назвал начальника „кааном“[208], и он с тех пор стал называться Чангыз-Каан (Konigus-chan). И повелел ему ангел господствовать над многими областями и странами и множиться до безмерного числа. Так и случилось.

Когда этот безобразный и зверонравный народ узнал о том, что господь повелел ему властвовать на земле, то, собрав войско, пошел на персов и взял у них один город (1-й крестовый поход). Но персы, собрав силы, взяли этот город назад и отняли у них еще и их собственный. Тогда „Татары“, сделав воззвание по всем местам, где жили их племена (ср. воззвания римских пап при организации крестовых походов), бросились на персов, победили их и овладели их городом и всем имуществом.

Эти первые татары[209], которые появились в Верхней стране, не походили на людей, вид их был ужаснее всего, что можно выразить. Головы их были громадны как у буйволов; глаза узкие как у цыплят; нос короткий как у кошки; скулы выдающиеся как у собаки; поясница тонкая как у муравья; ноги короткие как у свиньи. Бороды у них вовсе не было (как у католических патеров и рыцарей). При львиной силе они имели голос более пронзительный, чем у орла, и появлялись там, где их вовсе не ожидали. Женщины их носили остроконечные шапки[210], покрытые парчевою вуалью (совсем как французские того времени), намазывали лицо румянами и белилами. Они рожали детей, как ехидны, и кормили их, как волчицы. Смертность у них была едва заметна, потому что они жили до 300 лет (!) и хлеба не употребляли в пищу. Таковы были те татары, которые впервые появились в верхней стране“.

Мне кажется, читатель, что одного этого описания достаточно для того, чтоб отнести автора (инока Магакия) к такому времени, когда ясные воспоминания о татарах, впервые напавших на Грузию и Армению в разгар крестовых походов, уже исчезли в населении и деформировались в чудовищные образы. Но тем более интересны для нас некоторые пережитки прежней реальности, заключавшиеся в том, что завоеватели брились и что дамы их носили высокие головные уборы. Да и самое описание их кавалеров с головами как у буйволов, с глазами узкими как у цыплят, с носами как у кошки, ногами как у свиньи, и талиями как у муравья, — есть только явное карикатурное изображение рыцаря крестовых походов в полном вооружении. К таким же остаткам прежней реальности я отношу и три астрономические явления, описываемые „иноком Магакием“.

„Три военачальника татар, — говорит он, — вторглись в Агванию и Грузию и завоевали множество городов и крепостей. Первого звали Чорман, второго Бональ и третьего Муляр[211].

Тогда же появилась комета, держалась несколько дней и исчезла[212]. И в те же дни случилось солнечное затмение, продолжавшееся от 6 часов дня до 9 часов“.

Вардан относит это нашествие татар к 1225 году, но перед ним не было никакого нашествия комет. Ближайшая была комета 1222 года, видневшаяся с сентября по ноябрь в Весах и Скорпионе. А что касается до солнечного затмения „в те самые дни“, то такого не было ни в 1225, ни в 1222 году. За все время из солнечных затмений были видны только утреннее 13 мая 1221 года, да и утреннее же 28 декабря 1228 года. Не более точно описывается и вторая комета, упоминаемая „иноком“ Магакием.

„В те дни (т. е. перед смертью христианско-татарского благочестивого хана Гулагу)[213], — говорит он, — появилась полосатая звезда. Она показалась впервые утром в субботу, в праздник киота. Хвост и лучи ее увеличивались со дня на день. Сначала она появлялась по утрам, а через несколько дней в полдень (?), и таким образом ежедневно замедляя свой восход, она стала показываться вечером в 11 часов. Лучи ее с востока доходили до середины нашей земли и до того размножились, что привели в ужас всех жителей, никто из них не видывал на земле ничего подобного. Увеличивая свои лучи в длину и ширину, звезда осталась в таком виде до начала зимних месяцев, а после того тем же путем постепенно стала уменьшаться в объеме так, что мало по малу свет ее лучей стал слабеть, и она перестала показываться.

Хан Гулагу тотчас понял, что появление звезды касалось его, и потому он пал ниц перед господом и поклонился ему. Страх его увеличился, когда свет лучей звезды стал ослабевать. Весь мир заметил, что лучи звезды удлинились настолько, насколько простирались владения Гулагу. Достигнув этого предела, они стали ослабевать. Гулагу прожил после того только год и исчез с лица земли, оставив 30 сыновей. В том же году скончалась добродетельная его дама Тавус, и смерть их причинила великую скорбь всем христианам“.

По Киракосу, Гулагу умер в 1265 году, а в июле 1264 года действительно появилась огромная, простираясь на сто локтей, комета в Гидре. Ее видели сначала вечером на северо-западе, она прошла через Большую Медведицу и после этого была видна на востоке в продолжение 40 дней[214].

Но только каким же образом у „инока“ дан ее обратный ход по небу? Вместо первых ее появлений вечером он указывает их утром, а вместо последних появлений утром дает вечернее. Чем объяснить такое противоречие?

Мне кажется, тем же, чем и описание ужасной внешности татар. Он, очевидно, пользовался и Варданом, и Киракосом и, может быть, европейскими сведениями, но по неопытности в астрономии перепутал утро с вечером, так как этой кометы никогда не наблюдал. Да и вообще вся его книга полна противоречий. В своих общих рассуждениях он объявляет татар гонителями христиан, а в приводимых фактах описывает их защитниками тех же христиан от магометан. С нашей точки зрения, это объясняется тем, что западно-европейские папские крестоносцы действительно преследовали греческое духовенство наравне с магометанами и покровительствовали насаждаемому вместо него римскому духовенству. Ведь это же самое делали они и на Балканском полуострове, и в Азии и нападали на православных даже с помощью примкнувших к унии армян и грузин[215].

„Великие и независимы грузинские князья, — говорит „инок“, — кто волей, кто неволей, сделались их данниками, и каждый с известным числом всадников, смотря по состоянию, вступал к ним в военное обязательство. С их-то (христианскою) помощью татары брали непокоренные города и крепости, разоряли, пленяли и беспощадно умертвляли мужчин и женщин, священников и монахов, уводили в рабство диаконов, без страха грабили христианские церкви и превосходные мощи святых мучеников; кресты же и святые книги бросали прочь, как нечто негодное, сняв с них дорогие украшения.

Как мне описать горе и бедствия этого времени? О чем говорить? О насильственном ли разлучении отцов и матерей с детьми; о потере ли имущества; о сожжении ли огнем прекрасных дворцов; об умерщвлении ли детей в объятиях матерей и уведении в плен босыми и нагими нежновоспитанных юношей и девиц?... Горе мне преходящему! Мне кажется, что все это свершилось за грехи мои!“

Здесь уже явная заведомая подделка под очевидца! Ведь и по фантастическому описанию затмений и комет, и по чудовищному изображению татар с головами как у буйволов, с глазами как у цыплят, скулами как у собак, и талиями как у муравьев, ясно, что он их никогда не видал. Причем же тут „мои грехи“?

„В это бедственное время, — продолжает инок Магакий, — блистал, как солнце на восточной земле, святой учитель наш Вана-кан, прозванный вторым Востоком, исполненный света и познания всеведущего святого духа. Не жалея трудов и забот, он безвозмездно раздавал духовную пищу, слово духовного учения, походя на небесного учителя Христа кротостью, смирением, молчанием, великодушием. Точно также и достойные ученики его: Вардан, Киракос, Аравел и Овсеп, разделив между собою крестообразно восточную страну, просвятили ее животворящим учением святого духа (т. е. проповедуя нахождение святого духа не только от бога-отца, но и от бога-сына?), внося всюду крестный жезл господний, следуя во всем славному учителю своему и исполняя повеление господа: „даром получили вы, даром и отдайте!“ Да дарует Христос-бог им жизнь во славу церкви своей на долгие времена! Аминь!“

Но это возможно согласовать с предшествующими строками о гонениях только допущением, что Вардан и его три сотрудника, как и татары, были папистами. Только так же можно объяснить и следующее за этим сообщение.

„В 688 году армянского счисления (1289 год) Багу-нуин, татарский представитель, собрал войско и с бесчисленным множеством пошел на город Карин (Эрзерум[216]). Через два месяца осады он взял его, беспощадно ограбил и разрушил этот богатый и прекрасный город. Татары обезлюдили монастыри и дивные церкви, уводя жителей в плен и разорив их. Князья армянские и грузинские в это время приобрели (как их союзники) множество богослужебных книг, жития святых апостолов, пророков, деяния и писанные золотом евангелия, украшенные бесподобною роскошью, во славу и благолепие детей Нового Сиона, и увезли их в восточную страну, где наполнил ими свои (папистские) монастыри. Через год народ стрелков снова стал собирать войска, к которым присоединились также князья армянские и грузинские. С несметными силами они пошли на Румскую страну (на Турцию?) под предводительством Бачу-нуина, имевшего удачу в боях и постоянно поражавшего своих противников. Причиною этих побед были те же грузинские и армянские князья, которые, образуя передовые отряды, с сильным натиском бросались на неприятеля, и уже за ними татары пускали в дело свои луки и стрелы. Как только они вошли в Румскую землю, выступил против них султан Чиат-адан со 160000 человек.

При наступлении вечера бой стих, и оба войска расположились лагерем друг против друга, среди долин между Кари-яом-Эрзерумом и Езенгой. На рассвете следующего дня татарские войска с армянскими и грузинскими дружинами снова собрались, чтоб напасть на силы мусульманского султана. Пустив лошадей во весь опор, они ринулись на лагерь, но не нашли в нем ничего кроме палаток, наполненных большим количеством продовольствия. У дверей палатки султана привязаны были дикие звери: тигр, лев, леопард. Что же касается самого султана, то он бежал ночью со всем своим войском.

Заметив его отсутствие, татары оставили для охраны палаток небольшой отряд, и, подозревая военную хитрость, со всеми силами бросились вслед за султаном, но никого не могли настигнуть, так как те успели уже укрыться в укреплениях своей страны. На другой день все с бодростью выступили в поход на завоевание румских (турецких) владений; взяли Езенгу, куда назначили своего шахана, взяли Кесарию, взяли Иконию и всю страну с ее великими селами и монастырями; пошли на Севастию, овладели ее посредством орудий, но не умертвили людей, а ограничились тем, что отняли их имущества, переписали всех жителей и наложили на них подати по своему обыкновению“[217].

Но ведь это же, читатель, был настоящий крестовый поход татар, армян и грузин, и как раз в разгар четвертого крестового похода!

И вот еще характеристическая черта для усердного покровителя христиан татарского хана Гулагу:

„Он был сведущ, справедлив, умерщвлял только злых и врагов своих, а к добрым и благочестивым был милостив. Христиан он любил более других народов. В насмешку над магометанами, считающими свинью за нечистое животное, он отправил во все мусульманские города до 2000 свиней, приказав назначить им пастухов из магометан и мыть их каждую субботу (т. е. в день еврейского отдыха) мылом и кроме травы кормить миндалем и финиками. Сверх того он приказал казнить всякого таджика (перса), без различия состояния, если тот отказывался есть свинину. Вот такое уважение он оказывал магометанам! Так поступал Гулагу, желая сделать удовольствие армянским и грузинским князьям, которых он очень любил за их постоянную храбрость в битвах. Он называл их своими богатырями, а молодых и прекрасных детей их назначал в свою охранную стражу с правом носить лук и мечи. Они назывались Каситой, т. е. гвардией.

После того Гулагу начал восстанавливать разрушенные им места, т.е. вернее устраивать поселки, где их не было[218]. Для этой цели он приказал выставить рабочих из каждого населенного места, из малого по одному, из большого по два и по три человека и отправил их обстраивать разрушенные местности, в которых жители освобождались от всех податей, но обязывались поставлять хлеб и похлебку для путешествующих татар.

После того он приказал собрать по два человека из каждого десятка своих войск[219] и под предводительством Кит-буги отправил их на Алеппо и Дамаск (которые были тогда в руках магометан). Взяв Алеппо, татары беспощадно умертвили (магометанских) жителей города, часть их увели в неволю и набрали при этом много добычи. Сам Гулагу тайно следовал за войском. Узнав о взятии Алеппо, жители Дамаска сдали город и городские ключи лично Гулагу. В то время город Ерусалим и святой гроб со времен султана Саладина находились во власти мусульман. Узнав о том, Гулагу пошел и на Иерусалим, взял его и, войдя в храм святого Воскресенья, поклонился святому гробу и возвратился в восточную страну.

Между тем татарский предводитель Кит-бугу, не принявший предосторожностей, зашел в неприятельскую землю на 10 дней пути ниже Иерусалима. Узнав о том, поганые и нечестивые египтяне с большими силами напали на его татар, частью истребили их, частью обратили в бегство, многих взяли в плен и вслед за тем отняли Иерусалим, Алеппо, Дамаск. Все это было совершено с помощью франкских рыцарей, которые в то время еще (??) не заключили союза с татарами. Так это случилось!“

И это вполне соответствует сообщениям западно-европейских историков. Вот хотя бы у Лавис-Рамбо (т. III, с. 882) читаем: „генерал, командовавший монгольской армией Най-ман Кит-бука, был христианин“ и, несмотря на это, тамплиеры и госпиталисты выступили против „монголов“ и убили их посольство» (Куглер. «История Крестовых походов», с. 404). Выходит, что «монголами» назывались тевтонские рыцари, враждовавшие как сторонники германской империи с тамплиерами как сторонниками папы, соответственно гибелинам и гвельфам.

Перейдем теперь к характеристике татар и в другой армянской книге, в «Истории Стефана Орбелиана, сюнийского митрополита»[220].

«Возбудил господь на Востоке (?), — говорит он, — в стране Чин и Мачин, за пределами Хадастана народ Стрелков, т.е. Мугалов[221], называемых простолюдинами татарами, народ без бога и религии, но соблюдавший естественные законы; ненавидевший грязные пороки и все гнусные деяния, благомыслящий друг к другу, усердный и покорный властителю своему; справедливый в своих суждениях и делах; нравом нищий и жадный к приобретению и потому грабивший и притеснявший другие народы; наружности красивой, но с лицом безволосым, как у женщин (очевидно потому, что рыцари и католические монахи брились); знакомый с христианской верой и ласкавший христиан, искусный в метании стрел и изобретательный в делах, касавшихся войны. Но скоро, — поправляет автора переписчик, перемещая в начало то, что было уже в самом конце, — мугалы оставили свои родные нравы и покинули обычаи отцов. Они приняли учение Магомета, вследствие чего научились всем мерзостям и порокам и стали вести развратную жизнь.

Они разделились на три армии:

Первая направилась на северо-восток, в страну хазаров (венгерцев), сутагов (?), русских, черкесов (т. е. черкасских казаков на Дону) и болгар и забрала земли до пределов Алеманов (германцев) и Унгаров, т.е. франков (пояснение автора). Во главе этой армии стоял Бату-хан.

Другая армия, под предводительством Огота(Гата?)-хана, пошла по направлению Индии и покорила большую часть ее. Татары этого отряда подчинили себе Уйгуров, Угузов, Хоразмийцев, Далемиков, взяли Алмалех, Бешбалех и все земли, находившиеся в тех странах.

Наконец, третья армия, приняв направление посреди них, перешла великую реку Джаган, которую они на своем языке называют Аму-Моран (Аму-Дарья?). Войска этого отряда, подобно бурному вихрю, вторглись в нашу страну, подчинили себе в короткое время всю вселенную, попрали и опустошили все царства; взяли Хоросан и разрушили многолюдные города: Балх, Хра, Мавр, Нашавур, Туе и Дамган; завоевали Хужи-стан, Лори-стан, Персию, Курди-стан, Араби-стан, взяли Диарбек в Ассирии, Шустер, Кирман, Багдад, Басру до города Ормуза на Индийском море; покорили Азербайджан, Аран (Иран), Армению, Грузию и часть Румских (Малоазийских) владений до Анкары и Гангра (д.б. Кянкари), Смирну Ефесскую, Киликию до Океана и Транквеонт у Понтийского моря; овладели Шамом (Сирией), взяли Ургу, Харан и все пространства до Гама и Гамса.

Прежде других вторгилсь в нашу страну Чарма-ган, Чага-тай, Аслан, Асавур и Гата-хан и завладели ею в 685 (1236) году После их пришел Гулагу-хан[222], внук великого Чингис-хана, и покорил все, что ими еще не было завоевано. Он взял Багдад, где убил Халифа в 707 (1258) году, и взял Муфаргин в 708 (1259) году после годичной осады. Он проник до самого Иерусалима, взял Алеппо, (т.е. Верию), Дымышк, (т.е. Дамаск), Балбек, (т.е. Арег), великую Антиохию, которая сдалась добровольно, отнял Иерусалим у Египтян и повсюду выказывал подвиги личной храбрости. И так как очень любил христиан, то все верующие народы подчинялись ему добровольно и помогали ему в его предприятиях».

Мы видим, что тут описан первый Крестовый поход между 1096 и 1100 годами, но с опозданием хронологии на 160 лет, что могло легко произойти благодаря разнообразию тогдашних летоисчислений. Но далее хронология делается у автора более согласною с общепринятою у современных историков.

«Этот Гулагу, великий и благочестивый властитель, надежда и опора христиан, скончался в 713 (1264) году. В то же время почила и благословенная жена его, Дохуа (Duchess?), оба отравленные коварным Ходжа-Саибом. Знает бог, были ли в благочестии ниже Константина и матери его, Елены! Они царствовали 8 лет. Преемником его был сын его, Абака, муж кроткий, добрый, миролюбивый и расположенный к христианам. По 18-летнем царствовании, ознаменованном победами и благополучием, он умер в Гамиане в 731 (1282) году, отравленный кем-то».

Это было через 21 год после изгнания крестоносцев из Царь-Града греками, и вот мы читаем далее о результатах такой неудачи крестоносцев.

«После смерти Абака-хана в 731 (1282) году на ханский престол сел племянник его Такудар (Tangodor), который, назвав себя Ахматом, решился искоренить христианство и обратить всех в мусульманскую веру. Весною он с несметными силами выступил в Хорасан против Аргуна, сына Абака-хана, с целью умертвить этого христианского наследника престола. Он схватил его и привез с собой. Но христианский бог обратил к Аргуну сердца вельмож, которые в ту же ночь освободили его от оков и провозгласили царем, а Ахмата и приверженцев его предали мечу. Между сановниками Аргуна находился и царь грузинский, Деметра, которого полюбил Аргун и дал ему в управление всю Армению. Деметра радостно воротился на родину, в сопровождении грузинских и армянских дворян и князей. Когда он достиг Шарура, к нему навстречу вышел (татарский представитель) Тарсаидж и почтил его великими почестями и царскими подарками... Сделавшись ата-бегом Армении Тарсаидж до того был милостив и сострадателен ко всем, что в селе Нетик на реке Гураздан во имя его воздвигли крест.

Но вскоре епископы, жившие в Татеве, побужденные завистью, успели посеять много раздоров и этим нанесли церкви много вреда... Тер-Степакос, армянский митрополит, сам отправился к великому властителю Аргуну, показал ему письмо армянского каталикоса, т. е. патриарха, и объяснил все обстоятельства дела. Тот с большим почетом принял его и в знак своего расположения приказал, по их обыкновению, написать ему ярлык, в котором утвердил за ним власть над всеми церквами, церковными владениями и епископами, дал ему от своего двора проводника и отправил его восвояси (но только кто же, кроме папы или его примаса, мог это сделать?)».

«Гулагу, — продолжает автор в главе 69-й, — первый из народа стрелков (не иначе как крестоносцев!) процарствовал в нашей стране в течение 8 лет; после него старший сын его Апага — 18 лет; за ним Ах-мат, племянник Апага; а после него Аргун в течение 7 лет. Причиною его смерти была сильнолюбимая им наложница, которая отравила его в Муганской равнине, в день святого Феодора.

Военачальники и высшие сановники двора разделились на две партии: одни приглашали на престол Байто, родственника Аргуна, из Багдада; другие торопили приездом Кехату, брата Аргунова, бывшего в Румской стране (Малой Азии). Этот последний поспешил прибыть и занял ханский престол в 740 (1291) году. Он приказал приготовить диркемы и дакеканы из бумаги и снабдил их надписью и штемпелем, имея в виду вывести из употребления серебряные деньги, а вместо них ввести в торговлю бумажные. И это повеление было обнародовано во всех городах и со всею строгостью приведено в исполнение.

Однако на 5 году его царствования вспыхнул мятеж при его дворе. Заговорщики схватили Кегату и задушили, причем перебили и всех его приверженцев. Затем они отправились на встречу Байто и с большой радостью провозгласили его ханом и царем над всеми странами, в долине Срав».

Является вопрос: где же это место Срав, которое не могло быть ничтожным, если в нем провозглашали царей? Специалисты, стоя на восточнической точке зрения, нашли город Сераб в Азербайджане, между Арде-билем и Танризом[223]. Но ведь Сераб то же самое слово, что и серб, а потому законен вопрос: не служит ли название остатком прежних представлений, что татары, христианство которых так подчеркивается у армянских писателей, пришли из Сербии?

Вот, например, что говорит автор в 70 главе: «Вскоре после возвращения нашего из Киликии мы отправились к властителю Аргуну и представились ему. Хан Аргун принял нас с большим почетом и любовью, так говорит Стефан Орбелиан, митрополит Сюнийский, автор этой истории (т. е. автор говорит в третьем лице сам о себе!). Он новой грамотой подтвердил за нами наши светские и церковные владения ... и приказал нам участвовать в освобождении новой церкви, присланной ему римским папой. В это время находился при его дворе каталикос Нестор (едва ли такое имя было не у несториан) вместе с 12 епископами, и мы с их помощью освятили церковь. Сам Аргун собственноручно одевал нас в святительские облачения, покрой которых сам определил для каталикоса, для нас и для епископов. В то же время он с колоколом в руке обходил лагерь, звонил в него и благословлял всех (т.е. был посвящен в духовное звание). Вскоре после этого прибыл от того же папы епископ, окрестил младшего сына царя и назвал его Феодосием, татары же назвали его Харбанда (Служитель осла, перепутав так арабское слово Ходабенде — служитель бога). Он принял нас с таким же почетом, как и брат его, и новою грамотою подтвердил наши права. По воцарении Газана мы представились и ему, и он принял нас с еще большим почетом, чем его предшественники. Он вдвойне подтвердил ту же грамоту и приказал нам носить перед ним крест в наших странствованиях. При этом он пожаловал нам золотую плитку в 1 1/2 четверти, на которой начертаны были имена бога, хана и несколько других слов».

Но вот дошли мы, наконец, и до такого момента, когда отрезанным от Рима зачерноморским католикам, благодаря отнятию греками Царь-Града у крестоносцев в 1261 году и победоносному наступлению турков, ничего не оставалось сделать, как отречься от победоносного Ватиканского бога и признать бога турок или греков или, наконец, провозгласить независимость своей национальной церкви.

В связи с этим, мы читаем у того же Стефана Орбелиана[224]:

«Между тем с наступлением осени прибыл (принявший магометанство) Газан из Хоросана со всеми хорасанскими войсками, называемыми каравунас (караваны) и выступил против христианина Байто, требуя у него уступки отцовского престола. Во главе хоросанских войск находились великий и благодетельный Хутлу-шах, т. е. „благодатный царь“ и непобедимый в битвах, хитрый мусульманин Навруз, имя которого в переводе значит: Новый год. В то время все (т. е. внуки крестоносцев, смешавшиеся с местным населением и потерявшие связь с родиной) оставили уже свои родные верования и приняли мусульманскую веру.

Ненавистник христиан и враг церквей Навруз, подобно стремительному вихрю, шел во главе передового отряда, называемого Магла (мангла значит — передовое войско) и уничтожил войска, охранявшие пути сообщения. Весть о поражении правительственных войск возбудила во дворце страшное замешательство, вследствие чего великий тысячник Тачар перешел на сторону Навруза. Бодрость покинула всех сторонников Байто: они оставили его и бежали, бежал и сам неразумный Байто к Дукалу, который с войсками своими находился в то время в Нахичеванской долине, на берегу Аракса. Но Дукал при виде его испугался и потерял всю бодрость духа: полководцы его схватили Байто, отправили к Газану, а сами рассеялись в разные стороны.

Таким образом Хутлу-шах и Навруз, почти без войны и битв, овладели всеми странами и возвели Газана на престол отца его, Аргуна.

Ненавистник бога Навруз обнародовал повсеместное приказание разрушить церкви, ограбить христиан и подвергнуть обрезанию священников. Так было разрушено множество церквей, перебито много священников, истреблено множество христиан. Те, кто избег меча, лишились всего своего имущества. Женщины и дети были толпами уведены в неволю. Сильнейшие гонения происходили в Багдаде, Моссуле, Гама-дане, Тавризе, Мараге, в Румских странах и в Месопотамии. В наших пределах ограбили нахичеванские церкви, полонили и замучили многих священников, разбили врата святилищ, опрокинули алтари. Но главные военачальники не дозволили „татарам“ совсем разрушить церкви, опасаясь грузинских князей. Часть Армении, через которую протекает Араке, осталась благодаря богу, пощаженною. Они схватили жившего в Мараге сирийского католикоса, замучили его до смерти и отняли все его имущество. В монастыре, где находилась гробница святого апостола Фаддея, разрушили все здания, разграбили и уничтожили все до основания... Царь армянский Гетум, который отправился приветствовать Байто, прибыл туда во время гонений, живя в Марагской церкви, где в то время была резиденция сирийского католикоса, он неоднократно сам подвергался многим притеснениям. Но, несмотря на то, он успел добраться до Газан-хана и был им принят с большими почестями. Представившись хану, он довел до его сведения о всех притеснениях, которые терпят христиане. Газан прикинулся неповинным и свалил все на Навруза:

„Я ничего не знаю, все это сделал Навруз“, — сказал он и тотчас же приказал написать и разослать во все места грамоту, которая бы запрещала трогать христиан и их церкви и предписывала всем жить в мире и хранить веру, которую каждый имеет. С тех пор гонения несколько приостановились, и царь Гетум, взысканный почестями и отличием, мирно воротился в страну свою Киликию.

А Навруз, когда замыслы его были обнаружены, удалился в отдаленнейшие края Хорасана. Кутлу-шах с большими силами бросился его преследовать, и бог выдал ему в руки проклятого. Кутлу-шах истребил его с лица земли, причем князья наши, Липарит и Еачи, плевали ему в лицо и наносили жестокие оскорбления».

Этим я и закончу свои выписки из Стефана Орбелиани, Мы видим, что несмотря на примесь беллетристики на уже установившееся ложное представление о «монголах» как о пришельцах с востока, а не с запада (что, конечно, было сделано уже позднейшими переписчиками-корректорами), у него сохранились совершенно отчетливые следы «татрского» крестоностничества в период первого и четвертого крестового похода, вплоть до конца Латинской империи Балдуина в 1261 году, после чего, как я уже говорил, внуки крестоносцев, уже потерявшие, как всегда бывает с внуками переселенцев, язык своей отдаленной родины и всякую связь с нею и ассимилировавшиеся по костюму и мировоззрению с населением своей новой родины, перешли под влиянием своих новых властелинов к мусульманству или к примирившемуся теперь с мусульманами греческому и армянскому православию.

Вследствие этого утратилось в дальнейших поколениях и самое воспоминание об их крестоносном происхождении, которое современному мыслящему историку приходится восстанавливать по лингвистическим следам и по обрывкам истины в мифических сказаниях, виднеющимися то здесь, то там, как островки в затопленной наводнением местности.

Этим определяется и мое отношение к современным исследованиям А.Ю. Якубовского о «феодализме на Востоке». Вся разница между мною и им заключается лишь в том, что он не затрагивает установленного историками старой школы извода среднеазиатских феодалов из Пустыни Гоби, а я извожу их из центра тогдашнего феодализма — Западной Римско-Германской Империи.

Вот, например, резюме его доклада на сессии Академии Наук 21-25 марта 1935 года о восстании Тараби. Замените в нем крестоносцами слово «монголы», с которым у нас без всякого основания связывается представление о кочевниках пустыни Гоби, никогда не называющих себя так[225] и происходящего от греческого слова мегалы, т. е. великие, и вы получите следующее:

«В труде персидского историка Джувейни „История завоевания мира“ сохранился такой интересный рассказ.

„К 1221 году Средняя Азия была во власти монголов-завоевателей (т.е. великих завоевателей). Их ханы (т.е. их князья) смотрели на богатую страну как на источник больших доходов. Не имея на первых порах собственных сил для управления сложной административной системой, они сдали на откуп сборы феодальных повинностей от населения Средней Азии купеческо-ростовщическому дому Махмуд Ялавача... Тяжело было и положение ремесленников в городах, у которых монгольская власть (т. е. власть передовых крестоносных отрядов) безвозмездно изымала большую часть их продукции в виде вооружения и военного сообщения. В этой обстановке и родилось восстание Тараби в 1238 году.

По свидетельству Джувейни, среди крестьян и ремесленников широко велась пропаганда против порядков. Центром движения стала Бухара. В 1238 году Махмуд Тараби из селения Тараб двинулся со своими последователями в Бухару и устроил свою штаб-квартиру во дворце мелика (т. е. царя) Сенджари. Растерянность властей была настолько велика, что Махмуд беспрепятственно повел отсюда призыв к восстанию. У холма Абу-Хавса он устроил и военный лагерь, куда начали стекаться в огромном количестве крестьяне из соседних селений, вооруженные лопатами, косами, дубинами. Почти без боя была захвачена и Бухара. Махмуд Тараби насильственно собрал представителей высшего духовенства во главе с Садром и заставил провозгласить себя халифом. Очистив город от феодальной знати и высшего духовенства, он начал серьезно готовиться к борьбе с монгольскими (т. е. крестоносными) военачальниками и феодалами. А в Кермине образовался лагерь контрвосстания.

Первое сражение у Кермина дало победу Махмуду. Крестьяне соседних селений, по словам Джувейни, помогли добить остатки разбитого отряда. Однако, в этом сражении пал Махмуд Тараби и его главный сподвижник Махмуби. Власть над восстанием перешла к братьям Махмуда — Мухаммеду и Али. Прошло немного времени. Феодалы забили тревогу. Вызваны были из ряда городов и селений большие монгольские (т. е. крестоносные) силы. Во втором сражении, у самой Бухары, восставшие были разбиты. Победители начали расправу, не щадя ни города, ни селений. По словам Джувейни, погибло свыше 20 000 восставших.

Описанное движение выходило далеко за пределы простого протеста против злоупотреблений во взимании повинностей, оно обрушивалось и на самое существо феодальных порядков“.»

Так был резюмирован в «Известиях ВЦИК» 30 марта 1935 года доклад А. Ю. Якубовского, и вы сами видите, что разница у нас только в новом определении значения слова «монгол», и мне кажется, сам автор не может не согласиться, что при изводе татар из Европы, его феодализм на Востоке выходит много понятнее, чем при обычном его выводе из азиатских кочевьев.

Я не могу не остановиться здесь и на докладе А. А. Фреймана «Некоторые результаты расшифрования недавно найденных согдийских рукописей», сделанном на этой же сессии Академии Наук. Вот краткий реферат об этом докладе, как он дан тоже в «Известиях ВЦИК» 30 марта 1935 года.

«В изданном осенью 1934 года Академией Наук СССР Согдийском сборнике сообщено уже о тех приобретениях мирового значения, которые были сделаны осенью 1933 года экспедицией Академии наук в Таджикистане в 60 километрах к востоку от Пенджикента, у впадения речки Кум в Заравшан.

В развалинах здания на обрывистой горе Муг, на высоте 150 метров над Заравшаном, открыты памятники материальной культуры, монеты и рукописные документы на бумаге, коже и дереве, написанные на согдийском языке, относящиеся к первой четверти VIII века (едва ли так рано!). Как выяснилось, эти рукописи представляют собой остаток архива крупного согдийского феодала Дивастича, эпохи завоевания Средней Азии арабами (а не турками?). Из арабских источников известно, что Дивастич, первоначально дружественно относившийся к арабам, по невыясненным пока причинам разошелся с ними и двинулся во главе недовольным элементов на Педжикент в Фергану. По дороге туда в 722 году (какой эры?) он был застигнут арабами, разбит и взят в плен на речке Кум. Здесь, по-видимому, и был брошен его архив.

При первом же рассмотрении этих документов обратил на себя внимание титул, которым величал себя Дивастич, с которым обращались к нему его корреспонденты. В ряде этих документов ему присвоен титул „согдийский царь, господин Самарканда“ — буквально тот же титул, который носил его современник согдийский царь Гурек. Выяснению этого противоречия и были посвящены первые попытки расшифрования документов: трудно было допустить одновременно существование двух согдийских царей.

Среди писем, актов, деловых записей, расписок, из которых состоит этот архив, обратили на себя внимание документы, датированные годами Дивастича. Естественно было думать, что они могут выяснить роль его в арабо-согдийских отношениях и в частности выяснить его отношение к согдийским царям: Гуреку и его предшественнику Тархуну.

Некоторые арабские источники, а за ними и некоторые ученые считают слово „Тархун“ не собственным именем. Данные наших документов заставляют принять именно такую точку зрения, так как на этой основе только и возможно разрешение поставленного выше вопроса. В частности совпадение времени царствования Тархуна и Дивастича (704-710 годы[226]) и количество лет царствования (5-6 лет) легко объясняется, если признать, что Тархун и Дивастич — одно и то же лицо.

Титул „тархун“, по всей вероятности, не что иное, как „тарахан“ — слово турецкого происхождения, которым обозначали феодалов, зависимых или находящихся под покровительством турок. Согдийские цари не раз обращались за помощью к турецкому хакану против арабов, и поэтому наделение согдийского царя титулом „тархун“ не может вызвать удивления.

Наши датированные документы, в которых приводятся названия дней и месяцев, дают богатый материал для суждения о согдийском календаре. Этот календарь отличался всеми особенностями иранского солнечного календаря. Год делился на 12 месяцев, по 30 дней в каждом, причем каждый день месяца носил особое название, посвященное тому или иному иранскому божеству, лишь 8-й, 15-й и 23-й дни носили одно название. Названия согдийских месяцев сильно отличалось от персидских. В конце года прибавлялось 7 дней, недостающих до 365». Такое резюме доклада А. А. Фреймана.

Мы видим здесь, что отождествления двух разноименных лиц в одной персоне делается уже не одним мною. А в данном случае обращаю внимание только на одно интересное хронологическое совпадение. Если в 704-710 годы, в продолжение которых, как здесь говорится, царствовали и Тархун и Дивастич, мы будем считать по армянской эре, то в переводе на наш счет они дадут 1255-1261 годы, из которых последний есть год изгнания крестоносцев из Царь-Града греками и контрнаступления турок. Только тогда становится уместен и титул «тархан», слово турецкого происхождения, которым обозначали феодалов, зависимых или находящихся под покровительством турок...

Но здесь я уже уклонился от основного предмета настоящей главы: от изложения татарского нашествия по армянским источникам. Читатель видит сам, что все они рисуют «татар» сначала пришлыми боевыми защитниками христиан от надвигающихся на переднюю Азию исламитов, носителями креста, т. е. крестоносцами, и даже получающими из Рима полномочиями папы, как раз в ту эпоху, когда в эти страны хлынули рыцари Четвертого Крестового похода. А затем, когда крестоносцы были уже изгнаны из Царь-Града и их Латинская империя на Востоке ушла в область истории, их потомки, отрезанные от родных своих дедов и ассимилировавшиеся с местным населением, приняли веру своих победителей.

Все это в полном согласии с выводами, которые я первоначально получил из исследования русских летописей.

И к этому же выводу приходят также некоторые из западно-европейских исследований. Возьмем, например, немецкую книгу Фесслера (Dr. J. A. Fessler: Die Geschiehte der Ungern und ihrer Jandsassen. I Feil, Leipzig, 1815), где на с. 193 говорится прямо: «Название татары встречается впервые в русских летописях под 1154 годом. Под этим названием там понимаются половцы (т.е. по нашему пловцы —генуэзские мореплаватели), которые вскоре вместе с татарами составили один народ». Да и по Энгелю (Geschihte des Ungariaschen Reich, Feil I, S. 345) это имя «вместе с названием команы происходит из Венгрии около ИЗО года от куманского князя Татара». А что значит куманский? Мне кажется, что это испорченное слово комменский, т. е. пришельческий от немецкого слова Kommen — приходить, т.е. пришельческий князь Татровец.

Я не сомневаюсь, что такие же указания найдутся и в других западно-европейских первоисточниках. Для примера я приведу здесь часть выписки, сделанной для меня еще в 1935 году профессором В. Мрочеком из летописи Хорасан-Корсунь:

«Вывод татар из Татров не вызывает по существу принципиальных возражений. Русская летопись говорит: „Явишася языки, их же никто же добре ясно не весть, кто они суть и отколе изыдожа и какой язык их и какого племени суть и какая вера их“.

Немного определеннее и то место этой летописи, где переданы впечатления от битвы при Калке: „Сих же злых татар — таурмен не ведаем, откуда они пришли на нас и куда делись опять; только бог весть“.

Всеобщая история с IV ст. до нашего времени» Лависса и Рамбо, том II, с. 716 (рус. изд. 1897 году) упоминает об этом лишь в 4 строчках: «Призванные на помощь устрашенными половцами (т. е. пловцами) русские князья выступили против монголов (т. е. великих) с 80000-ным войском и встретили их на берегах Калки (1224 году). Русские, ослабленные бегством половцев (пловцов-генуэзцев), потерпели жестокое поражение».

Перейдем теперь к другому источнику, арабскому писателю Ибн-Эль-Асиру, летопись которого «Совершенство по части летописания» издана в XIX ст. Считают, что автор жил с 1160 года по 1233 году в городе Мосуле, так что сам на черноморском побережье не бывал. Этим объясняется и замечание редактора русского перевода в. Тизенгаузена: «Рассказы свои о татарах он почерпнул, по-видимому, частью из расспросов очевидцев, частью из дошедших до него слухов». Однако, как сейчас мы увидим, он передал слухи вполне правдоподобно.

«Когда Татары овладели землею Кипчаков (купчаков) и Кипчаки разбрелись, как мы рассказали, то большая толпа из них ушла в землю русских; это страна обширная, длинная и широкая, соседняя с ними, и жители ее исповедывают веру христианскую. По прибытии к ним кипчаков-генуэзцев все собрались и единогласно решили биться с Татарами, если они сойдут на них.

Татары пробыли некоторое время в земле Кипчакской, но потом в 620 году (4 февраля 1223-3 января 1224 году) двинулись в страну Русских. Услышав весть о них, Русские и Кипчаки (купчики — генуэзцы), успевшие приготовиться к бою с ними, вышли на путь Татар, чтобы встретить их прежде, чем они придут в землю их, и отразить от нее. Известие о движении их дошло до Татар, и они (Татары) обратились вспять. Тогда у Русских и Кипчаков (генуэзцев) явилось желание (напасть) на них, полагая, что татары повернулись вспять со страху перед ними и по бессилию сразиться с ними, они усердно стали преследовать их. Татары оке не переставали отступать, а русские и кипчаки гнались по следам их 12 дней, (но) потом татары обратились на Русских и Кипчаков, которые заметили их только тогда, когда уже наткнулись на них; для преследователей это было совершенно неожиданно, потому что они считали себя безопасными от Татар, будучи уверены в своем превосходстве над ними. Не успели они собраться к бою, как на них напали Татары с значительно превосходящими силами. Обе стороны бились с неслыханным упорством, и бой между ними длился несколько дней. Наконец Татары одержали победу».

Затем идут подробности о беглецах и о преследовании их татарами, и параграф кончается словами: «Рассказывал об этом деле участвовавший в нем».

Мы сразу видим, что половцы (т. е. пловцы) — это генуэзские мореплаватели, кипчаки, т.е. купчики —это второе их название; только после «татарского» (т.е. татрского) завоевания кипчакское (т.е. купеческое) государство превратилось в Дешт-Кипчак, т. е. немецко-купеческое и Татары (т. е. татровцы) разбили их, а затем проникли в Крым, где разграбили главный город Кипчаков Судак. Так рассказывал Ибн-эль-Асир, и это подтверждается рядом других источников, восточных и западных.

Но если татары отступали на восток, откуда — по русской версии — пришли, то какие же были интересы для западных русских князей: галичского и киевского, а еще более северного, черниговского князя, которые могли толкнуть их на такую авантюру? Если армия в 80 тысяч человек двинулась в пустынные степи, то чем же она питалась? Другое дело, если путь отступления «татар» лежал в оперативной области русских; на это намекает цитата из Лависс-Рамбо: «Русские наступили на монголов и встретили их». Но встретить отступающего врага можно в одном лишь случае: заступив ему дорогу! Никакая армия, в большинстве пешая, не сможет нагнать отступавшего по тому же направлению конную армию, как мы имеем в данном случае. А ведь после выхода из Крыма путь на восток прямой, тогда как из Галича, Киева и Чернигова, значительно более западных областей, путь сложный. Достаточно взглянуть на карту.

Да и русский летописец подтверждает арабского, когда говорит про «злых татар-таурмен». Так как Крым раньше назывался Таврида (таурида), то «таур-мен», очевидно, немецкое словообразование: taur-manner. Можно, пожалуй, поверить летописцу, что он не знал, откуда сперва явились эти «таурмены» и куда они ушли; но их появление из Крыма после разгрома половцев (т. е. пловцов) ему было известно.

Перейдем теперь к некоторым фактам из истории Венгрии и Тевтонского ордена.

В 1222 году король Андрей II Венгерский призывает Тевтонский орден, рассчитывая на него в борьбе с магнатами. Действительно, в этом же году была издана «золотая булла», подобно известной английской «Кемской Хартии», ограничившая королевскую знать. Андрей II предоставил Тевтонскому ордену по особому акту, утвержденному 20 декабря папой Гонорием II, область Burzenland в юго-восточной части Трансильвании с полной политической автономией. Еще раньше там поселились Саксонцы-эмигранты, и вся Трансильвания с тех пор стала носить немецкое имя Leibenburgen (Семиградье). Тевтонскому ордену было поручено усмирить и по возможности отодвинуть половцев (пловцов) — куманов, т. е. пришельцев (comraani) от границы Венгрии; поэтому в акте заранее предоставлялась ордену часть территории куманов (пришельцев, от немецкого Kommen) за трансильванскими горами.

Поручение Андрея II Венгерского было выполнено уже в 1223 году. Поход Тевтонского ордена против куманов-половцев (т. е. пришельцев-пловцов) закончился успешно. Но уже в 1224 г. Андрей II, обеспокоенный замыслами гроссмейстера Тевтонского ордена, знаменитого Германа фон Зальца, отобрал у него всю область, а папа буллой 22 августа принял ее в ведение Римской церкви. Зальц — правая рука германского императора Фридриха II — согласился расторгнуть договор с Венгрией, тем более, что его непосредственный руководитель, император, как раз решил перевести Тевтонский орден в Германию и сделать своей гвардией (письмо Фридриха II из Катаны 5 марта 1224 года к папе).

Сопоставление перечисленных выше фактов и рассказов летописцев дает возможность установить следующую историческую картину.

Куманы-Половцы-Кипчаки были генуэзские колонисты в Крыму и на всем черноморском побережье.

Разгромив куманов-половцев-кипчаков, Тевтонский (татрский, т. е. татарский) орден проник в Крым, чтобы разрушить морскую базу генуэзцев — Судак.

Узнав о готовящемся нападении русских в союзе с «половцами», татрские войска Ордена спешно вышли из Крымского полуострова и через Днепр, Днестр и так далее направились обратно в Венгрию.

А что было дальше предоставим слово Ибн-Эль-Асиру (стр. 27): «О возвращении Татар из земель Русских и Кипчаков к своему царю».

«Опустошив земли Русских, татары вернулись оттуда и направились в Булгар (т.е. Болгарию). Когда жители Булгара услышали о приближении к ним, они в нескольких местах устроили им засады, выступили против них (Татар), встретились с ними и, заманив их до тех пор, пока они зашли на место засад, напали на них с тыла, так что они (Татары) остались в середине; поял их меч со всех сторон, перебито было их множество и уцелели из них только немногие. Говорят, что их было 4000 человек. Отправились они (оттуда) в Саксию (Саксонию), возвращаясь к своему царю Чингисхану (царственному священнику, т.е. не иначе как к Фридриху II), и освободились от них земли Кипчаков (купчиков). Кто из них (т.е. купцов-генуэзцев) спасся, тот вернулся в свою землю. Пересекся путь в сторону кипчаков с тех пор, как вторглись в нее татары, и не получилось от них (Кипчаков) более ничего по части мехов, белок, бобров и (всего) другого, что привозилось (ими) ш этой страны. Когда же татары покинули ее и вернулись в свою землю, тот путь восстановился и товары опять стали привозиться, как было прежде».

Этот отрывок из летописи ставит все точки ясно и определенно. Страна «Булгар» это Булгария (по-русски Болгария) Придунайская, а не Приволжская. Впрочем, если произносить ее «Болгария», то волгари — жители Волги, которая в этом случае оказывается налегающей на Дунай, как свидетельствует и имя Болгария (т.е. Болгария). Ведь наша русская Волга раньше называлась «Ра» (финское имя, как это имя приводится в географии Птолемея), а современное название «Волга» могло быть занесено балканскими колонистами при их Drang nach Osten подобно тому, как на карте Соединенных Штатов Америки мы находим Париж, Лондон и ряд других европейских наименований.

Загадочная страна «Саксин» осталась без всяких объяснений у комментаторов, которые искали ее далеко на востоке. Но ведь это область Саксов в Трансильвании, откуда исходил набег на куманов-половцев-кипчаков. Так эта область и помечена на картах, отображающих Европу XIII столетия. Ясно, что «Татары» возвращались именно в эту область, а не в Азию.

Столь же просто и без всяких натяжек объясняется и странное, — с иных точек зрения, — явление, а именно: прекращение набега «Татар» в качестве крестоносцев на южнорусские области с их появления в 1223-24 гг. и до походов 1236-40 гг. Как уже было указано, Тевтонский орден потерял внезапно свою базу в Трансильвании и вынужден был искать новой точки опоры в Прибалтике. Он нашел таковую в уступленной в 1230 году Конрадом Мазовецким Кульмской области, где сперва действовал параллельно с орденом (ordo — орда) Меченосцев, а затем — после слияния обоих орденов в 1230 г. — предпринял Drang nach Osten. Южный маршрут из Татарской области мог быть осуществлен только в конце 30-х годов, когда окрепло положение империи после удачных действий Фридриха II в Италии, а центральное управление орденом с 1239 году было перенесено в Венецию.

Где же была так называемая «битва на Калке»? Ясно, что не на восток от Крыма, а на запад; возможно, что на берегу одной из рек, идущих перпендикулярно к маршруту «Татар» при их возвращении в Венгрию. Если считать правильным указания русской летописи: о союзе трех Мститславов и преследовании татарами разбитых союзников до Днепра, то битва могла произойти в районе между Южным Бугом и Днепром, вероятно, ближе к последнему, так как черниговская дружина по географическим условиям могла присоединиться позже по второму меридиану от Пулкова.

Обращает, наконец, на себя внимание и упоминание Ибн-Эль-Асира о «Западных Татрах». Из текста его летописи видно, что «Чингисхан — да проклянет его Аллах — порешил отрядить 20000 всадников, сказав: „отыщите Харезмшаха, где бы он ни был, хотя бы он уцепился за небо; пока не настигните и не схватите его“. Этот отряд, в знак отличия от других (Татар), называют Западными Татарами, потому что он пошел на запад Харасана (Херсона)». (Ибн-Эль-Асир, с. 11).

Мы видим, что эти «Татары» являлись отрядами Западных рыцарей — крестоносцев, воевавших с мусульманами. Различные маршруты, то по южно-русским степям, то по Малой Азии, могли легко запутать неискушенных в географии XIII века современников. К тому же одних называли татарами, других монголами; и это объяснимо, если считать, что одни маршруты шли из Татр, а другие (монголы) из великих (мегалов) румских и франкских стран. Но все эти походы возглавлялись Чингизханом (т.е. царственным священником), а мы знаем, что крестовые походы режиссировались Великим ханом — римским папой, да и резиденция его был Ватикан, т. е. дом Хана.

Отсутствие деталей о походе против Куманов в западных хрониках может объясняться двумя обстоятельствами:

1. Это предприятие Тевтонского ордена закончилось фиаско в Венгрии, и о нем не очень охотно распространялись.

2. Позднейшие историки, писавшие в эпоху, когда монголов уже перебросили в Азию, описали этот поход под видом набега из-за Волги, как мы это видели у Ибн-Эль-Асира, но при этом сохранили ряд подробностей, загадочных с точки зрения азиатской гипотезы и вполне ясных, приняв венгерскую ориентацию.

Первое обстоятельство подтверждается сразу же, когда просматриваешь источники и сочинения. Так Annales de l'Ordre Teutonique, 1887 году посвящает всего одну неполную строчку: «les chevaliers hattirent les Cumains». В подробной «Urkundenbuch Jur gechichte der Deutchen in Liebenburgen. 1882» нет ни одного документа, относящегося к этому году, да и вообще к этому походу.

Глава II. История татарского ига на Руси по арабским произведениям

«Удалось этим татарам то, чему подобного не слыхано ни в древнее время, ни в новое. Выступает их толпа из пределов Китая; не проходит и года, как часть ее победоносно добирается до земель Армении, а со стороны Хамадана заходит за Ирак. Клянусь Аллахом, я не сомневаюсь, что кто уцелеет после нас и увидит это описание, тот станет отрицать его, сочтет за небылицу и будет правда на его стороне».

I. Несколько вступительных слов по этому поводу

Основное положение этой части моего исследования таково: Вот карты генуэзских колоний на берегах Черного и Азовского морей, которые я беру из статьи Е. Д. Фелицина «Некоторые сведения о средневековых генуэзских поселениях в Крыму и Кубанской области»[227]. Мы видим, что эта местность была во время Четвертого крестового похода, в период натиска крестоносных духовных и рыцарских орденов на Восток уже культурной генуэзской страной, начиная от Балканского полуострова и до северных побережий Каспийского моря. Многие из указанных здесь названий (как это видно по таблице и для берегов Азовского моря от реки Дона до Сухума) не определены, но и тех, которые определены, достаточно для локализации.

Западноевропейские первоисточники говорят нам, что с 774 года город Генуя был под властью франков, а по распадении империи Карла Великого стал центром культурной генуэзской республики, прославившийся своим мореходством, особенно усилившимся в Черном море.

Первые генуэзские колонии на Черном море, — говорят нам все многочисленные первоисточники, — появились вскоре после договора, заключенного между Генуэзской республикой и Византийским императором Мануилом о свободе прохода Генуэзских торговых судов через Босфор, на берегу которого генуэзцы основали собственные поселки Галату и Перу у самого Константинополя, а в Черном море, на юго-восточном берегу Крымского полуострова, свою первую крепость Каффу (Caffa), зародыш теперешнего города Феодосии (см. черные крестоносные флаги на Каталонской карте 1375 года, на карте Фердуччи 1497 года, а так же крепость с башнями на карте Пицигани 1360 года). Уже из этого одного ясно, что современная Феодосия, как и все другие старинные черноморские города и развалины прежних поселков, берет свое название от генуэзцев времени крестовых походов, а никак не от мифических эллинских мореплавателей, будто бы плававших тут еще «за 500 лет до начала нашей эры».

Потом в 1261 году при падении латинской крестоносной империи и взятии Царь-Града Никейцами Генуя стала на их сторону и удержала за собой свободу мореходства в Черном море. Ее президент, как и в Венеции, назывался дожем, и только в 1392 году она потеряла Азов, и затем в XV веке турки захватили и разорили ее Черноморскую феодальную империю.

Это — исторический и географический факт, с которым серьезный историк-исследователь не имеет права не считаться. Отсюда и основные положения этой части моего исследования таковы:

1. Всякий путешественник XII-XV веков по странам, прилегающим к северным берегам Черного, Азовского и Каспийского морей, который не знает и не говорит, что тут господствуют франки-генуэзцы и что эти страны католические, никогда тут не путешествовал.

2. Всякий «путешественник XII-XV веков» по этим странам, который не сообщает о генуэзских католиках, пришедших сюда в связи с крестовыми походами католических рыцарских и духовных орденов, особенно Deutsch'ского (тевтонского) ордена, а говорит, что тут находится «Дештская орда» идолопоклонников, тоже никогда здесь не путешествовал, иначе перековеркав «Дейтшский орден» в «Дештскую орду», не приписал бы первому кочевого разбойничьего характера вне связи с историей Западной Европы и католицизма.

3. Всякий «путешественник XII-XV веков» по этим странам, который, не сообщая о генуэзцах и о Дейштском (Тевтонском) католическом ордене, говорит, что тут живут монгольские (иначе могольские) орды, никогда тут не путешествовал, иначе он не смешал бы греческие названия тевтонского ордена Мэгале ордэ[228] с монгольской ордой, перенеся это имя из Европы на средне-азиатских киргиз-кайсаков, причем слово «кайсак» созвучно с «казак», а слово «киргиз» созвучно с греческим «кирикос», что значит царский.

4. Всякий «путешественник XII-XV веков» по этим странам, который, не сообщая о генуэзцах, говорит, что тут властвовали татары, никогда тут не путешествовал, или же понимает под татарами жителей венгерских Татров, откуда, действительно, и вышел в Россию Тевтонский орден вместе с крестоносцами.

5. Тот, кто называет генуэзских колонистов того времени (как это делают русские летописцы) половцами, пользуется их русским названием пловцы (мореплаватели); тот, кто называет их кипчаками, пользуется их русским названием купчики по иерегласованию от немецкого: kaufen — kaupen — koynunumb — купить, и кто называет их кума-нами, пользуется местным названием средней Венгрии Куманиею.

На этих основных положениях мы и должны воздвигнуть рациональную историю монгольского ига на Руси, отметая все, что с ними не согласно.

Заглянем прежде всего в замечательный документ: «Программа задач, предлагаемых Императорской Академией наук к соисканию премий на 1834 и 1835 годы», опубликованную в 1832 году.

Вот что там говорилось:

«Владычество Монгольской династии, известной у нас под именем Золотой орды, у магометан под названием Улуса Джучи[229] или Чингизова Ханства Дешт Кипчакского (т.е. немецко-купеческого), а у самих Монголов под названием Тогмака, было в течение почти двух с половиною веков ужасом и бичом России. Оно держало ее в узах безусловного порабощения и располагало своенравно венцом и жизнью князей ее. Владычество сие долженствовало иметь более или менее влияния на судьбу, устройство, постановления, образование, нравы и язык нашего отечества. История сей династии образует необходимое звено Российской истории, и само собою ясно, что ближайшее познание первой не только служит к точнейшему уразумению последней в сем достопамятном и злополучном периоде, но и много способствует к пояснению наших понятий о влиянии, которое Монгольское владычество (т. е. по нашему владычество Великого ордена — Мегале Орде по-гречески) имело на постановления и народный быт России.

Со всем тем, однако, недостает у нас достоверной частной истории сего поколения Монголов... Каждый, ближе освоившийся с сим предметом, легко согласится в том, что все, доселе сделанное в сем отношении, отнюдь не удовлетворительно.

Усладительна мысль, что при нынешнем (в 1832 году!) столь благоприятно изменившимся состоянии наук в России, подобное предприятие не есть более невозможное. Уже пятнадцать лет, как Муза Востока внедрилась и в нашем отечестве. Уже и петербургские библиотеки, подобно Лондонской и Парижской, обогатились драгоценными сокровищами восточных рукописей всякого рода и как в других странах, так и у нас с каждым годом возрастает число знатоков и любителей Восточной Словесности. И так ныне уже можно почитать сбыточным то, что лет пятнадцать назад перед сим было еще неисполнимо, а тем более тогда, когда Шлецер впервые старался внушить охоту к обработанию сего занимательного предмета. Академия уже ныне может предложить задачу, коей решение кроме основательных сведений о Российском языке и истории требует столь же глубокого познания языков восточных, а именно, магометанских. Задача сия заключается в следующем:

Написать Историю Улуса Джучи или, так называемой, Золотой Орды, критически обработанную на основании как восточных, особенно магометанских историков и сохранившихся от Ханов сей династии монетных памятников, так и древних русских, польских, венгерских и прочих летописей и других, встречающихся в сочинениях современных европейцев, сведений».

Таково было воззвание нашей Академии наук в 1832 году, причем история Золотого Ордена русских летописей впервые авторитетно отождествлялась с Улусом Джучи сарацинских писателей, а Улус Джучи был сопоставлен с «Тогмаком» монголов. Но и теперь мы можем сказать, как тогда наша Академия Наук, что «мы до сих пор тщетно ищем арабского, персидского, турецкого, монгольского и китайского писателя, который, избрав себе частную историю Чингизских потомков в Кипчаке предметом особого разыскания, мог бы служить ясным и верным источником для истории означенного периода...» и что «на восточных языках нет особенной Истории сей династии; по крайней мере таковая не хранится ни в одной из европейских библиотек, сколько они ни богаты восточными рукописями, мы не встречаем указаний о сочинениях сего рода ни у турецкого биографа Гаджи-Халфы, ни у какого-либо другого магометанского историка, исчисляющего свои источники... Относящиеся к Большой Орде[230] сведения в наших летописях встречаются только как бы мимоходом, а посему весьма отрывочны и вообще неполны и недостаточны. Имена монгольских ханов, полководцев и прочих часто чрезвычайно искажены и потому перемешаны; эпохи царствования первых не везде верно обозначены, и о делах их обыкновенно не упомянуто, если они не относятся к самой Руси. Имена же многих государей, не состоявших в связях с Россиею, даже вовсе опущены в (русских) летописях, и весьма ошибся бы тот, кто возмечтал бы, что из этих летописей можно извлечь полный список сих ханов, не говоря уже об истории иных».

Единственным человеком, который откликнулся на этот зов, был известный в свое врем ориенталист Иосиф фон-Гаммер Пургшталль (ум. в 1856 году), приславший на предложенный конкурс сочинение под псевдонимом. Но Академия Наук не нашла его достаточно серьезным и закончила свой отзыв о нем такими словами:

«Автор часто обнаруживает недостаток основательной критики. Исторические материалы недовольно расчищены и не обработаны надлежащим образом. Многие важные, любопытные пункты, которые здесь следовало бы рассмотреть ближе и подробнее, только мельком обозначены, между тем как включением других статей, чуждых предмету, и многих посторонних, вовсе бесполезных мелочей, сочинение чрез меру увеличено. Хронология часто остается пренебреженною, и географические сведения не везде удовлетворительны. Ко всему этому присовокупляется множество лишних повторений, искажений имен, запутанностей в цитатах, разных противоречий и недоразумений, даже за счет смысла Восточных текстов. Хотя многие из сих недостатков и можно приписать большой поспешности, с какою, по-видимому, работал автор, но Академия по вышеприведенным причинам не могла присудить труду его какой-либо премии»[231].

Четыре года спустя сочинение это, местами исправленное против прежнего, появилось в печати[232] с приложением этих отзывов о нем и желчными возражениями самого автора, которому рецензии были сообщены Академией по собственному желанию.

Затем появилась книга д'Оссона «История Монголов»[233] и ряд отдельных монографий В. В. Бартольда, Валло, И. Березина[234]. После чего на нижнюю Волгу с заданием отыскать следы Золотой Орды был отправлен чиновник министерства внутренних дел Терещенко, где он и «открыл» в 1844 году Сарай — столицу Золотого Ордена на востоке[235].

Академическая задача не удалась, потому что, как говорит сам Тизенгаузен, которого я далее часто здесь цитирую: «дело было начато не с того конца, с которого следовало приняться за него». Но с какого же конца надо начать?

II. Общность происхождения почти всех «арабских» манускриптов о татарах в европейских музеях

Попробуем начать с наиболее по внешности обстоятельного «арабского конца», не забывая, однако, что все «арабские рукописи» были открыты не в Аравии, Турции, Сирии или Египте, а более всего в Испанской Андалузии, где в Маврский период был главный центр «арабской литературы», и если даже какой-нибудь автор и объявлен «писавшим в Каире», то найден обыкновенно не в нем, а «в Париже» или «в Берлине» и т. д.

Но прежде, чем начать детальное исследование арабских документов, я не могу не обратить внимания на географическую невероятность наших современных представлений о тогдашней комбинации государственных отношений.

Нам говорят, что турки и мусульмане, выйдя из Сирии и Малой Азии, выгнали оттуда крестоносцев и, перейдя в Европу, тоже «со священной войной» овладели после битвы на Косовом поле (1389 году) всей Сербией и нагнали панику на среднюю Европу.

А как же они пришли туда из Малой Азии? Может быть морем? — Но турецкий флот не был бы пропущен в Европу венецианцами, которые были сильнейшими мореплавателями того времени, владевшими, по их собственным записям, всем греческим Архипелагом от 1207 по 1572 год[236] с титулом дучей (duce — вождь, венецианское дочже, doge — дож); отчего и их владения в Черном море могли называться по мавро-арабски «улусами Джучей».

Но, ведь, если турки из Сирии и Малой Азии физически не могли проникнуть в своем анти-крестовом походе в Сербию морем до ухода с востока венецианцев и до взятия Царь-Града (ведь даже и для переправы через Дарданеллы им надо было иметь флот, способный сопротивляться венецианскому, чтобы не быть отрезанным от самих себя), то и весь извод турецкой империи из Азии, а не из Венгрии становится фантазиею, несмотря на все «свидетельства (покойных) очевидцев».

Вот почему я и здесь буду считать историческими фактами только сами документы, а то, что в них написано — лишь представлениями их авторов, которые в большинстве всегда похожи на изображения в кривых зеркалах (тем более кривых, чем они древнее, а в случае многократной передачи из уст в уста все исторические факты искажаются последовательным рядом таких кривых зеркал до неузнаваемости).

Никакое сличение документа с документом тут не поможет, если каждый документ не будет достаточно исследован при помощи современных точных наук, каковы прежде всего — астрономия, география с экономикой, теория вероятностей, психология, сравнительная филология, сравнительная ономастика и сравнительная орфография.

О первых методах я уже достаточно говорил в моем исследовании «Христос», а теперь скажу лишь о сравнительной орфографии.

Мы должны принять за основное положение, что никакой общепринятой орфографии не могло существовать до изобретения книгопечатания Гуттенбергом в 1450 году. А ксилография (гравирование на дереве), применявшаяся вместо печатания набором до последнего времени в Китае по причине неимения там фонетической азбуки, должна быть изобретена, по-видимому, лишь в 1701 году в Лейдене[237], в качестве стереотипа для книг, предназначенных для нескольких беспеременных изданий. Если бы ксилографирование возникло в Китае, — как нам говорят китаисты, — еще в 1593 году[238], когда португальцы уже укрепились в Макао и начались постоянные сношения Западной Европы с Китаем[239], то каким же образом эти европейские культуртрегеры не привезли бы в Европу и китайского ксилографического искусства еще в конце XVI века, за сто лет ранее того, как понадобилось изобразить его в Лейдене в 1701 году? Выходит, наоборот, что ксилография завезена в Китай европейцами и не ранее XVII века. Поэтому и все ксилографические китайские издания должны быть позднее этого времени!

Только после открытия книгопечатания и могли возникнуть общеизвестные орфографические правила, однородно преподаваемые многими учителями. А общепринятыми эти правила могли стать только при государственном утверждении их. Припомним только условности французского и английского правописания. Какой сумасшедший учитель стал бы преподавать их, если б чувствовал себя вольным писать по своему произношению? Какой ученик не сбился бы с этих орфографий, если б ему не вдалбливали их годами упражнений? До печатного периода (т.е. конца XV века), когда рукописи еще размножались разрозненными друг от друга свободными переписчиками на этом же положении, как вы пишите теперь письмо к вашему знакомому, никакой корректуры извне не могло быть, так же как и чьих-либо посторонних приказаний. Отсюда ясно, что если мы находим в разных музеях ряд хотя бы и вариантных латинских рукописей, но с той же транскрипцией, как у Гуттенберговских изданий грамматики Элия Доната[240], то рукописи эти, какими бы древними ни объявляли их открывшие, написаны после Гуттенберга. Если мы имеем греческие рукописи с той же орфографией, как и в первой печатной греческой книге (вероятно Библии), то они написаны после ее издания и т.д.

Тоже самое мы можем сказать и об арабской литературе. Прежде всего, — как я уже говорил, — мы не должны забывать, что она возникла не в Аравии, не в Египте, не в Турции и Персии, а в культурной Западной Европе. В Аравии и до XX века не было ни одной типографии, в Турции первая появилась только в 1701 году, в Египте в 1799, а в Персии (т.е. в Иране) только в 1851 году, тогда как в Лейдене (в Голландии), — говорят нам, — «Чудеса предопределения в судьбах Тимура», поэма «Сына арабского шаха» (Ибн-Араб-шаха) была напечатана по-арабски Галиусом еще в 1663 году, и там же Монжероном в 1767-1772 гг. сразу и по-арабски и по-латыни.

Выходит как будто, что это была первая печатная арабская книга, напечатанная на арабском языке. Спрашивается: для кого ее печатали? Неужели в голландском Лейдене на Рейне, называвшемся по латыни Lugdunum Bataviorum, было так много арабов, что стоило заводить для них специальную типографию, с машинами, шрифтом, с арабами-корректорами, печатниками и распространителями? Об этом смешно даже и думать. Очевидно, издание это заведомо печаталось в убыток, т.е. произведено было со специальною целью распространить в публике «Чудеса» насчет Тимура, т. е. такие сказания, которым нельзя поверить.

Коран был напечатан впервые только в Гамбурге в 1694 году. Значит, хотя бы переписчики старательно переписывали его рукописи даже с 622 года нашей эры буква в букву, однако при индивидуальном творчестве арабские авторы имели бы полную свободу транскрипции в словах и именах, которых в нем нет. А потому, если у какого-нибудь арабского «историка» орфография тождественна с «сыном Арабского шаха», то все шансы за то, что не Араб-шах списал их с этих одиноких и никому неведомых (до их описания арабистами) рукописей в разных европейских музеях, а что авторы этих одиноких рукописей взяли орфографию из него.

Такой критерий много надежнее палеографической проверки, потому что разница в почерках и транскрипции букв зависит не только от времени, но и от местности. При трудности совершать путешествия до изобретения пароходов и железных дорог всегда бывало, что отдаленная провинция далеко отставала в своем развитии от центра культуры, а потому и почерк отставал в ней на целое столетие, если не больше, в до-печатный период, когда не было общего для всех образца.

И не только этот сравнительно орфографический способ проверки старинных рукописей, но и указанные и примененные ранее мною астрономический, экономический, этнопсихологический, филологический, ономастический и пробабилитарный, применялись до сих пор в исторической науке недостаточно, а в ономастике ориенталисты ставили даже как бы специально придуманные препятствия для того, чтобы никто кроме них не смог бы разобраться в предмете.

Что, например, сказали бы вы, если б увидели французский роман, озаглавленный Tsarivan et Knasigor? Сразу ли определили вы, что дело идет о русском царе Иване и князе Игоре?

Я думаю, что только после прочтения самого романа, да и то лишь в том случае, если остальные собственные имена оказались бы не в таких же соединениях со своими титулами, и то вы скорее всего подумали бы, что дело тут идет о каких-нибудь древнеперсидских рыцарях.

Но в совершенно такое же положение поставили нас и арабисты XVIII и XIX веков, соединив собственные имена деятелей с их титулами и говоря, например Душихан (или Джучихан) вместо князь души, где слово души напоминает нам итальянское слово Дуче (duce) — вождь, а также венецианское Доже — герцог, дож. Точно так же и дикое имя Тах-тамыш перестает быть диким, когда мы разделим его на оба его компонента: Такта и мышь. Последнее слово окажется искажением русского слова муж (произносимого и теперь как мущ) в старинном смысле этого слова —воин (по-немецки Mensch), а начало этого дикого имени Такта созвучно со староитальянским словом «Docto» (теперь Dotto), сделавшимся международным в средние века для обозначения ученого мужа. Такого допущения искусственных затруднений для мыслящего читателя (да и для самого себя при желании сохранить свободу мысли) современный сознательный арабист должен избегать.

Точно также можно сказать, что и приводить калейдоскопически одно за другим последовательные придворные события из жизни какого-нибудь царя вне соотношения с общей жизнью человечества, также бесполезно, как сидеть под открытым небом и старательно записывать движения по нему облаков и изменения их форм, вне соотношения с общими метеорологическими законами и не для отыскания этих законов в кажущемся беспорядке облачных движений и форм. Значит для осмысления исторических сказаний надо, по возможности, облегчить их терминологию и сделать их предмет доступным и для исследователей по смежным отраслям знаний. А арабисты у нас до последнего времени, к сожалению, поступали совершенно обратно. Вот, например, хотя бы покойный академик Ольденбург. Раз мне понадобилось ознакомиться с одним из его многочисленных арабистских исследований (кажется, с его статьей «Арабский извод мифа об Иоа-кинфе»). Беру указанный им номер «Известий Академии Наук» и вижу: две-три страницы его статьи, написанные на русском языке, продолжаются двумя-тремя страницами, написанными на арабском, затем автор опять переходит к русскому языку, затем через две-три страницы опять к арабскому и так далее — до конца. Весь текст исследуемого документа дан у него отрывками по-арабски без перевода на русский, а все выводы из него написаны по-русски без перевода на арабский. Читать его исследования и делать из них выводы не может никто кроме арабиста, и притом исключительно русского. А дай он тут же, вслед за арабским местом, и русский перевод, — его статьи могли бы очень пригодиться всякому русскому ученому исследователю.

Таким образом, пользуясь при исследовании арабских рукописей как пособием переводами Тизенгаузена, я не буду здесь следовать его ономатике, т. е. буду отделять имена от титулов, а также принимать во внимание их значение.

III. Календарная проверка придворной Летописи царя Назорея, приписываемая Богултаю около 1360 года

Вот, например, рукопись на мавро-арабском языке, попавшая неизвестно откуда и когда в Мюнхенскую Национальную Библиотеку и содержащая «Придворную хронику Египетского султана Эль-Мелика Эн-Насыра»[241], приписываемую некому Могултаю, умершему будто бы в 1360 году.

Она содержит записи какого-то, судя по внешности, придворного хроникера за период от 691 по 741 год Геджры, а по юлианскому счету с 1291 года, начиная с того времени, когда крестоносцы были уже изгнаны греками из Константинополя, и кончая 1341 годом (незадолго до битвы на Косовом поле в 1389 году), когда турки, еще не взяв Константинополя и Никейской империи, уже овладели всем Балканским полуостровом.

Отмечу, прежде всего, что слово Эль-Мелик просто значит — царь (le roi, the king, der Konig), а Эн-Насир значит Назорей в том же списке, как и Христос (т. е. посвященный в высшую ученую степень), и буду в своем изложении называть его «царем-Назореем».

Я взял эту придворную летопись первою для этой части своего исследования, потому что она почти единственная из приведенных Тизенгаузеном, которая дает средства для математической проверки. В ней, в ряде случаев, указаны не только числа мавро-арабских месяцев, но и дни недели[242]. Посмотрим же, насколько дни недели оправдывают тут числа арабских месяцев и наоборот. Беру все случаи такого двойного определения, отмечая в скобках, верны они или нет. Вот они:

«В субботу 26 Зуль-хиджа (верно) 713 года (13 апреля 1314 не високосного юлианского года) прибыли к высочайшему двору (предполагаемому в Каире, если это не искажение греческого слова Кир — „господь“) послы Уз-бека, властителя стран Кипчацких (т. е. области Джучи — Duce) в большом количестве, всего 174 человека. Вместе с ними приехал посол Ласкариса (прозвище никейских царей, даже и после взятия ими Царь-Града у крестоносцев)... Наш султан пригласил их к себе в Понедельник 28-го (верно) дзудь-хиджа 713 года (15 апреля 1314 года).

В Четверг (а надо в среду) 1 мухаррема 714 года (18 апр. 1314 году) означенные послы поднялись (в „Замок“); на всех их были (почетные) халаты. Во вторник (а надо в Понедельник!) 20-го мухаррема (6 мая 1314 года) был освобожден Буралги, младший по хозяйству Уза-бека (старшины Уза)... В среду (верно) 7 сафара (22 мая 1314 году) уехали послы Уза-бека; вместе с ним отправились эмир Сефи-едцин Урудж, начальник дворцовых музыкантов, и Эль-хусами Хусейн, сын Сару, из предводителей гвардии.

В субботу (верно!) 6-го шевваля 715 года (3 янв. 1316 году) прибыли послы Уза-бека, всего 170 человек; прибыл также посол Ласкариса...[243] В субботу (верно!) 20 шевваля (17 января 1316) послы взошли в „Замок“, и султан пригласил их в диван... В четверг (верно!) 15 Зуль-хиджа (11 марта 1316 году) послы Уза и Ласкариса поднялись (в „Замок“) перед закатом солнца, вошли во дворец. Они помолились там, спустились и уехали в Понедельник (верно!) вечером 19 Зуль-хиджа (15 марта 1316 году)...

В воскресенье (верно!) 28 Реби-эль-Авеля 724 года (25 марта 1324 году) прибыли послы Уза-бека и, вместе с ними Каракуш Эль-Кендуки, уехавший к татарам в минувшем (722) году В пятницу (а надо: в субботу!) 25 Реби-эль-Ахира (21 апр. 1324 году) уехали означенные послы...

В Четверг (а надо: в среду!) 6 Реби-эль-Авеля 741 года (30 августа 1340 году) прибыли послы Уза-бека, государя стран Кипчацких, в том числе трое вельмож: Урук-темир с сыном Мухаммед-Ходжей, Кутлу-ходжа с сыном Абу-бекром и Байдара, начальник охоты. Они были приглашены во дворец в Понедельник (а надо: в воскресенье!) 10-го числа (3 сент. 1340 году). Им были пожалованы халаты и золотые поясы. Они представились в халатах в Четверг (а надо: в среду!) 13 числа (6 сент. 1340 году). Им была пожалована большая сумма дирхемов и назначено превосходное содержание. Потом старший из них Урук-темир захворал и умер ночью в Четверг (а надо: в среду!) 27-го того же Реби-эль-Авеля (20 сент. 1340 году). Собрались эмиры, присутствовали на похоронах его и совершили над ним молебствие.

В Четверг (верно!) 22 шабана (8 февраля 1341 году) упомянутым вельможам были пожалованы ферязи с золотым шитьем. Затем они откланялись, вышли и первого рамазана (18 февр. 1341 году) отправились обратно в свои края.

В субботу (а надо: в пятницу!) вечером 15-го Реби-эль-Авеля 741 года (9 сент. 1340 году) скончалась знаменитая госпожа Дулунбия, родственница Уза, государя стран Кипчацких. Она была схоронена в воскресенье (а надо в субботу!) 16 числа (9 сент. 1340 году) в склепе, принадлежавшем детям Аргуна, наместника султанского в Эл-Карафе. Прибыла упомянутая из стран (Кипчацких) в то время, когда Эль-мелик-Эннысар (царь Назорей) пожелал жениться на ней. Он, действительно, и женился на ней. Приезд ее был в Понедельник (верно!) 25 Реби-эль-Авеля 720 года (5 мая 1320 году)»[244].

Разберемся немного в этих придворных записях Могултая, в которых, конечно, было бы странно для придворного хроникера путать дни недели или календарные числа.

Мы видим, что тут почти половина дней не соответствует истине, и, что всего важнее, эти неточности не могут быть приписаны ошибкам копииста. В последнем случае они были бы не систематичны и вместо, например, субботы, мог бы оказаться любой день недели. А здесь они в восьми случаях даны только на 1 день более, чем было в действительности, в одном случае только на 1 день менее, а в шести выписанных нами и нескольких остальных — совершено верно.

При каких условиях так могло случиться? Только в том случае, если бы в подлиннике этой записи были даны числа юлианского календаря, а затем они были переведены уже на магометанский счет, и, следовательно, эта придворная хроника была первоначально написана не по-арабски, а на каком-нибудь из европейских языков, скорее всего на тогдашней международной латыни, а предполагаемый автор этой записи Могул-Тай был на самом деле не придворный хроникер египетского султана, а ее переводчик[245].

Только в таком случае и могло случиться, что, переводя числа месяцев с юлианских на мусульманские, он мог по рассеянности пропустить тот или иной случай високосности мусульманского календаря, повторяющийся в неправильном порядке через год или два[246], причем, в случае високосности у последнего мусульманского месяца Зуль-Хи-дже считается 30 дней вместо 29, табл. XIII. Тогда и выйдет отсталость названий дней недели на один день, а при забвении юлианского високосного года или при придании простому мусульманскому месяцу значения високосного произойдет прибавка 1 дня недели.

Таблица XIII. Общепринятое чередование 29 и 30 дней в Мусульманских месяцах года соответственно новолуниям

Чтобы читателю-историку, неопытному в календарных выкладках, было ясно, в чем дело, я представлю наглядно, как это случилось в первой нашей выписке.

Мы видели в ее начале, как в 26 день месяца Зуль-Хиджа 713 года Геджры прибыли к «высочайшему двору» послы в субботу (день назван верно!), как они были приняты в мусульманский новогодний день 1 Мухаррема 714 года, в Четверг (надо было сказать в среду), как был освобожден Бу-ральги 20 Мухаррема 714 года во Вторник (а надо было сказать в Понедельник) и как затем уехали послы 6 Сафара 714 года в среду (день назван верно!).

Изобразив эти соотношения дней и месяцев на таблице, мы видим, что такой сдвиг двух средних дней мог случиться лишь в том случае, если автор дал месяцу Зуль-Хидже 30 дней вместо 29, что бывает только в високосном году, между тем, как 713 год был по мусульманскому счету простым. Вследствие этого все дни недели в Мухарреме и попали у него на следующие дни недели (таблица XIV).

Таблица XIV. Наглядное изображение Могултаева сдвига всех чисел, начинающего новый 714-й Мусульманский год, месяца Мухарреме на один день недели вперед, вследствие придачи последнему месяцу прошлого 713-го года — Зуяь-Хидже — ненужного ему в данном случае 30-го (високосного) числа

(1314 Юлианский год, 714 Мусульманский год)

А при переходе ко второму месяцу мусульманского 714 года переводчик уже поправился и считал дни месяца по невисокосному счету, вследствие чего выпал у него всегда обязательный для Мухаррема 30-й день. В результате и вышла такая несообразность: вместо того, чтоб дать Зуль-Хидже 29 дней, а Мухаррему — 30, он сделал наоборот, и это не по простой описке, а по незнанию дела, потому что дал такой расчет два раза (на 1 и 20 число Мухаррема).

А вот и второй пример.

Мы видели выше сообщение, что в 724 году Геджры к «высочайшему двору» прибыли послы от Кипчакского старшины Уза в воскресенье 28 числа Реби-эль-Авеля, причем день недели оказался правильно помеченным. А затем в пятницу 25 числа следующего месяца — Реби-эль-Ахира они уехали. Но вычисление дает для 25 числа Реби-эль-Ахира не пятницу, а субботу. Как могла произойти такая неувязка?

Таблица XV наглядно показывает это. Автор дал месяцу Реби-эль-Авелю только 29 дней вместо 30, и потому все числа следующего за ним месяца Реби-эль-Ахира ушли на один день недели вперед.

Совершенно такими же дилетантскими представлениями о длине мусульманских месяцев объясняются и все остальные, отмеченные мною в исследуемой рукописи Могултая ошибки на день. Название дня недели выходит в них на «вчера», если в предшествующий месяц, имеющий только 29 дней, внесен напрасно 30-й, и на «завтра», если 30-дневному месяцу дано по ошибке только 29 дней.

Но мог ли сделать такие ошибки действительно мусульманский придворный хроникер? — Ни в коем случае!

Ведь счет дней в двенадцати мусульманских месяцах чрезвычайно прост (см. табл. XIII). Нечетные месяцы имеют четное число дней — 30, а четные — наоборот, имеют нечетное число — 29, и только в високосных мусульманских гг. последнему месяцу — Зуль-Хидже — прибавляется один день. Сбиться тут можно только в високосной прибавке к Зуль-Хидже, определяемой особою таблицею, а ошибиться в остальном, как мы видим здесь, во всех приведенных случаях, кроме первого, мог только профан, не помнящий даже простого чередования мусульманских месяцев. Механика таких ошибок здесь совершенно ясна из моих сопоставительных таблиц XIII, XIV и XV.

И вот окончательный результат только что произведенного нами исследования:

Если книга аудиенций «Царя-Магистра» (Эль-Мелика Эн-Насыра) не позднейший подлог начинающего западноевропейского арабиста, с целью употребить его как материал для докторской диссертации или оправдать командировку на Восток, то это перевод на мавританско-арабский язык какой-нибудь придворной европейской хроники XIV века с перенесением места действия в Египет.

Таблица XV. Сдвиг чисел месяца Реби-эль-Ахира 714 года Геджры по дням недели на одно число вперед вследствие того, что перечислитель с юлианского счета дал предшествовавшему Реби-эль-Авелю 29 вместо 30 дней

Сначала я склонялся к последнему решению этой дилеммы, но потом стал считать более вероятным второе, т. е. подлог. Дело в том, что в то самое время происходило постепенное завоевание турками османами малоазиатских владений Никейской империи, причем и сам город Никея был захвачен в 1330 году у Андроника III (1328-1341). Значит, указанные здесь послы Ласкариса были послы его предшественника Андроника II (1282-1328 году), тоже находившегося под постоянной угрозой мусульман. Но зачем же им было ездить представляться в Египет к единоверцу их врага, да еще и морем мимо находящихся во владении католиков-венецианцев островов греческого архипелага? И как могли ездить к ним послы египетского султана-мусульманина тем же самым, прегражденным для них путем? Выходит, что весь этот рассказ не выдерживает критики не только по причине незнания его автором числа дней в магометанских месяцах, но и по самой политической конъюнктуре того времени.

IV. Сравнение Дукмака, Макризи и Нувейри

Посмотрим теперь и на остальные «мусульманские» документы о том же «монгольском иге».

Относительно большинства таких рукописей мы не имеем, как я говорил уже, указаний, откуда и когда они попали в западноевропейские хранилища. Мы знаем только, что ни в Каире, ни в Багдаде и ни в каких западно-азиатских и африканских царствах не было никогда книгохранилищ вплоть до середины XIX века. Доверять голословным сообщениям о том, что автор той или другой их этих рукописей жил «от такого-то до такого-то года Геджры» или юлианского счисления также мало оснований, как и рассказам первого встречного. Да и сами повествования часто заставляют современного образованного человека, не верящего в чудеса, только отмахиваться от них обеими руками.

С такой точки зрения всегда интересно узнать, в каком году и на каком языке вышло первое печатное издание данного сочинения, так как пометить только что вышедшую во многих экземплярах книгу давно минувшим годом значило бы возбудить разговоры корректоров и наборщиков. Но, к нашему удивлению, почти ни одна из приведенных Тизенгаузеном арабских рукописей, несмотря на интерес, возбужденный к арабской литературе со времени крестовых походов, не была не только напечатана, но и переведена ни на один из европейских языков до самого Тизенгаузена, издавшего свои отрывочные русские переводы в 1884 году. А между тем рукописи в единственных в свете экземплярах находятся почти в каждом европейском музее, и притом большая часть из них представляет в основе какие-то чудом (если они написаны не в Европе!) переписки друг с друга, но не простые, а с вариантами, дополнениями и исключениями того, что не нравилось копиисту.

Вот, например, хотя бы запись Мак-Ризи, жившего, — нам говорят, — между 1364 и 1442 годами нашей эры и написавшего «Книгу путей для познания династий царских», дающую политическую историю Египта от 1171 по 1441 году.

Сравнение ее с летописью сына Дук-Мака, жившего, — говорят нам, — между 1308 и 1388 годами (причем слово Дук созвучно с французским Due), мы находим, например, для 1317 года:

Уже с первого взгляда привычный критический глаз здесь видит, что Дук-Мак переписывал это место из Мак-Ризи, пополняя его приходившими в его голову мыслями и догадками, а никак не Мак-Ризи, сокращая Дук-Мака, обратив греческое слово о-Прокатеменос из Абракатименуса в Катимануса, уменьшив число послов с трех до двух, число подаренных кольчуг с трех на одну и исключив пояснение, что никто из этих царей прежде не присылал таких богатых даров.

На это же усовершенствование слога и на пополнение переписанного у Мак-Ризи указывают и другие параллельные места Дук-Мака.

Но каким же образом Дук-Мак мог исправлять и пополнять летопись Мак-Ризи, вышедшую уже после его (Дук-Мака) смерти?

Ведь я только что указал, что по самим же арабистам Макризи родился в 1364 году, а умер семидесяти восьми лет отроду в 1442. Даже, предположив невероятное, что он начал писать свою летопись лет 22 от роду, он написал бы это серединное место не ранее как года через три, т. е. не ранее 1389 года, когда Дук-Мак уже умер.

Географические имена на Карте Беникказы от устья Дуная до устья Риона

Так каким же образом этот Дук-Мак поправил и усовершенствовал сказания Макризи, лежа в могиле, после своей смерти? И во всяком случае, человек, умерший за 54 года до смерти другого человека, не может быть его продолжателем.

Чего же стоят все эти определения лет рождения и смерти арабских авторов?

Вот, например, еще и Эн-Нувейри, у которого под 650, 652 и 653 годами Геджры (от 1252 по 1255 года нашего счета) почти буквально повторяется, как жена князя Турков и Кипчаков (жителей области Джучей), где столица называется Сарай, «послала персидскому князю Хулаку стрелу без перьев и кафтан без пояса со словами: „Нет более стрел, а колчан остался без лука, приходи, чтобы принять царство“, но народ за это убил ее», и т. д.

Опять по буквальности изложения рассказ этот списан с легкими вариантами из Дук-Мака, а Эн-Нувейри считается умершим в Каире в июне 1333 года, за 35 лет до смерти Дук-Мака, да и сам объем его тридцатитомной энциклопедии «Крайний предел необходимости по части отраслей образованности» показывает, что он не мог жить ранее разгара «Эпохи Возрождения».

Такими доказательствами несамостоятельности всех, так называемых, «арабских авторов» полны их собственные сочинения, и потому, не отягощая своего изложения дальнейшими сопоставлениями текстов, я остановлюсь только на крайней фантастичности их представлений о трех «Сараях», столицах, по их мнению, турецко-кипчакского царства.

V. Подарок сына Батуты: Поразительная галантность татарских кавалеров по отношению к местным дамам. Волшебный город «Царяй» (Сарай за Волгой)

Возьму, прежде всего, сочинение марокканца Ибн-Батуты «Подарок интересующимся по части диковинок дальних стран и чудесных путешествий», найденное, конечно, в Испании и впервые исследованное и напечатанное парижским «Азиатским Обществом» параллельно с французским переводом. По словам Автора, он обошел не только область Тимбукту на реке Нигере, за Сахарой, что вполне возможно для марокканца, но также и отдаленные для него и непонятные по языку южную Россию, Индию и Китай между 1325-1346 годами.

Я не буду здесь указывать на физическую невозможность такого путешествия в первой половине XIV века, а укажу только на нелепость многого того, что он описывает наряду с совершенно правильными фактами, могшими сделаться известными в Испании едва ли ранее конца XVIII века нашей эры.

«Мы добрались, — говорит он[247], — морем из Синопа до гавани, называемой Керчью... Я сказал хозяину судна:

„Я хочу сойти здесь“, и он спустил меня на берег.

Я увидел церковь, направился к ней, застал в ней монаха, и на одной из стен церкви увидел изображение арабского мужчины в чалме, опоясанного мечом и с копьем в руке. Перед ним горела лампада. Я сказал монаху: — Что это за изображение?

Он ответил (на каком же языке?): — Это изображение пророка Али (Илии) — и я удивился его ответу...

Местность, в которой мы остановились, принадлежит известной под именем Дешт-Кипчака. (Дешт пишется через „Т“ — на тюркском языке и значит степь), (а по историографическим соображениям это ассимиляция немецкого Deutsch). Она зеленая, цветущая, но нет на ней ни горы, ни холма, ни подъема. Нет на ней и дров, и жгут только сухой помет, который называют тезек — пишется через „3“ (очевидно, это кизик, кизяк). Ты видишь, как даже старейшины их подбирают его и кладут в полы одежды своей. Ездят по этой степи не иначе как на телегах, а расстилается она на шесть месяцев пути; из них три едешь по землям султана Мухаммеда Уза-бека, а три по другим владениям.

На другой день нашего прибытия один из купцов наших товарищей отправился по этой степи к тем, которые принадлежат к народу, известному под именем Кипчаков. Они христианской веры. Он нанял у них телегу, которую тащил конь. Мы сели в нее и прибыли в город Кафу (Феодосию); имя ее пишется через „К“ и „Ф“. Это большой город, который тянется вдоль морского берега. Населяют его христиане, большая часть которых Генуэзцы. У них князь по имени Эль-Демедир. (Предлагаю самому читателю восстановить это французское имя в арабской передаче и судить по нему и о других наименованиях!)

Мы остановились в Кафе в мечети мусульман и пробыли в ней с час. Потом услышали мы со всех сторон звуки колоколов. Никогда еще не слыхал я их и, перепугавшись, приказал товарищам моим взойти на башню, прочитать Коран, помянуть Аллаха и совершить призыв к молитве. Они так и сделали. Вдруг к нам вошел человек, на котором были латы и оружие. Он приветствовал нас и на наш вопрос, кто он такой, сообщил нам, что он кади здешних мусульман.

— Услышав, — сказал он, — чтение Корана и призыв к молитве, я испугался за вас и пришел к вам, как вы видите.

Потом он ушел от нас и мы не видели там ничего кроме добра. На следующий день пришел к нам эмир и устроил угощение. Мы поели у него, прошлись кругом по городу и увидели в нем прекрасные базары. Жители там неверные... Мы увидели чудную гавань, в ней было до 200 судов военных и грузовых, малых и больших. Это одна из известных гаваней мира. Затем мы наняли колесницу и поехали в город Кирам (т. е. Крым) — пишется через „КИ“ и „РА“ — это город большой и красивый».

Мы видим, что до сих пор все было хорошо, и есть город Старый Крым. Затем опять все идет правдоподобно, за малыми исключениями. Возьмем, например, главу «О телегах, на которых ездят в этой стране»[248].

«Колесницу называют они араба (т. е. арба — от франкского слова отЬе — вращающееся колесо, или от семитического „орбаа“[249]) — пишется через „а“, „ра“ и „ба“. У каждой из них 4 больших колеса; есть между ними такие, которые везут две лошади, но есть и такие, в которые впрягают больше этого. Возят их также волы и верблюды (??), смотря по тяжести или легкости арбы. Тот, который заправляет арбой, садится верхом на одну из везущих ее лошадей, на которой находится седло. В руке его плеть, которую он приводит в движение для погонки, и большой шест, которым он направляет арбу, когда она сворачивает с пути. На нее ставится нечто вроде свода, сделанного из прутьев дерева. Его обтягивают войлоком или попоной; в нем бывают окна решетчатые и тот, кто сидит в ней, видит людей, они же его не видят; он поворачивается в ней, как угодно, спит и ест, читает и пишет (даже пишет!!!) во время езды. На тех из арб, на которых возят дорожные тяжести и съестные припасы, находится такая же кибитка, но с замком.

Когда я задумал ехать, я изготовил для своей езды покрытую войлоком арбу, в которой со мной поместилась моя девушка. Для товарища моего я нанял маленькую арбу, а для остальных спутников — большую, везомую тремя верблюдами, на одного из которых сел верхом возница арбы...

Проехав от города Крыма 18 станций, мы прибыли к обширной реке, через которую переправлялись целый (?!) день вброд. Чем больше скот и наши арбы погружались в эту воду, тем сильнее становилась грязь ее и увеличивалась трудность переправы... Так мы ехали до тех пор, пока добрались до другой реки, через которую переправлялись пол дня. После этого мы проехали еще три дня и прибыли к городу Азаку (Азову) — имя его пишется через „а“, „з“ и „к“, который лежит на берегу моря и отличается красивой постройкой. Приезжают туда Генуэзцы и другие с товарами и живет в нем брат-странноприимец Бичакджи, один из вельмож тамошних, который кормит приезжающих и уезжающих».

Мы видим до сих пор знакомые имена. Но вот начинаются и новости:

Тут же оказывается и город Маджар, т. е. венгерский, мадьярский[250].

«Поехал я в город Маджар — пишется через „ма“, „джа“ и „р“ — город большой, один из лучших турецких городов, на большой реке, с садами и обильными площадьми. Мы остановились там в ските благочестивого религиозного престарелого шейха, достославного Батайхи (Батюшки?), родом из Батайха (?) Иракского.

В ските его около 80 факиров арабских, персидских, турецких и румских, женатых и холостых. Живут они подаяниями. Жители этой страны питают большое доверие к факирам и каждую ночь приводят в скит лошадей, коров и овец.

Царь и его жены ходят посещать шейха и получать от него благословение; они расточают милостыни и раздают большие подарки, в особенности женщины, которые делают большие подаяния и творят добрые дела... На базаре этого города я увидел еврея, который приветствовал меня и заговорил со мной по-арабски. Я спросил его, из какой он страны, и он сообщил, что он из земли Андалусской (Испания), что он прибыл оттуда сушей, а не ездил морем, и приехал через Константинополь Великий, через Румские земли и страну Черкесов. Он упомянул также, что с тех пор, как он был в Андалусе, прошло 4 месяца. Торговцы странствующие, которые знакомы с этим делом, подтвердили правильность его слов.

В этом крае я увидел чудеса по части великого почета в каком у них женщины. Они пользуются большим уважением, чем мужчины[251]. Что касается жен князей, то в первый раз мне привелось увидеть их при выезде из Крыма: я увидел тогда жену князя Салтыя, в арбе ее. Вся арба была обтянута дорогим синим сукном; окна и двери кибитки были раскрыты; перед женою князя находились четыре девушки, сопровождавшие ее. Приблизившись к месту привала князя, она сошла с арбы и вместе с нею сошло около 30 девушек, которые приподымали полы ее одежды (т. е. шлейф). На них были петли; каждая девушка бралась за петлю, приподнимая от земли полы со всех сторон, и она шла таким образом, важно покачиваясь (очевидно длинный был шлейф, если его несли на тесемках 30 девушек!). Когда она дошла до эмира, то он встал перед ней, поклонился ей и усадил ее возле себя, а девушки окружили ее. Принесли меха с кумысом. Она налила его себе в чашу, присела на оба колена (т. е. сделала реверанс) перед эмиром и подала ему чашу. Он напился. Потом она дала напиться брату его, а эмир дал напиться ей. Подано было кушанье и она поела вместе с эмиром. Он подарил ей платье и она возвратилась.

Вот каким образом обходятся там с женами князей! Что же касается жен торговцев и простых людей, то я видел и их. Одна из них была в арбе, которую вез конь, перед нею три или четыре девушки, приподнимавшие полы ее платья (т. е. шлейф). На голове ее шапочка, украшенная драгоценными камнями, с павлиньими перьями наверху. Окна кибитки были растворены; лицо ее открыто, потому что турецкие женщины не завешиваются (будто бы?!). Иная из них таким образом со слугами везет овец и молоко, которое продает народу за благовонные товары.

Иногда с женою едет и муж ее и, если кто увидит его, то примет его за одного из слуг ее (одним словом, совсем как в Париже в рыцарскую эпоху). На нем нет другой одежды, кроме шубы из овечьей шкуры, а на голове соответствующая этому шапка, которую они называют кула.

Из города Маджара мы собрались ехать в ставку султана, находившуюся в четырех днях пути от Маджара в местности, называемой Бишдаг (Бештау). Биш — пишется через „би“ и „ш“ — значит у них пять, а „дат“ значит гора—пишется через „да“ и „г“. На этом Пятигорье (гора Бештау действительно находится у Пятигорска) находится ключ горячей воды, в котором Турки купаются. Они полагают, что кто выкупается в нем, того не постигнет кручина болезни.

Отправились мы к месту царской ставки и прибыли к нему в первый день рамазана (6 мая 1334 году), но нашли, что ставка уже откочевала. Тогда мы вернулись в то место, из которого уехали, потому что ставка обычно была поблизости от него. Я разбил свою палатку там на холме и к нему подошла царская ставка, которую они называют Урду (от латинского слова ordo — орден), и мы увидели большой (кочевой) город, движущийся с своими жителями. В нем кочевые мечети и базары (!) и дым от кухонь, взвивающийся по воздуху. Они варят пищу во время самой своей езды и лошади везут арбы с ними. (И откуда же подвозят пищу для такого кочевого города и, если едят только скот, то где же он находит траву при таком стеснении, ведь ее пожрут в одно мгновение!). Когда достигают места привала, то палатки снимают с арб и ставят на землю, так как они легко переносятся. Таким же образом они устраивают мечети и лавки.

Мимо нас проехали жены султана, каждая из них со своими людьми отдельно. Когда проехала четвертая из них, дочь князя, Иса, она отрядила отроков и девушек, которые приветствовали меня и передали мне привет от нее, а сама она остановилась, чтобы дождаться их. Я послал ей подарок с одним из моих спутников. Она приняла его, как доброе предзнаменование, приказала, чтобы я остановился в ее соседстве и отправилась далее. Подъехал царь и расположился в своей ставке отдельно.

Имя его достославный Уз-бек[252], — пишется оно через „у“, „з“ и „б“, а слово хан у них значит султан. Этот султан обладатель огромного царства, он силен могуществом, велик саном, высок достоинством, сокрушитель врагов Аллаха, жителей Константинополя Великого и усердный борец за веру в войне с ними. Владения его обширны и города великие. В числе их: Кафа (Феодосия), Крым (?!), Маджар, Азов, Судак, Хорезм (считаемый за Хиву) и столица его — Сарай. Он один из тех семи царей, которые величайшие и могущественные цари мира. К ним принадлежат:

1. Владыка наш (Мароккский султан), повелитель правоверных, тень Аллаха на земле его, представитель победоносной рати, которая не перестанет вступаться за истину до наступления часа. Да подкрепит Аллах дело его и возвеличит победу его!

2. Царь Египта и Сирии.

3. Царь обоих Ираков.

4. Этот царь Уз-бек.

5. Царь земель Туркестана и Мавераннахра.

6. Царь Индии и

7. Царь Китая».

Подумаем немного над прочитанным.

Вот здесь перечислены «семь великих царств земли», очевидно, по числу семи дней недели, семи древних металлов и семи бывших планет. Пять из них не требуют дальнейших разъяснений, это: Царь Китая, царь Индии, царь обоих Ираков (Персии и Месопотамии), царь Египта и Сирии и «наш владыка» (т. е. султан Мароккский) где, говорят, писал автор еще при существовании Кордовского калифата, уничтоженного христианами в 1492 году.

Шестой великий царь — «царь земель Туркестана и Мавераннахра» — может быть отождествлен с Османом I, (умершим в 1326 г.) султаном Турции и Сирии с Палестиной, так как по буквальному арабскому смыслу Туркестан значит Страна Турок (теперь Малая Азия), а не русский Туркестан и М-Авераа-ннахр значит: то, что по ту сторону Реки (Ефрата), и кроме того, Авар-Нахрой называлась область Сирии с Палестиной; я не говорю уже о созвучном разложении Moab-Iran-Agr[253], т. е. Арабско-Иранская равнина.

Выходит, что это было уже после того времени, когда Гузы (иначе Узы), называемые также «Сель-джуками», взяли у ло-тарингских «Салических дюков»[254], малоазиатскую Никею (1097 г.), Антиохию и Эдессу в Верхней Месопотамии (1098 г.) и даже (1099 г.) самый Эль-Кудс (называемый европейцами Иерусалимом).

Значит царь Туркестана, т.е. попросту Турции и Маверан-нахра является шестым царем Батутовой седьмицы величайших земных царей.

— А кто же был его седьмой царь — царь-старейшина Уз — имя которого тожественно с именем завоевателей того времени Узов, иначе Гузов?

Он назван обладателем «огромного северного царства, царства Дештского и Кипчакского», включавшего в себе также и тогдашние Генуэзские колонии в Крыму и поселения на северных побережьях Черного моря. Столица этого огромного северного царства была в величайшем из семи величайших городов — Сарае (по-русски Царяе, так как слово царь по греко-латыни и по мавро-арабско-еврейски произносится — Сар).

Что же это было за царство?

И вот едва лишь подходя к этому вопросу, вы невольно спрашиваете себя: а почему же в числе семи Ибн-Батутовых великих царств нет огромного Дейштского царства (Deutsche Reich) по нашему — «Германского»? И вы тотчас отмечаете, что слово «Дейштское царство» — одно и то же название, хотя Батута и говорит, что Дешт значит — степь.

Затем вы видите, что знаменитейшим по мусульманским сведениям царем его был Уз-бек, проникший и в русские летописи под именем Озбяка, покровителя Москвы, выдавшего свою дочь замуж за московского князя Юрия Даниловича и давшего в 1328 году своему свойственнику Иоанну Даниловичу Московскому грамоту на великое княжение в русских странах. И вы вспоминаете, что в это самое время царствовали в Дейтшско-Кипчакской (т.е. немецко-австрийской) империи Габсбурги (Habsburgen), а слово Хабсбург[255] настолько непроизносимо для безграмотных не немцев, что легко перековеркивается ими и в Озбяк, и в Узбек.

С этой точки зрения и Озбяка русских летописей можно попытаться отожествить с одним из Габсбургов, да и название бухарских, ферганских и хивинских дворян узбеками могло получиться от них же через Дейштское царство в Крыму.

Кроме того, вы не можете не отметить, что Кипчаки, половцы и куманы только три различные названия того же народа. Нам говорят, что куманы, населяющие теперь Великую и Малую Куманию, т. е. всю средину Венгрии — потомки половцев, переселившихся сюда во время 4-го крестового похода, как будто убегая от генуэзской колонизации, а с новой точки зрения выходит наоборот: кипчаки и половцы действительно то же самое, что и современные нам венгерские куманы, но только незачем им было бежать с Черного моря от генуэзцев в Венгрию, а, наоборот, весь их рассчет был вместе с генуэзцами придти из Венгрии в Черноморские страны в качестве торговцев-купчаков.

И эта моя догадка (что название страны, находящейся к северу от Черного и Азовского морей Дешт-Кипчакскою, равносильно ее названию Дейшт-Купчакскою, т. е. немецко-купеческою) подтверждается многими немецкими словами административного смысла, вошедшими в украинский язык. Так, я уже указывал, что слово «бусурман» или, как пишется в летописях «бессерман», есть немецкое «Besteuermann», т. е. сборщик податей, и что ярлык на княжение есть годичное (jahrliche) вассальное обязательство вносить определенную дань сюзерену, вследствие чего и теперь графы в Англии называются earl'ями. А теперь я приведу еще несколько и других слов, указывающих на то, что германцы когда-то господствовали на Украине, и что казаки вовсе не «крепостные беглецы», а являются перерождением крестоносцев, благодаря смешению их с местным украинским населением. Почему в Запорожской сечи они и называли себя рыцарями (лыцари) от немецкого слова Reiter — всадник, а современное название их казаками скорее всего происходит от латинско-итальянского casa — дом, откуда и слово казарма — армейский дом, так что «казак» — значит хуторянин.

Титул главного начальника их «гетман» — есть немецкое слово Hauptmann (главарь), титул подчиненного ему старшего начальника — атаман — есть немецкое слово Amtmann — должностное лицо[256]. Но ведь отсюда выходит, что все начальство там первоначально было дейтшное, т. е. немецкое, но не без влияния генуэзцев-венецианцев, так как второе мусульманское название этого края Улус Джучи слишком созвучно с итальянским словом Дуче (Duce) — вождь (откуда и сербские короли — душаны), чтобы оставить такое совпадение без внимания.

Аналогично этому и старинное слово терем, есть немецкое Turm — башня, ставшее по-русски названием и тюрьмы, что тоже указывает на бывшую когда-то немецкую административную инициативу в России. Да и самое название Турции — по-турецки Оттоманская империя, — напоминает тех же немецких Амтманов — должностных лиц, а латинское влияние мы видим в именах: Румыния (Romania), Румелия, т. е. римские страны, в названии Турции Румом и даже в имени Армения, где А — есть еврейский определительный член, аналогичный французскому Le, так что первоначальное чтение было а-Романия, что опять могло возникнуть только во время крестовых походов, когда на ее месте была Венецианская (Требизондская)[257] империя. Что же касается до истории «Древней Великой Армении», то она очень похожа на миф.

Слово «храм» происходит от «хоромы», но не отсюда ли и гарем? Слово «город» не родственно ли с французским GARDA — хранитель?

Возможно, что и наше слово «царь» пришло к нам во время крестовых походов от французского титула (sir), сохранившегося в английском «сэр», хотя его мы видим и ранее в именах многих мифических царей, вроде Балта-цар, Салмана-cap (царь Соломон), Сар-Гон (царь Гуны), Сара (царица) и даже в имени индийской богини Сара-свати (т. е. святая царица, супруга «бога-слова», покровительница наук).

Мы видим это же слово и в именах городов, вроде Саратов, Сара-Госса (Sara-gosa) в испанской Арагонии, Сара-пуль (Sara-polis) у нас в Вятской губернии на р. Каме, причем греческое окончание указывает на греческое влияние (и, конечно, не ранее конца крестовых походов), а также и в других словах, каковы: Сара-цины, т.е. царевцы, аналогично словопроизводству предшествовавших им каролингов (королевцев); сюда же относится Сарабанда — медлительно-торжественный испанский танец, и этот же корень сохранился в старинных испанских и итальянских фамилиях, вроде, например, знаменитого скрипача XIX века дона Пабло Сараза-те и т. д.

Значит, и три города Сарая, которые мы находим у мусульманских писателей: Сарай-Бату, Сарай-Берке и Новый Сарай, как будто намекают на Сарай-Бати, т.е. столицу папы — Ватикан, на Сарай-Берке, по-немецки Сарай-Бург, что в переводе на Русский язык и значит Царь-град, т. е. Стамбул — Константинополь и на Босна Сарай, как по-турецки и до сих пор называется столица Боснии — Сараево.

Таковы лингвистические следы, сохранившиеся до сих пор, которые, как следы на снегу от прошедшего по нему зверя, ведут нас к германско-латинскому господству в Южной России во время крестовых походов западных народов в славянские и русские страны в XII и XIII веках нашей эры. И все наши наиболее достоверные сведения об этом периоде безусловно показывают нам, что Франция и Германия были сильнейшими государствами того времени и молва о них гремела по всем окрестным странам.

Так каким же образом, — повторю я, — Ибн-Батута, уроженец Танжера на Южном берегу Гибралтарского пролива, вся культура которого была связана с тогдашнею мавританской Андалузией[258], перечисляя свои семь величайших государств «земного круга» и, зная о таких отдаленных, как Китай, Индия, два Ирана (по-русски Персия и Месопотамия), Египет с Сирией, Турция с Аравией, ничего не знал о существовании ближайшего к нему Дейтшского государства, сильнейшего и культурнейшего из всех земных государств того времени? Каким образом вместо этого действительно величайшего тогда, со времени Карла Великого, государства Европы у него вышло какое-то невозможное географически (между нижней Волгой и рекой Уралом) величайшее из всех земных Дештское царство с царем Узбеком, который фигурирует в русских летописях под именем Озбяка, способствовавшего возвышению Московского царства, выдавшего свою сестру замуж за Московского князя Юрия Даниловича и давшего грамоту на великое княжение также его преемнику, своему племяннику Иоанну Даниловичу в 1328 году. Выходит, что по женской линии и все московские цари происходили от этих Дештских царей! Спросим же себя: откуда происходит имя Уз или по русским летописям Оз (Озбяк)? Я говорил уже, что это имя может быть простым искажением фамилии Habsburg, но можно сделать и другое предположение.

Припомним, что в средние века восточная часть королевства франков, из которой развивалась Австро-Германия, называлась Австро-Азией (Auster-Asia). Значит, и Азией вообще (вернее, Асией в средние века называлось все франкское королевство). Но если это так (а тут даже и спорить нельзя), то и народы Австро-Азии могли называться азами, т. е. христианами. А гласный звук «А», как видно из истории фонетики, легко переходит и в «О», и в «У», так что и имя Уз-бек или Оз-бяк может быть просто Иезу-бек, т.е. христианский царь и является общим названием для Австро-Азийских князей-старейшин.

Кроме того, мы уже видели ранее, что Дунай прежде назывался Волгой, так как и до сих пор на берегах его живут Волгари, по-гречески (по-русски — Болгары), но затем, когда западно-европейская культура, благодаря тем же крестовым походам, стала распространяться на Восток, отодвигая туда и границы Австро-Азии, крестоносцы, уйдя за Дунай, перенесли его прежнее название «Волга» на современную нам Волгу, а южнее они же шагнули за Босфор, давши название «Азия» сначала Анатолийскому полуострову (по-гречески Асия[259]), а затем и всему континенту, да и название Босфор перешло на Керченский пролив Азовского моря, создавши миф о будто бы существовавшем там древнем Боспорском царстве.

Благодаря этому и Австро-Азийские события могли в воображении части последующих поколений ученых схоластов перекочевать на восток, создав там призраки могучих империй. Вот эти-то исторические призраки и находим мы у Ибн-Батуты на фоне имевшихся у него верных географических сведений о Крыме, чем легко доказывается, что сам он не был путешественником, а только компилятором рассказов, принесенных его предкам возвращавшимися крестоносцами, придав им для убедительности характер собственного путешествия и перемешав между собою страны и нравы. Вот, например, его описание дворцовых приемов этого самого царя — старейшины Уз-бека.

«Одна из привычек его та[260], что в пятницу после молитвы он садится в шатер, называемый золотым шатром, разукрашенный и диковинный. Он состоит из деревянных прутьев, обтянутых золотыми листками. Посредине его деревянный престол, обложенный серебрянными позолоченными листками; ножки его из чистого серебра, а верх его усыпан драгоценными камнями. Царь садится на этот престол; с правой его стороны две фаворитки (хатуни) и с левой — две. Перед ним сидит дочь его Ита-куджуджюк, т.е. Идочка[261]. Когда приходит одна из фавориток (в подлиннике хатуней, не от греческого ли гетера?), царь встает перед нею и держит ее за руку, пока она всходит на престол. Что касается до главной из них, то он идет к ней навстречу до двери шатра, приветствует ее и берет ее за руку, а когда она взойдет на престол и усядется, только тогда садится сам царь и все это происходит на глазах людей без прикрытия.

Старшая фаворитка (хатунъ) это сама царица...[262] Сообщил мне один из заслуживающих доверия людей, знакомых с рассказами об этой царице, что царь любит ее за одну свойственную ей особенность, которая состоит в том, что каждую ночь он находит ее как бы девственницей. Другой рассказывал мне, что она из потомства той женщины, из-за которой, как говорят, царство отошло от Соломона —да будет над ним мир — и которую он, когда царство опять вернулось к нему, приказал оставить в безлюдной степи. Она-то и была брошена в степи Кипчакской. Половой орган ее был видом похож на кольцо, как это бывает у всякой, кто происходит от нее. Но ни в Кипчацкой степи, ни в другом месте я не видел никого, кто бы рассказывал, что он встречал такого рода женщину или слышал про нее кроме этой царицы. Только один из жителей Китая говорил мне, что там есть порода женщин такого вида. Мне под руки не попадалась такая, и я не знаю, действительно ли это так.

На другой день после посещения царицы, мы зашли ко второй фаворитке (хатуни) и застали ее на тюфяке (кушетке), читающей „достославную книгу“ (Коран). Перед нею было около десятка женщин-старух и до двадцати „дочек“ (т. е. девушек — filles), которые шили золотом одежды. Мы поклонились ей, и она прекрасно ответила нам приветствием и речью, приказала принести кумысу и собственноручно подала мне чашу, подобно тому, как это сделала царица. Затем мы ушли от нее.

Имя третьей фаворитки Баялунь[263] (созвучно с русским боярыня), пишется через „ба“, „я“, „лу“ и „н“. Она дочь владыки Константинополя Великого, султана-такфура. Мы зашли и к ней. Она сидела на резном троне с серебряными ножками; перед нею было до 100 византийских, тюркских и нубийских девушек, стоявших и сидевших. Во главе их были отроки[264], а перед нею еще дворецкие из Византийцев. Она расспросила о нашем положении, о нашем приезде, о дальности нашей родины, плакала о нас и утирала лицо свое, находившимся в ее руках платком, вследствие своей жалости и сострадательности. Она приказала подать угощение, которое и было принесено. Мы поели в ее присутствии, и она глядела на нас. Когда мы захотели уйти, она сказала: „Не уходите от нас совсем, а возвращайтесь к нам еще раз и поведайте нам ваши нужды“.

Она выказала благородные черты характера и послала нам вслед за кушаньями много хлеба, масла, баранов, дирхемов, прекрасную одежду, трех коней отборных и десяток других, обыкновенных. С этой фавориткой я потом совершил обратное путешествие свое в Константинополь Великий.

Четвертая фаворитка Урдужа (Ордуша[265]) пишется через „у“, „р“, „ду“ и „джа“. Названа была она так вследствие рождения своего в Орде(не). Она дочь старшего эмира, Иса, начальника улуса. Я застал его живым; он был женат на дочери царя Ите-Куджуджуке (т. е. Идочке). Эта фаворитка была из лучших, добрейших нравом и сострадательнейших хатуней. Мы пошли к ней и нашли в ней по части доброты ее нрава и благородства души то, больше чего нельзя найти. Она приказала подать нам кушанья и мы поели в ее присутствии. Затем она угостила нас кумысом и спутники мои пили его. Она расспрашивала нас о наших делах и мы ответили ей. Потом мы зашли к дочери великого царя Уза-бека. Имя ее Ита-Куд-жуджук —пишется через „ит“, „ку“ и два „джу“. Значит это имя собачка, а куджуджук (собственно, куджук или кучук) — маленький[266]. Мы уже сказали выше, что турки получают свои имена по случаю[267], как это делают арабы. Она приказала позвать к ней правоведов кадиев, сейида шерифа Дельхамида и общество талибов, шейхов и факиров. Явился также муж ее, эмир (созвучно с французским le maire — мэр) Иса (Исус), дочь которого замужем за царем, и сел с нею на один ковер. Он страдал подагрой и не мог ни ходить на своих ногах, ни сидеть верхом на коне, а только ездил на арбе. Когда он захотел зайти к царю, то слуги снимали его с арбы и вносили в собрание. Такая болезнь распространена между турками. Со стороны и этой фаворитки мы увидели милости и доброту характера, каких мы не видели ни у кого, кроме нее. Она осыпала нас щедротами и облагодетельствовала. Да воздаст ей бог добром!

Одноутробные братья и мать обеих — царица Тайтуглы, о которой мы говорили выше. Имя старшего брата Тинабек (князь тело), пишется через „ти“ и „на“. Бек значит эмир (т.е. князь), а тин —тело, так что имя его значит как бы князь тела. Имя брата его Джани-бек (князь душа) пишется через „джа“ и „ни“. Джан значит душа, так что назывался как бы князем души.

Я наслышался там о городе Булгаре и захотел отправиться туда, чтобы взглянуть на то, что говорится про чрезвычайную краткость его ночи, а также и про кратковременность дня в противуположное время года. Между ним и ставкою царя был десяток дней пути. Я попросил себе проводника и он отправил со мною такого, который довел меня туда и привез обратно к нему. Прибыл я туда в рамазан (8-й месяц Геджры) и, помолившись на закате солнца, мы разговелись. Сделан был призыв к вечерней молитве во время нашего разговенья. Мы совершили ее и три другие молитвы — теравих, шаф и витр — вслед за тем занялась и заря. Также короток день в Булгаре в период краткости его зимой. Пробыл я там три дня. (Неправда! Казань же лежит на широте Москвы. Кратчайшее время от заката до восхода солнца продолжается там, как и в Москве, 6 часов, а длиннейший день 16 часов. Из всех известных тогда стран, такая короткая ночь, как у автора, могла быть только в Швеции и Норвегии. Значит, вся Казанская Болгария — миф. А дальше у автора еще хуже):

Захотелось мне пробраться и в „Страну мрака“. Вход в нее через Булгар и между ними 40 дней пути. Но я отказался от этого вследствие больших хлопот, потребных на это, и малой пользы от такой поездки.

Путешествие туда совершается не иначе, как на маленьких повозках, которые возят большие собаки, ибо в этой пустыне везде лед, на котором не держатся ни ноги человеческие, ни копыта скотины; у собак же когти и ноги их держатся на льду. Проникают туда только богатые купцы, из которых у иного по 100 повозок или около того, нагруженных съестным, напитками и дровами, так как там нет ни дерева, ни камня, ни мазанки. Путеводитель в этой земле — собака, которая побывала в ней уже много раз; цена ее доходит до 1000 динаров или около того. Повозка прикрепляется к ее шее и припрягаются еще три собаки. Этот авангард, за которым следуют прочие собаки с повозками. Остановится авангард и они останавливаются. Такую собаку хозяин не бьет, не ругает. Когда подается корм, то он кормит собак раньше людей, в противном случае собаки злятся, убегают и оставляют хозяина на погибель.

Совершив по этой пустыне 40 станций, путешественники делают привал у входа в „мрак“. Каждый из них оставляет там товары, с которыми приехал и возвращается в свою обычную стоянку. На следующий день он приходит туда снова для осмотра своего товара и находит насупротив некоторое количество белок, соболей и горностаев. Если хозяин товара доволен тем, что нашел насупротив своего товара, то он берет его, если же не доволен им, то оставляет. Тогда жители „мрака“ надбавляют своего товара или убирают его, оставляя на месте товар купцов. Это значит —они отказываются. Так происходит там купля и продажа. Те, которые ездят туда, не знают даже и того, кто покупает у них и кто продает им — духи это или люди.

Горностай — лучший сорт мехов. В Индийских землях шуба из него стоит 1000 динаров, т.е. по размену на наше золото 250 динаров (выходит, что в тропической Индии ходят в меховых шубах, да еще горностаевых!). Он чрезвычайно бел и происходит от шкуры маленького животного, длиною в пядень. Хвост у него длинный, и его оставляют на шубе в своем виде. Соболь ниже его; шуба из него стоит 400 динаров и меньше. Одна из особенностей этих шкур та, что в них не забираются вши. Князья китайские и вельможи сплошь покрывают свои шубы вокруг шеи одною шкурою. Также поступают и купцы Персии и обоих Ираков.

Вернулся я из города Булгара с князем, которого царь отрядил вместе со мною, и застал я его ставку в местности, известной под именем Бишдаг (Бештау около Пятигорска). Это было 28 рамазана. Я присутствовал с ним при праздничном богослужении... Султан остановился у деревянной башни, которая называется кутк (по-русски — киоск), и уселся в ней с женами своими...

Поставлены были щиты для стрельбы каждому начальнику томана (т.е. темнику, от русского тма — 10 тысяч) особый щит. Начальником томана (тьмы) у них называется тот, у которого 10000 всадников. Присутствовало таких темников 17, предводительствовавших 170-ю тысячами...

Принесли золотые и серебряные сосуды для питья[268]; большею частью они пьют медовое вино. Они ханефийского толка (иначе канефейского, вероятно от греческого тйнотеи, т. е. Новозаветники) и считают вино дозволенным.

Когда султан захочет пить, то дочь его берет кувшин в руку, приседает (делает реверанс) и потом подает ему кувшин. Он пьет, а затем она берет другой кувшин и подает его старшей фаворитке, которая пьет из него. Потом она подает остальным фавориткам по старшинству их. Затем наследник престола берет кувшин, кланяется и подает его отцу, который пьет, потом фавориткам, и наконец сестре, кланяясь им всем. Тогда встает второй сын, берет кувшин, угощает брата своего и кланяется ему. Встают старшие князья; каждый из них подает пить наследнику престола и кланяется ему. Потом встают царевичи и каждый из них подает пить этому второму сыну и кланяется ему. Затем встают младшие князья и подают пить царевичам. В это время поются песни.

Мы пришли в мечеть выжидать соборной молитвы. Султан запоздал. Кто говорил, что он не придет, потому что опьянел, но по прошествии долгого времени он прибыл, пошатываясь, приветствуя сейида-шерифа и улыбаясь ему. Он называл его „ата“, что на тюркском языке значит отец (тятя). Мы помолились соборно, народ вернулся в свои жилища и при царе остались в эту ночь фаворитки и дочь.

Когда праздник кончился, мы отправились в путь с султаном и его ставкою и прибыли к городу Хаджи-хану (Астрахани)[269]. Тархан значит у них место, изъятое от податей; пишется через „та“, „р“, „ха“, и „н“. Город этот получил название свое от тюркского хаджи паломника, одного из благочестивцев, поселившегося тут. Султан отдал ему это место беспошлинно и оно стало деревней; потом оно увеличилось и сделалось городом. Это один из лучших городов, с большими базарами, построенный на реке Итили, которая одна из больших рек мира. Царь остается здесь до тех пор, пока усиливается стужа и река замерзает... по реке этой и соединенным с нею водам зимою ездят в арбах на расстоянии 3 дней пути. Часто по ней проходят караваны, даже и в конце зимней поры, но при этом тонут и погибают.

Когда мы прибыли в город Хаджи-тарха (Ас-Траханъ[270]), то фаворитка Баялунь, дочь Византийского царя, просила султана позволить ей посетить своего отца, чтобы у него разрешиться от бремени, а потом возвратиться к нему. Он дал ей позволение и она попросила его позволить мне отправиться в сообществе ее для осмотра Константинополя Великого. Он дал мне позволение и подарил мне 1500 динаров, халат и множество лошадей. Каждая из фавориток подарила мне серебряные слитки, которые они называют саумами (суммами) — пишется через „са“; в единственном числе саума (сумма). А дочь его одарила меня больше всех, одела меня и дала мне верхового коня.

Мы отправились 10-го шеввали[271] (14 июня 1334 году) в сообществе Баялунь и под ее покровительством. Царь проехал для проводов ее одну станцию. Царицы проехали вторую станцию и потом тоже вернулись.

Отряд наш составлял около 500 всадников, в том числе до 200 слуг из невольников и византийцев; остальные из тюрков. Было при ней также до 200 девушек, по большей части византийских... Было с нею еще десять византийских отроков и столько же индийских (!?). Старший начальник индийцев назывался — Сунбулем, а начальник византийцев — Михаилом. Тюрки же называют его Лулу (жемчужина); он был одним из великих храбрецов...

Мы направились к городу Укаку — пишется через „у“ и „ка“ (такого нигде нет) — городу средней величины, но красивой постройки, с обильными благами и сильной стужей.

Между ним и между Сараем, столицей великого царя (Узбека) 10 дней пути, а на один день пути из этого города находятся горы Русских. Последние — христиане, красноволосые, голубоглазые, безобразной наружности, народ плутовской. У них серебряные рудники (никогда не было!) и из их страны привозятся серебряные слитки, на которые продается и покупается товар в этом крае...

Через десять дней мы из этого города прибыли в город Сурдак (Судак, Сурож), имя которого пишется через „су“, „р“, „да“ и „к“. Это один из городов Кипчацкой степи на берегу моря. Гавань его одна из самых больших и самых лучших. Вокруг него сады и воды; населяют его Турки и под их покровительством несколько греков, которые занимаются ремеслами. Большая часть домов его деревянные. Город тот прежде был велик, но большая часть его была разрушена по причине раздора, который произошел между византийцами и турками, и в котором победа сначала осталась за византийцами. Тогда туркам помогли их сообщники, которые перебили византийцев страшнейшим образом и выгнали. Только часть их остается там под покровительством турок до сего времени...»

Но по словам самых ортодоксальных историков город Судак с 1365 года был Генуэзский, а с 1475 года — турецкий город. Значит это написано не ранее 1480-1500 года. А каким же образом говорят, что Ибн-Батута путешествовал между 1302-1377 годами?

«Потом, — продолжает сын Батуты, — мы прибыли к городу, известному под именем Баба-Салтук (т. е. отец Салтук[272]). Баба имеет у них такое же значение, как у Берберов (т. е. папа, отец); они только резче произносят букву „б“. Салтук — пишется это имя через „сал“, „ту“ и „к“ — был, говорят, прорицатель, и про него рассказывают такие вещи, которые запрещает закон. Этот город самый крайний из турецких городов; между ним и между первыми владениями византийцев 18 дней пути степью, без всякой оседлости, в том числе 8 дней без воды. Запасается для них вода и везется в мехах и бурдюках на арбах...

В половине Дзуль-каады (июль 1334 году) мы вступили в степь. С того дня, когда нас покинул царь, до начала степи мы ехали 19 дней и были на остановках 5 дней... После этого мы прибыли в крепость Махтули; это первые владения византийцев — пишется имя ее через „ма“, „х“, „ту“ и „ли“. Так как византийцы уже слышали о приезде этой царицы в их край, то в крепость прибыл Кефали (голова) Никула Византиец с большим войском и большим угощением, а из дворца отца ее, царя Константинопольского, приехали дамы и акушерки.

Между Махтули и Константинополем 22 дня пути; из них 16 дней до пролива и 6 дней до Константинополя... Находившимся в свите хатуни туркам стало ясно, что она обратилась к вере своих предков и желает остаться при своем отце, и они попросили у нее позволения вернуться в свою землю. Она дала им позволение, одарила их богатыми подарками и отправила с ними, для препровождения их восвояси, князя, называвшегося Саруджа малый (Сережа?) с 500 всадниками».

Вместе с ними, — по словам сына Батуты, — поехал обратно в Дештское царство и он, и так описывает тогдашнюю погоду[273].

«Было это во время сильной стужи. Я одел три шубы и две пары шаровар, из которых одна была с подбоем. На ногах у меня была шерстяная обувь, поверх ее обувь, подбитая холщевой материей, и сверх этого обувь из лошадиной кожи, подбитой волчьей шкурой... Когда я умывал лицо свое, то вода, прикасаясь к бороде моей, замерзала; я дотрагивался до нее и с нее падало нечто вроде снега. Вода, которая текла из моего носу, тоже замерзала на усах. Вследствие множества платья, которое было на мне, я не был в состоянии влезать на арбу, так что меня подсаживали мои спутники.

Я прибыл в город Хаджи-тархан (Ас-траханъ), где мы покинули царя Уза-бека. Оказалось, что он уже уехал и поселился в столице своего царства. Мы ехали по льду реки Итили и соединенным с нею водам три дня. Река была замерзшая. Когда мы нуждались в воде, то отламывали кусок льду, кидали его в котел, где он опять становился водой и мы пили ее и употребляли на варку.

Приехали мы наконец в город Сарай[274], — имя его пишется через „са“ и „рай“. Известен он под именем Сарая-Берке. Это столица царя Уза-бека. Зашли мы к царю и он расспросил нас о том, как мы съездили, о царе Византийском и о городе его. Мы сообщили ему обо всем этом и он приказал дать нам пропитание и помещение».

Так калейдоскопически перемешиваются у Ибн-Батуты правильные сведения с нелепостями и сухие описания с романтикой. И вот мы подошли к самому нелепому по географическим условиям месту.

«Город Сарай, — пишет он, — один из красивейших городов, достигший чрезвычайной величины, на ровной земле, переполненный людьми, с красивыми базарами и широкими улицами. Однажды мы поехали верхом с одним из старейшин его, намереваясь объехать его кругом и узнать объем его. Жили мы в одном конце, выехали оттуда утром, а доехали до другого конца только после полудня, совершили там молитву полуденную, поели и добрались обратно до нашего жилища не раньше, как при закате[275]. Однажды мы прошли его в ширину; пошли и вернулись через полдня, и все это сплошной ряд домов, где нет пустопорожних мест, ни садов. В нем 13 мечетей для соборной службы; одна из них шафийская. Кроме того, еще чрезвычайно много других церквей. В нем живут разные народы, как то: Монголы — это настоящие жители страны и владыки ее; некоторые из них мусульмане; Асы (они оке Узы и Озы, откуда и имя царя Уз-бек, а по-русски Оз-бяк), которые мусульмане; Кипчаки черкесы (старинное название казаков от города Черкасы на Дону), Русские и Византийцы, которые христиане. Каждый народ живет в своем участке отдельно; там и базары их. Купцы же и чужеземцы из двух Ираков, из Египта (!!), Сирии и других мест живут в особом участке, где стена ограждает имущество купцов.

Царский дворец называется Алтунташ (Златоглавый), Алтун пишется через „а“, „л“, „тун“ и значит золото, а таш пишется через „та“ и „ш“ — значит голова.

Есть там келья правоведа, ученого имама Номан-еддина Эль-Харезми. Я видел его; это один из отличнейших шейхов, прекрасного нрава, благородной души, чрезвычайно скромный и чрезвычайно строгий к обладателям мирских благ. Царь Уз-бек каждую пятницу приходит навещать его, но имам не выходит к нему навстречу и не встает перед ним. Царь садится перед ним, говорит с ним самым ласковым образом и смиряется перед ним, а шейх поступает противоположно этому. Совсем иное было обхождение старца с факирами, нищими и странниками: он относился к ним снисходительно, говорил с ними ласково и оказывал им почет. Он почтил и меня — да воздаст бог ему добром! — и прислал мне тюркского невольника. Я был личным свидетелем одной его благодати. Хотел я из Сарая поехать в Харезм, но он сказал мне:

— Тебе придется остаться.

А я все-таки решился ехать, и вдруг сбежал у меня слуга и я остался. Это одно из явных чудес. А по прошествии трех дней один из моих спутников нашел этого сбежавшего слугу в городе Хаджитархане (Астрахани) и привез его ко мне. И только тогда я отправился в Харезм. Между ним и столицею Сараем степь в 40 дней пути. По ней не ездят на лошадях вследствие недостатка корма; арбы возят там только верблюды. Из Сарая мы ехали 10 дней и прибыли в город Сарай-джук (Сарайчик[276]). Джук пишется через „джу“ и „к“ и значит маленький, так что Сарай-Джук значит Сарай Малый. Он лежит на берегу большой и быстрой реки, которая называется Улусу — пишется через „у“, „лу“, „су“ — что значит „великая вода“ (река Урал?). На ней мост из судов, как мост Багдадский. У этого города кончилась наша езда на лошадях, везущих арбы. Мы продали их там и для перевозки арб наняли верблюдов.

У едущих по этой степи в обычае быстрота, вследствие недостатка свежей воды. Верблюды, которые пересекают степь, большею частью погибают, а теми из них, которые остаются в живых, пользуются только на другой год, после того, как они потучнеют. Вода в этой степи встречается в известных водопоях через два-три дня. Это вода дождевая и скопляющаяся в песчаной почве (что явно невозможно). Пройдя эту степь, мы прибыли в Харезм».

Но такого города в Азии нет, лишь по маршруту ясно, что автор называет так Хиву. Почему же такое название, когда в самой Хиве никто его не знает? Обращаясь к древней истории, мы видим что Ха-резмом у классиков называлась страна царства Ахемонидов (Безбрачников), которую историки эпохи Возрождения поместили без особых доказательств в этой самой местности. Но ведь Харезмское царство, — говорят нам, — исчезло с лица земли еще до начала нашей эры? Как же это имя воскресло у сына Батуты? Почему он не называет этого города просто Хивой, а по классически? Вот как он описывает его:

«Это один из самых больших, значительных и красивых Турецких городов, богатый славными базарами, просторными улицами, многочисленными постройками, отборными красотами. Он точно колеблется от множества своих жителей и волнуется от них, как волна морская. Однажды я поехал по нему верхом и заехал на рынок. Забравшись в средину его и доехав до крайнего предела давки на место, которое называется шаур, я не был в состоянии пробраться через него вследствие множества народа. Я растерялся и возвратился лишь после больших усилий. Один из народа сказал мне, что в пятницу на этом рынке бывает меньше давки, потому что Харезмцы запружают в этот день Кайсарийский[277] базар и другие рынки...

Этот город под властью царя Уз-бека, у которого в нем старший князь по имени Кутлу-думур, построивший там училище с принадлежавшими к нему помещениями, а мечеть построила его жена, благочестивая дама Тура-бек — пишется через „ту“, „ра“, „бе“ и „к“. В Харезме есть больница, при которой сирийский врач. Не видал я в других странах людей ни лучших характером, чем жители Харезма, ни благороднее душой, ни ласковее к чужеземцам.

Есть у них по части молитвы прекрасный обычай, он состоит в том, что кто не является на молитву вместе со всеми, тот наказывается имамом плетью в присутствии общины. С этой целью в каждой мечети повешена плеть. Кроме того, не пришедший платит пять динаров, которые употребляются на потребности мечети и раздаются нищим и бедным. Харезмцы говорят, что этот обычай существует у них с давних времен. За чертою Харезма — река Джейхун, одна из четырех рек, которые текут из рая. Во время стужи она замерзает, как река Итиль; люди ходят по ней и она остается замерзшей 5 месяцев. В летнее же время ездят по ней в судах до Термедза и привозят оттуда пшеницу и ячмень. Для спускающегося вниз по реке — это переезд в 10 дней.

После утренней молитвы пришли к нам в Харезме местный кади и вместе с ним несколько старейшин города. Это мужи доблести и благородства. В учении их преобладает итизаль (раскол), но они не выказывают его, потому что царь Уз-бек и начальник города Харезма Кутлу-думур, сунниты (а ранее Уз-бек назывался „Ханефийцем, пьющим вино“)... Имя Кутлу-думур пишется через „ку“, „т“, „лу“, „ду“, „му“ и „р“ и означает „благословенное железо“, так как „кут-лу“ значит —благословенный, а думур (или Тимур) — железо. Этот эмир, сын тетки великого царя Уза-бека, старший из его князей и его правитель Хорасана. (Теперь Хорасан персидская провинция с главным городом Мешдхедом, но между нею и Хивой лежит Туркменская степь с городом Мервом)...»

Я не выписываю дальнейших сообщений сына Батуты, так как в данном случае нам интересны только его представления о России. Когда не было еще географических карт и курсов географии, возможно было как угодно перетасовать между собою все города и народы и приписывать им какие угодно чудеса, чередуя их с совершенно правильными сообщениями действительно бывавших там людей. А для того, чтобы читатель не спрашивал, от кого автор узнал все это, самый лучший способ был изложить все свои сведения от имени путешественника, который будто бы сам все это видел. Так, несомненно, сделали авторы книг Плано Карпини, Марко Поло и Рубрука (или как его иначе называют Рубруквиса); так сделали и автор книги Ибн-Батута и авторы всех остальных арабских и «не арабских» путешествий в далекие страны вплоть до XIX века нашей эры.

Нам не интересно здесь допытываться, от кого сын Батуты получил свои верные сведения о Бухарских дынях, песчаных степях и так далее[278], а интересно выяснить происхождение неправдоподобных рассказов. О части их нетрудно догадаться.

Рассказ о городе Волгаре на Волге, близ которого «солнце летом всходит так быстро после заката, что не успеешь прочитать и нескольких молитв», опровергается вполне современной астрономией, показывающей, что самый короткий летний срок между закатом и восходом солнца продолжается там, как в Москве, Риге или Копенгагене, около 6 часов, время вполне достаточное не только для того, чтобы помолиться, но даже и выспаться после этого. Такой короткий промежуток отсутствия солнца, как описывает сын Батуты, бывает летом только на середине Скандинавского полуострова и на Шотландских островах, так что и рассказ о нем мог дойти до Андалузии, где писал автор, не иначе, как через английских моряков. А миф о «стране-мраке» на севере земли, мог образоваться лишь через преувеличение рассказов норвежских рыбаков, бывавших на мысе Нордкапе, где солнце не восходит зимой два месяца, причем умолчано о том, что летом оно не заходит там на несколько дней долее такого срока, так что ту же самую страну можно назвать не только местом «вечного мрака», но и местом «вечного света».

Рассказ о том, что люди ездят в это «царство вечной ночи» на собаках, базируется явно на рассказах сибирских туземцев, но они могли дойти до Испании не ранее того, как Ермак проник на реку Тобол, и во всяком случае, не ранее водворения Строгановых в Пермской области в половине XVI века.

Рассказ о чрезвычайной галантности «Сарайских» царей и всех культурных жителей Сарайского царства по отношению к «дамам» мог возникнуть только от перенесения за Волгу рыцарских нравов, господствовавших в Константинополе во время существования там Латинской империи Балдуина и его преемников между 1204 и 1261 годами, что вполне понятно не только потому, что рыцари перенесли туда культ женщины из рыцарской Испании, Италии и Франции того времени, а католические миссионеры принесли туда культ Мадонны, но и тем, что женщины западной Европы участвовали в крестовых походах много реже, чем мужчины. Из этого одного становится вполне понятным, что рыцари за них дрались там друг с другом на дуэлях, а их дамам все прощалось.

Аналогичное этому в слабой степени происходило и при первой колонизации Америки и Австралии, хотя при большей семейственности английских женщин нового времени дуэли из-за них и не привились там.

Культ западно-европейских женщин в Латинской империи Балдуина[279] и отразился у Ибн-Батуты с перенесением на магометанский Восток, где они были на самом деле на положении заключенных в гаремах, продавались в замужество своими отцами и не показывались посторонним мужчинам иначе, как в чадрах.

Все, что тут рассказывает автор о его приемах женами султана и о публичном поклонении им их мужей, настолько же нелепо для магометанского востока, как и рассказы о стране вечного мрака на севере земли.

Отсюда выходит, что «Сын Батуты» ни в каком случае не может считаться писателем XIV века, а не ранее XVII, когда поездки на собаках в тайгах северной Сибири стали известны в Западной Европе по рассказам придворных бояр и чиновников приезжавшим в Москву западноевропейским послам. Но это было время не ранее Ивана Грозного (1547-1584) или даже императора Петра I (1689-1725), когда католическое иго на Руси было уже подменено монгольским игом, и католические царь-грады (Сараи) были уже перенесены из-за Дуная за Волгу.

Этим хронологическим выводом и закончу свой критический разбор псевдо-путешествия сына Батуты. Он не путешествовал, а сидел дома в Испании, собирая все, что мог по истории и географии Востока и не отличая правдоподобного от нелепого.

Итогом этой главы можно считать то, что все отмеченное выше в первоисточнике да, очевидно, и многое другое, написано не ранее XVI-XVII, а потому как много там напутано, писалось все частью очевидцем, частью с чужих слов, частью же бралось из других источников. Заключая главу, можно сказать, италом (или Итилем), что и Сарай (или Царяй) за Волгой был списан с царицы тогдашних морей Венеции, самое имя которой читается Венчанная и которая находится у протоков реки По, как и мифический Сарай помещается фантазерами у протоков Волги. От итальянского слова Дуче (Duche) — вождь — могло произойти и третье название Дейтшского царства Улус Джучи (т. е. удел Вождя), а название первого главы этого государства Души-хан — напоминает и Дуче-хана и Доже-хана (Doge-chan).

Припомнив, что у рыцарей крестовых походов, кроме жены, был обычай иметь еще и дам сердца, которым они посвящали свою военную карьеру и свое поклонение, мы поймем и сущность рассказов Ибн-Батуты о Сарайских (т. е. венецианских и генуэзских) хатунях, т. е. фаворитках герцогов и о том необыкновенно почтительном и деликатном внимании, которое им оказывалось и самими герцогами (ханами) и всеми окружающими, и только с этой же точки зрения становятся понятны и чисто французские костюмы этих дам, совершенно тождественные с западно-европейскими костюмами эпохи гуманизма, и их фрейлины и пажи, несущие за ними шлейфы. А без этого объяснения все приведенные Тизенгаузеном «Арабские рассказы о „Золотой Орде“» являются только сказками наподобие «1001 ночи». И недаром сам Ибн-Эль-Асир, рассказав свою историю пришествия татар из Монголии, восклицает (Тизенгаузен, 1,16):

«Клянусь Аллахом! Я не сомневаюсь, что кто уцелеет после нас и прочтет это мое описание, тот станет отрицать его, сочтет за небылицу и будет правда на его стороне».

Глава III. Мусульманские Писатели о славянах и о России

Посмотрим теперь и на так называемых «арабских писателей», писавших до времени крестовых походов и после них.

Вот передо мною книга ориенталиста А. Я. Гаркави: «Сказания мусульманских писателей о славянах и русских». Открываем ее на 230 странице, и видим перевод такого места из «Книги Путей и Государств» Абул Касима Магомета по прозвищу Ибн-Хаукаль, относимого к 967 годы нашей эры.

«Русы состоят из трех племен, из которых одно ближе других к Булгару (т.е. к „городу Волгарю“, откуда можно заключить, что нижнее течение Дуная у славян называлось Волгой).

Царь этого племени Русов живет в городе Куябе (т. е. Киеве)[280], который больше города Булгары. Другое племя выше первого называется Славия (Славония), а царь ее ... (имя пропущено, или, скорее, вытерто в рукописи, вероятно по причине анахронизма, чтоб не обнаружить более позднего времени книги, заранее относимой к X веку). А третье племя называется Артания (т. е. Ордения, в другом варианте — Арта, т. е. Ордея), и царь его живет в Арте (т. е. в Орде)».

Из сообщения автора о черных соболях можно заключить, что автор никогда не видел их мехов, а сообщение о привозе свинца (или олова) славянами — артанцами можно считать правильным только в том случае, если они жили около Татрских или Карпатских гор или в Чехии. Что же касается до утверждения, что в Орду никого не пускали, то это лишь доказательство того, что книга Хаукаля написана не в X веке, а не ранее XV, уже после ухода католических крестоносных орденов с русского востока Европы, когда следы их неудавшегося движения туда уже были стерты римскими клерикалами.

Но общая этнографическая схема «трех русских племен» дана здесь автором вполне отчетливо: это Киевляне, Славинцы и Артанцы (иначе Орденцы, подвластные какому-то ордену).

Киевляне и Славинцы не возбуждают больших разногласий у специалистов. Но локализировать Артанцев или Орденцев немыслимо с обычной точки зрения, если считать, что Ибн-Хаукаль писал свою «Книгу Путей и Государств» действительно в X веке нашей эры. Лишь допустив, что он жил не ранее XIII, когда крестоносные ордена (а по прежней терминологии — орды) владели Русью, это место получает вполне отчетливый смысл.

Тогда выйдет следующее. Вся Татрская область, и то, что было в унии с папской церковью через посредство светских и духовных католических орденов, естественно называлась мусульманами Орденией со столицей этой области Ордой. Там должна была находиться резиденция папского наместника (примаса Русов), где-нибудь около Татрских гор, а потому и показание Ибн-Хаукаля получает логический смысл и даже освещает нам общее положение дел на славянорусском Востоке в том самом виде, как это обрисовывается с нашей точки зрения на татарское иго.

Но может быть только Ибн-Хаукаль держался такой этнографической схемы?

Совсем нет. Вот другой, почти современный ему, писатель Аль-Истахри, в своей «Книге Климатов»[281] говорит теми же самыми словами, так что трудно сказать, кто у кого списал:

«Русь, — говорит он, — состоит из трех племен, из коих одно ближе к Булгару (городу Волгарю), царь его живет в городе, называемом Кунба (Киев), который больше города Булгара. Другое племя называют Славия (Славяне), а третье племя называется Артания (Ордения), и царь его находится в Арте (Орде).

Купцы из Византии ездят в Кунбу (Киев), что же касается до Арты (Орды), то никто туда не входит, ибо жители убивают всякого чужестранца, путешествующего по их земле. Из Арты (Орды) вывозятся черные соболи и свинец. Русы сожигают тела свои, когда умирают, а вместе с богатыми сжигаются их девушки для блаженства душ их. Одежда их — короткие куртки. Арта (Орда) находится между Хазаром (т. е. Немецким кайзером) и Великим Булгаром, граничащим с Румом (Византией) к северу. Они, т. е. орденцы, многочисленны и так сильны, что наложили дань на пограничные места Рума (Византии). Внутренние же — Булгары — христиане».

Итак, сомнений нет. «Книга Климатов» Аль-Истахри и «Книга Путей и Государств» Ибн-Хаукаля вовсе не X века, а не ранее XIV века, так как знают уже, что третье племя русов было под властью крестоносных орденов. А положение города Орды между Болгарией и Хазарией, т. е. страной Кайзера, показывает на то, что авторы имели уже точные представления о географическом положении славянских народностей (независимо от того, кто у кого списал эти фразы).

Во всяком случае, название части «руссов» орденцами является общепринятым у мусульманских писателей времени крестовых походов, потому что кроме Аль-Истахри, Ибн-Хаукаля и Идриси, мы встречаем его и у Ал-Балхи, Димешки, Ибн-Аяса, Ибн Аль-Варди и др.

Вот что пишет по этому поводу А. Я. Гаркави[282]:

«Третье племя Русов называется у Аль-Истахри, Ибн-Хаукаля и Идриси — Артания или Arthania. А что касается до имени столицы артанцев — Арта или Арна, как ее пишет Аль-Варди, то это бессомненно Арта или Артаки, как дано в персидском переводе Истахри и как и Ибн-Аяса. Буквы Ф и З отличаются по-арабски только числом точек на том же самом начертании. Это имя неправильно читал Мордтиани в своем переводе, называя страну русов Утания или Аутания, ибо в арабском письме весьма трудно различить между У и Р. Но в настоящем случае, персидский перевод Истахри, Ибн-Хаукаля, Идриса, Димешки, Ибн-аль-Варди и Ибн-Аяса ручаются нам, что первый слог в этом слове есть Ар, а не У или АУ»[283].

Столица этого племени в Моллеровом тексте Истахри и у Ибн-Хаукаля названа Арбою, но в персидском переводе имя это пишется, как и имя страны, Арта или Artha.

«Племя его — продолжает Гаркави, — по мнению Френа[284], есть ветвь (несуществующего теперь) мордовского племени Эрса или Эр-за (Эранне), имя которого сохранилось, по мнению того же ученого, у названия нижегородского города Арзамаса»[285].

С мнением Френа соглашаются Доссон[286] и О. Савельев[287]. Рено же, принявший чтение Арба вместо Арта говорит: «Я принужден допустить, что город Арба — это город Пермь»[288].

Но почтенный французский ориенталист упустил из виду:

а) что почти все писатели, приведенные нами выше, имеют чтение Арта для города и Артания для племени;

б) что принимая даже его чтение Арба для города в значении Перми, решительно нельзя понять, почему имя Аутания или, по Мордтманну, Утания, придается именно Пермякам.

«Кроме Рено, — оканчивает это хитросплетение Гаркави, — никто не пытался объяснить это имя иначе, чем Френ. Можно было бы привести слово Арта в связь с арситами Птолемея, в которых историк узнает славянское племя, так как они упоминаются Александрийским географом между другими славянами. Но это значило бы прикрывать одну прореху другой, ибо историку не удалось найти подходящего объяснения имени Арситов у Птолемея. Посему за неимением лучшего, будем пока держаться Френовского объяснения, считать, что дело идет об Эрзе (т.е. третье племя русских были арзамасцы), а что касается до того, что Истахри причисляет мордовскую Эрзу к Русам, то это сделано просто по незнанию, или же, как думают Френ и Савельев, на основании того, что Эрзяне были по имени Русы».

Таково положение дела с третьим племенем Русов у мусульманских писателей. Первые два племени их были киевляне и балканские болгары, а третье племя русских, если верить толкователям, была провалившаяся сквозь землю еще во время крестовых походов или даже просто придуманная специально для этого места — Арзамасская мордва. Да и действительно: что лучше можно было придумать с обычной точки зрения? С таким же правом можно бы сказать, что третье, племя — русские — было литературное общество Арзамас, основанное в 20-х годах XIX века Жуковским, Пушкиным и другими тогдашними писателями в память Карамзина в Москве и Петербурге. Не лучше ли считать, например, пережитком Арты валахский округ Арджиш (Argesu) к северу от Бухареста на реке того же имени, вытекающей из восточного конца Карпатских гор, прорвав Трансильванские Альпы, впадающей в Дунай, пройдя расстояние около 375 километров? На берегах ее и до сих пор находятся золотоносные пески, откуда могло явиться и название Золотая Орда.

Лишь ставши на нашу точку зрения, мы все тут приведем в порядок. Три племени Русов были: киевляне, теперь украинцы, юго-западные славяне, орденские славяне, т.е. остальные давшие начало названию великороссов и находившиеся тогда под протекторатом ордена тамплиеров в унии с католиками.

Нам говорят, что в географических представлениях Аль-Истахри большая путаница, что он например, ничего не знал о Каспийском море, что его Хазарское море, при общем сопоставлении сказаний, есть ни что иное как Черное море, а река Итиль более похожа на Дунай, чем на Волгу[289].

Но не принадлежит ли часть этой «путаницы» не его, а нашим представлениям?

Вот, что он пишет в своей «Книге Климатов» (с. 3).

«Что касается Хазар, то это имя племени людей, а не название столицы, имя их столицы Итиль: она названа так по реке, которая протекает по ней в Хазарское, т.е. по нашему словопроизводству, в Кайсерское море. Хазары (как сербы) находятся между Хазарским морем, Русом, Руззией (византийские узы) и Сериром иначе Сербаром, т.е. Сербией[290].

Хазар — это имя страны, столица которой называется Итиль, а Итиль есть также имя реки, которая течет в нее из Руса и Булгара». И еще там же:

«Что же касается до реки Итиль, то она вытекает вблизи Кархиза, (не имеющего никакого созвучия с Тверской областью, из которой вытекает Волга) течет между Каймакией (Кумакией?) и Гуззией (Узией), (не имеющими никакого созвучия с Ярославской и Костромской областями, через которые течет далее Волга, с которою отожествляют до сих пор реку Итиль) так, что образует границу между ними. А затем Итиль течет к западу (чего нигде не делает Волга) по верхнему Булгару и обращается опять к востоку, пока не проходит по Руси, потом (опять?) по Булгару, затем по Буртасу, пока не впадает в Хазарское (т. е. Кайсерское) море».

Примените все эти три описания к Волге (хотя бы даже взявши Каму за ее начало). И у вас не окажется даже и тени подобия. А если считать Итилью Дунай, признавши ее верховьями также и Тиссу, и Прут, то намечаются хотя бы некоторые возможности такого представления, тем более, что и Хархизы, и Кумаки, и Узы считаются племенами турецкого народа не только у Якуби, но также и у Ибн-Хордадре, и у Идриси, и у Истархи. То же самое находим мы и у Ибн-Хаукаля.

В предисловии к своей «Книге путей и государств» он говорит прежде всего, что во время своих путешествий, он постоянно имел в руках сочинения предшествующих географов: Ибн-Хордадбе, Кодамы и Джайгани.

«Затем, — говорит он, — я встретился с Абу-Исхаком аль-Фарси (т. е. Истахри), который показывал мне географические карты своего сочинения и передал мне свою рукопись, говоря:

„Я замечаю, что ты родился под счастливою звездой: посему возьми мое сочинение и исправляй его по твоему усмотрению“.

И я взял у него, исправлял во многих местах и возвратил ему. Затем я взялся за это свое сочинение, не подражая упомянутой мною книге».

Глава IV. Татарское иго в польских хрониках и в авторитетнейших из новейших иностранных сочинений

(Составлено при сотрудничестве профессора В. Р. Мрочека)

Интересное подтверждение непосредственным опытом невозможности татарских походов из-за Каспийского моря.

Мне было особенно интересно ознакомиться, как отразилось так называемое «Ханское», а на самом деле Ватиканское иго, в католических славянских первоисточниках и, хотя я читаю по-польски, но для скорости работы я просил пересмотреть польские хроники своего сотрудника по Государственному Научному Институту имени Лесгафта проф. В. Р. Мрочека, с детства владеющего польским языком. И вот, здесь я резюмирую основную часть его выписок.

I. Польская хроника магистра Викентия, Краковского епископа[291].

Ее первое издание вышло в 1612 году в году Добромиле, на латинском языке. Есть свыше 30 рукописей ее, относимых к XV веку, но все они копии с ненайденного подлинника. Оригинал «относят» к концу XVIII столетия, хотя его нигде нет. В тексте на полях везде приписаны ссылки на греческую и римскую историю, с которой сравниваются события польской истории. В них есть упоминание и о «царях России»[292], и это показывает на время их составления, не раньше XVI века. На странице 202 — там есть приписка:

«Гетами (т. е. готами) называют всех литовцев, прутенов и других народов»[293].

Точно также на странице 47 пояснено: «Гуннами называются венгерцы».

Хроника заканчивается XII веком, т. е. до так называемого «тартарского ига». О нем в ней, конечно, ничего нет.

II. Хроника Краковского каноника Яна Длугоша[294].

Она считается наиболее основательною. Ее автор якобы умер в 1480 году, до какого времени и довел запись, которую, по его словам, он начал в 1455 году. Рукописи этой «Хроники» тоже нигде нет. Утверждают, что оригинал ее был в Кракове, но пропал, и с него были якобы сняты копии в XVII веке. Но, во всяком случае, впервые книга эта напечатана только в 1616 году и опять-таки. В городе Добромиле! Первое издание ее —неполное, второе в 1711-1712 гг., пополненное. В нем, во II-м томе (на с. 118-119) имеется неожиданная вставка, помеченная 1188 годом. Она ничем не связана ни с предшествующим текстом, ни с последующим, вплоть до 1211 года. Вот она в переводе с польского:

«Начало татарского народа, и как выросло его могущество». «Народ Татаров ведет свое начало от армян (Armenezykow), сходство с которыми выражается у него как в лице, так и в языке. Он был в прежние столетия неизвестен миру, и впервые появился в это время (т.е. в 1188 году). Он кочевал около города Корочоры (Koroczory) на севере, в степях, где не было ни городов, ни сел, и платил дань королю Бухаму (Buchamowi), которого называют Поп Иван (Joannes Presbiter). Когда они, татары, стали уже большим народом, они избрали себе короля из собственного племени; по имени Тинхис (Tinchis — вместо Чингиса или Хингиса), мужа большого ума, под начальством которого стали производить наезды на соседние страны и подчинять их своей власти. Отовсюду сбежались к нему и объединились татары, подчиненные разным странам, будучи привлечены славой нового короля. Могущество их так усилилось, что они отправили посольство к прежнему королю („Попу Ивану“) и просили отдать его дочь в жены ихнему королю, но тот отказал им презрительно. А когда он захотел заставить их платить себе привычную дань и объявил им войну, то, будучи побежден, потерял жизнь. С этого времени Татарский народ стал увеличивать свой громадный рост и перевес».

Так оканчивается эта явно позднейшая и фантастическая по самому своему содержанию вставка. О татарском иге в России здесь ни слова.

Следующие упоминания о татарах начинаются здесь только с 1211 года, да и то неверные, одно из них например такое: «Этого же (1211) года в мае месяце показалась комета, которая, растягивая свой хвост с востока на запад, в течение 18 дней, сияла на небе. А так как ближе всех она была к русским землям, то предвещала им поражение, которое они и потерпели в следующем году от нашествия татар» (с. 183). Вот первое известие о нашествии татар, да и то хронологически неверное.

Дело здесь идет о появлении кометы Галлея, но она явилась не в 1211, а в 1222 году, чем и обнаруживается, что это место летописи составлено уже много позднее XIII века. От 1151 года и до 1222 не было никаких комет (См. «Христос», книга VI). А эта эффектно была видима два месяца и прошла из созвездия Девы в Весы и в Скорпиона.

Дальше у Длугоша описана битва на Калке, отнесенная им вместо русского 1224, к 1212 году и есть упоминание о дальнейших набегах «татар» с 1228 года на Рязань, Смоленск, Чернигов, взятое, по-видимому, из русских хроник. Под годом 1241 (с. 254) мы читаем:

«Баты, третий хан татар от начала их существования, переправившись через самые глубокие реки Дон, Волгу, Днепр, Днестр и перейдя Сарматские горы, которые мы называем также Великими лесами (Silwae Magnae — т. е. Трансильванскими горами, между Венгрией и Румынией), разгромил и разграбил эти страны».

Специальные исследования польских историков, резюмированные в книге А. Семковича «Критический разбор деяний польских»[295], показали, что все рассказанное здесь с 1241 года — неверно. Так, «Баты-хан, — говорит он, — в Польше не был и только поход назывался его именем».

Сомнительно и отмеченное здесь опустошение Венгрии татарами, и смешение Сарматских, т.е. «польских» гор с Трансильванскими Альпами. Интересно у Длугоша только курьезное место на с. 258:

«Как многие утверждают, татары, прежде называемые Монголами, получили свое имя от слова „множество“, так как на их языке множество называется „тартар“».

Поистине хорошая филология!! Ничего о тартарском «иге» в этой хронике проф. В. Р. Мрочек не нашел.

III. Польская хроника Марцина Вельского, изданная заново сыном Иоахимом[296].

Хотя в заглавии ее и сказано «nowo wydana» — однако это — первое издание.

Здесь — все написано по Длугошу и даже прямо по «русским хроникам». Ничего самостоятельного о «татарском иге» здесь тоже нет, а, наоборот, под 1246 годом имеется абзац о том, что «в 1246 году от Р. Х. францисканский монах Асцелин был послан папой Иннокентием, вместе с другим братом к великому хану (царю) татарскому, с предложением принять христианскую веру».

Но куда и как они ехали, ни слова! Кончается лишь указанием, что ничего из поездки не вышло. Так мало мы находим в польских хрониках самостоятельного о «татарах»! Все они явные заимствования, свидетельствующие о своем позднем происхождении и смутном представлении, да и их так мало, что выходит, как будто о «монгольско-татарском иге» в России польские хроникеры даже и не слыхали.

Я просил проф. В. Р. Мрочека просмотреть, кроме польских хроник, также и наиболее известные новейшие книги, относящиеся к данной эпохе. И вот его впечатления его собственными словами.

1. «Книга парижского академика, барона Д'Оссона: „История Монголов“[297] охотно цитируется всеми историками. Автор занимается преимущественно периодом от половины XII столетия до конца XIV и разработал свой предмет по арабским и персидским источникам, относимым к XIII веку и позже, т. е. с эпохи, когда впервые появились сведения о монголах. В тексте он называет их часто и „тартарами“.

Всего использовал Д'Оссон 21 автора, в том числе и Абул-Гази. Отношение его ко всем источникам совершенно не критическое: ни один автор не вызывает у него сомнений.

Сообщения совершенно невозможные по реальным условиям пространства и времени, и по уровню тогдашних знаний и физических сил человека, смешиваясь с правдоподобными, и сами получают у него внешность правдоподобности. Усыпленный его связным рассказом, читатель начинает только запоминать сообщаемое им без окружающей географической и культурной обстановки, как чертежный рисунок без фона и с этим впечатлением остается и по окончании чтения.

Но таков и общий недочет и всех современных нам, по внешности связных и даже занимательных историй древности и на половину средних веков, причем в документальной части в них, конечно, имеются и поучительные факты.

Так, сам Д'Оссон сообщает, что у Абул-Фараджа говорится под 1264 годом об избрании Аввакума Гуляци в татарские ханы мудрой и ученой конгрегацией князей и владетельных особ, совсем как об избрании кардиналами римского папы[298].

Но особенно интересны выписки из книги Лависса-Рамбо: „Всеобщая История с IV столетия до нашего времени“ (II, 1897 г.). Вот что говорится там на с. 717:

„Не византийского ли происхождения тот, либо другой обычай, начало которого искали долго в Сарае, например, употребление кнута и жестокость наказания, заключение женщин в терем, обычай падать ниц перед государем?“ А затем на с. 840:

„Тогруль — рубака, властелин крещеных тюрков — кераитов, в 1193 году поступил, как и Темучин, на службу в Китай. Он получил (в Китае же) титул Ханг — король, которое исключительно и носил до смерти. Мусульманские летописцы (как думают Лависс-Рамбо) переделали это слово, согласно с тюркской фонетикой в Онг-хан. Так как легенда о „священнике Иоанне“ (т. е. попе Иване) первоначально была связана с именем самого Кераита, то можно думать, что имя Иоанн возникло по созвучию со словом Уанг, если только Тогруль и в действительности не получил при крещении имени Иоанн, в чем нет ничего невероятного“.

А вот, затем (на с. 878) описывается и поход „китайских татар“ на запад и, можете себе представить, в Италию (!!) в 1241 году.

„Сутубай, — говорят Лависс-Рамбо, — стремился к безусловному подчинению кипчаков, болгар и мадьяров, он полагал (а как узнал его мысли автор в XIX веке?), что опозорит свою нацию, если не доведет дела до конца, если не покорит тех улусов (созвучно с русами), которые некогда выселились из Великой Венгрии и Великой Болгарии, вплоть до отдаленной Туны“. Монголы произвели нашествие на Венгрию, Польшу, Богемию, Силезию, Моравию и Иллирию до Адриатического моря. Они дошли до Удине (близ Венеции, т. е. были уже в Италии!). Но венецианцы, владения которых так близко граничат с Удине, не обнаружили ни малейшего беспокойства, они знали(??), чего ищут монголы (а чего же именно, если не их самих??)».

«Но почему же, — продолжает автор, — не тронулись при виде врагов с места ни папа, ни германский император? Почему монголы не пошли на Вену, почему между ними и императорскими войсками произошло лишь несколько мелких схваток, как будто происшедших по сговору заранее, причем великий татарский полководец, попавший в плен, оказался английским рыцарем — храмовником — это загадка, которую мы предоставляем решить охотнику».

И вот мне теперь и приходится быть таким «охотником против собственной воли», и заявить прямо и решительно:

— Вся эта «история» военного путешествия монголов-тартаров из под Пекина под Венецию, такая географическая и стратегическая нелепость, что приходится только удивляться, как до сих пор никто ее не отметил, а то, что великий татарский (т. е. татрский) полководец был английским рыцарем ордена Тамплиеров, красноречиво свидетельствует и без дальнейших моих доказательств, что крестоносные ордена и тартарские орды были одно и тоже.

А относительно упоминаемого здесь «попа Ивана», нетрудно догадаться, что это миф о жившем в то самое время (1196-1206 гг.) Царьградском патриархе Иоанне Каматире (т.е. Изнуренном), бежавшем в 1204 году вместе с Византийским императором Алексеем V в Малую Азию, где он стал патриархом Никейской империи. Относительно Субутая у меня нет пока догадок, хотя фамилия Суботичей известна в Сербии, но судя по окончанию на АИ, это скорее всего переделка какого-нибудь франкского имени на венгерский лад (вроде Иокай, Коллонтай и т. д.). Самое слово монголы происходит, может быть, вовсе не от восточного имени Мангу, а от смешения с ним греческого слова мегалы, т. е. великие, как могли себя называть крестоносцы.

И, во всяком случае, уже один тот факт, что по мнению (а не выражению) Лависса-Рамбо великий татарский полководец, попавший в плен, оказался английским крестоносным рыцарем-храмовником, перестает быть «неразрешимой вечной загадкой» лишь при моем утверждении, что никакого нашествия монголо-татарских орд из-под Пекина на Киев и Москву (даже до Венеции!) никогда не было, а было только нашествие рыцарских орденов (т. е. по латыни тоже орд).

Но эти «орды» ссорились и друг с другом, как только что описано.

Так, 20 марта 1239 года, в разгар «татарского ига», папа отлучил от церкви Фридриха II, который овладел Ломбардией и намеревался «привести центр Италии в покорность и единство со своей империей» (письмо Фридриха к епископу Комо). В то же время Фридрих был и королем обеих Сицилии, и на службе у него были сарацины, переправленные им в Южную Италию в 1225 году из Сицилии.

Что же касается до венгерцев, то немецкое название их Гунгары[299] происходит от сокращения первоначального Гун-Угры, а так как они жили за Татрскими горами, разделяющимися на Великие Татры и Малые Татры, то они же должны были называться и татарами.

И вот как описывает этих Гунно-Угров, или по русскому произношению венгров, те же самые Лависс-Рамбо (т. 1, с. 746):

«Еще в половине XII века, они (т. е. венгры) жили летом в палатках, а для зимы у них не было других жилищ, кроме бедных хижин из тростника. Их главное богатство заключалось в конских табунах и в стадах рогатого скота. Они ели мясо полусырым, чем и объясняются легендарные рассказы о том, что они питались человеческим мясом и пили кровь своих врагов. Маленькие ростом, с впалыми глазами, с бритой головой, на которой оставались только три длинные косы, падавшие на плечи, они нисколько не были похожи на ту гордую расу, одну из самых красивых в Европе, которая явилась продуктом слияния этих Финнов с Арийцами (германцами, славянами, румынами и другими латинянами). Война была их профессией, а дисциплина в их армии была удивительная. Они были удивительно ловкими стрелками из лука, их верховые лошади отличались необыкновенной выносливостью и быстротой в езде. Побежденных врагов они обыкновенно убивали, страну, по которой проходили, они обыкновенно опустошали с беспощадной свирепостью, убивая мужчин и пожилых женщин, а молодых девушек уводя с собой».

И это описание Венгров-Мадьяр, не является ли в то же время и описанием татар и монголов в русских и иностранных сказаниях о татарском иге? И как раз только во время крестовых походов, в начале XI века, Венгрия примкнула к христианству, и император Отгон III вместе с папой Сильвестром II создали из нее католическое королевство. Владетельный венгерский князь Стефан женился на Гизеле, сестре баварского герцога Генриха III и получил корону с титулом «его апостолическое величество», сохранившимся до настоящего времени.

Отметим также, что в специальных работах по истории духовных орденов, какова, например, книга Шустера «Тайные общества и ордена» (т. 1, 1905 году), нигде не говорится о борьбе этих орденов с ордами. А ведь с обычной точки зрения, это было бы неизбежно, хотя бы в защиту русских князей, которых папы, как мы видели из их собственных булл, считали католиками, лишь по временам впадавшим в схизму.