На обратном пути меня окликнул из окна Сашка:

—Зайди.

Раньше у него мне бывать не приходилось. Неплохо он устроился — позавидовать можно. Стереофонический магни­тофон с колонками и тюнером, приемник, проигрыватель, застекленные полки с дисками. На стенах огромные фотогра­фии ансамблей «Ху», «Битлз», «Роллинг Стоунз», «Абба» — очевидно, дядькиной работы.

Сашка был не один в своем вигваме — угловой комнатке. В кресле восседал Король со стереонаушниками и притопты­вал в такт только ему слышной музыки носком башмака. Сашка выключил проигрыватель, и Король снял наушники.

—Отличная вещь. А, это ты?.. — увидал он меня.

—Присаживайся, — Сашка показал мне на тахту. — Раз­говор есть.

Я сел:

—Продолжайте ваши показания.

Король поморщился, а Сашка небрежно сказал:

—Федотыч сегодня приглашает. Сбор у часовни в 12.00 ночи.

—Я не пойду, — откинулся я на подушку.

—Как? — оторопел Сашка.

—Чего я там не видел? Опять чаи гонять? Передайте, что я завязал. — Мне теперь и впрямь там было делать нечего. Все, что надо, мы уже разведали с Валькой.

—Рискуешь, — протянул Сашка. — На неприятность на­рываешься.

—Например? — спросил я.

—Например, расскажет твоему отцу, чем ты на толкучке занимаешься, — помолчав, ответил Сашка.

—Не станет, — возразил я.

—Почему?

—Ясно же почему, — ответил за меня Король. — Тогда ему придется и про себя рассказать. Не городи чепуху! — Он встал и пересел ко мне. — Ты же меня подводишь: я за тебя поручился.

Я пожал плечами:

—Болтать не собираюсь. А хозяин мне, как вам, не ну­жен. Ну а деньги могу вернуть, хоть я их и сам заработал. Пусть пользуется. Не люблю, когда меня за нос водят.

—Мы с ним сегодня же поговорим, — смешался Король.

—Не сегодня, а завтра. Новый день с двенадцати ночи начинается, — поправил я его. — И, честно говоря, надоело. Каникулы кончаются, пора за труды праведные.

—Струсил? — воскликнул Сашка.

— Хотя бы... Вон, наткнулись же однажды на Юрика. Не хватало еще своих родителей там встретить или кого-

нибудь из учителей! — прикинулся я трусом. — Я с этим ре­шил покончить, что и вам, мои дорогие, советую от всей широ­кой души.

—Трус, — повторил Сашка и напал на Короля: — Все ты... Привел! Я тебя предупреждал, отговаривал.

Король высокомерно поглядел на него:

—Если у тебя есть фонтан, заткни его, дай отдохнуть и фонтану. Про Кузьму Пруткова слышал?

—Не-а...

—Оно и видно. Не выступай, ты не на сцене, а мы не в зале. Не хочет он — не надо. Сказал же Ленька, что не про­болтается. И я ему верю.

—Верю всякому зверю, — пробормотал, стушевавшись, Сашка.

—Вы тут выясняйте отношения, а я пошел. Гудбайте, камрадос! — Ия направился к двери. На пороге обернулся и с чувством произнес: — Больше всего на свете он любил независимость и поэтому уехал на Таити, где женился на толстой полинезийке, заболел слоновой болезнью и умер. После этого критики признали его гением.

—Ко-го? — опешил Сашка. Он никак не мог привыкнуть к моим выступлениям.

—Поля Гогена. — Я закрыл за собой дверь. Проходя под окном, привстал на цыпочки и сказал сквозь занавеску в комнату: — Тот самый Гоген, которому Ван Гог подарил собственное ухо, когда у него сломались японские стерео­наушники.

—Кретин! — высунулся в окно Сашка с такой прытью, что мы столкнулись лбами.

Потирая будущую шишку на лбу, я пришел в свой сарай. Вот уж кто кретин — Сашка. Ни Гогена не знает, ни Ван Гога. Я читал замечательную книгу Стоуна «Жажда жизни» о великом французском художнике постимпрессионисте Ван Гоге. В минуту душевной депрессии он действительно отрезал бритвой свое ухо и подарил своему другу, не менее вели­кому художнику Гогену. Сейчас такие друзья перевелись — в лучшем случае книжку или завалящую пластинку подарят. Но они же не гении, их можно извинить. Я с удовольствием подарил бы Сашке хвост, если б он у меня был, чтобы... чтобы он сметал им пыль со своих дисков.

Вел я себя у Сашки смело и ни капли не сомневался: Федотычу будет доложено.

Ночью мне приснилось, как Федотыч, подперев дверь сарая бревнышками, облил крышу бензином и сжег меня живьем, заметая следы...

Я проснулся. Лицо горело, на стене лежали красные отсве­ты от направленной на меня настольной лампы, которую я забыл выключить.

Скорей бы выздоравливал Валька. Сделаем дело, и я смогу

спать спокойно у себя дома, через стену от папы и мамы. У Ж' они меня в обиду не дадут. Если Федотыч такой обормот, чтобы и наш дом поджечь, они сначала спасут меня, а уж потом цветной телевизор.

И ходить теперь надо посередине улицы, избегая кирпичей, «случайно» падающих с крыш, как было с Шерлоком Холмсом, объявившим войну коварному профессору Мориарти.

Я выключил свет, снова заснул и проснулся опять — на сей раз вроде бы от запаха дыма. Неужто взаправду горю или мне это вновь почудилось?..

Я привстал. Напротив меня кто-то сидел, покуривая. Разго­рающийся от затяжек огонек выявлял из темноты толстые губы Федотыча. Мы молчали. Дыхание у меня остановилось. «Снит­ся»,— мелькнула мысль.

Внезапно снящийся мне, как я считал, Федотыч больно ущипнул меня за ногу. Я вскрикнул.

—Нет, я не снюсь, — словно угадал он. — Крючок у тебя на двери слабенький — гвоздиком можно скинуть.

Я даже слова вымолвить не мог.

—Дружки твои напели бог весть чего, — продолжал Федо­тыч. — Решил сам проверить. Врут?

—Врут, — выдавил я.

—О чем врут? — спросил он.

—Не знаю... — слабо ответил я.

—А говоришь, врут... Так и будем считать, что врут. Догово­рились?

—Договорились, — выдохнул я.

—Это и хотелось от тебя услышать. Ты парень сообрази­тельный. Такое взаимопонимание всегда приятно, — спокойно курил Федотыч.

Я нащупал кнопку лампы и включил ее, а то в темноте меня прямо оторопь брала.

Федотыч моргнул от света и приветливо улыбнулся:

—Не страшно одному?

—Кого бояться? — Но дрожащий голос выдавал меня.

—Считай теперь, некого. — Федотыч огляделся. — У тебя здесь неплохо.

—Кто мой сарай показал?

—Какая разница? Ну, Витя... Ну, Саша... Я и сам в шнурок не сморкаюсь. Не все ли равно?

—Пожалуй, да, — осторожно согласился я.

И оттого, что он говорил так спокойно, обыденно, как бы невзначай, меня охватил ужас.

—Ну, бывай! — Он встал. — Я не первый день живу. И ни­кто от меня вот так запросто не уходил, пока сам не разрешу. Приятных сновидений.

—Приятных... — осмелел я, видя, что он собрался ухо­дить. — После вашего визита бабочки на зеленом лугу не при­снятся.

—Да... Бабочек не гарантирую, — засмеялся он. — Не бери себе много в голову. Живи, как живется... А я ведь знаю, о чем ты думаешь. — Снова сел.

—Парапсихология? — криво улыбнулся я.

—Я не паровоз. Просто психология, без всякого пара, — неуклюже сострил он. — А думаешь ты вот о чем: уйдет сейчас этот тип — бегом домой признаваться. Не спорь! — Он преду­преждающе поднял ладонь. — Родители «ах», «ох» -— и в ми­лицию! Вообще-то здесь два варианта. Первый: накажут и промолчат — испугаются. Сын такого известного человека — позор на весь город. Второй вариант: милиция, приходят ко мне. А я ничего не знаю, первый раз слышу! Заходил он ко мне два раза с товарищами, чай пили, умоляли меня подземный ход показать... Романтики! На свою голову приключений ищут. Так ведь? Пластинок никаких я тебе не давал, ты их у Сашки брал... Примутся Сашку и Витьку тормошить. Они же не темные придурки. Сашка заявит: ну было, мол, помогали собственную фонотеку распродавать. За ту же цену, за какую купил там же, на толкучке. Вот тебе и замкнутый круг: ни себе, ни людям. А я, естественно, зло затаю кое на кого. Весь расклад, как в картах.

—Железная логика, — похвалил я. — Да только вы ошиб­лись: я и не думал бежать признаваться.

—Это я на тот случай, что вдруг надумаешь. Всегда на пять ходов вперед смотри. — И Федотыч ушел.

Я и смотрел вперед на пять ходов. Он не заметил, что я тай­ком включил магнитофон и записал наш разговор. Переключа­тель свисал на шнуре за подушкой, микрофон стоял между книжками да полке, а крышка магнитофона была закрыта: никак не увидишь, что бобины крутятся.

С этой системой я не раз устраивал фокусы. Соберемся в са­рае, спорим до хрипоты, а я записываю. Потом включаю воспро­изведение, и мы от смеха катаемся, слушая, какую чушь пороли.

Записи я потом стирал, чтобы при будущих археологических раскопках потомки за нас не краснели.

Намотал я-таки язык Федотыча на ленту. Если со мной что- нибудь случится, он не отвертится. А мастерскую его мы обяза­тельно с Валькой разгромим. Еще и угрожать по ночам при­ходит!..

—Страшная месть станет достойным ответом проискам врага, — тихо сказал я зеркалу.

Я конечно бы убежал домой во всю прыть, если бы не пред­полагал, что Федотыч может пронаблюдать за мной, притаив­шись где-нибудь во дворе. Поэтому я запер дверь на крючок и решил не спать до утра. Это мне далось легко — я ни за что не заснул бы после всего происшедшего. Мне вообще легко дается то, что не стоит труда, — врать не стану.

Еле дождавшись пяти утра, я выскочил во двор. Под видом разминки сделал круг по двору, для пущей видимости останавливаясь и делая приседания, а сам краем глаза высматри­вал Федотыча.

Затем я расширил поле обзора и побежал вокруг дома. Вне­запно я услышал за собой шумное дыхание и испуганно обер­нулся. За мной рысцой спешил Славка Роев, тоже в трусах и майке.

—Хитрый какой! — заявил он мне. — Вот почему ты меня все время побеждаешь. Ни свет ни заря разминаешься. А я-то, балдуин, только в девять утра каких-то полчаса зарядку делаю. Хитрый, — повторил он. — Хорошо, что я рано проснулся и в окно выглянул.

—Кто рано встает, тому бог дает, — ответил я ему, и мы по­бежали вместе.

—Всё, — сказал я, побежав обратно до сарая.

—Как всё? — И Славка беспокойно спросил: — Ты с каких бегаешь?

—С трех утра, — небрежно сказал я.

—Хитрый... — опять заныл он. И сосредоточенно доба­вил: — Тогда пока. Я дальше побежал, — и зарысил прочь.

А я, успокоившись, завалился спать. И преспокойно проспал до десяти. Оделся и не спеша направился домой подкрепиться. Бегать-то можно и вдвоем, а завтрак съешь сам, как говорил тот же Славка.

Вероятно, вид у меня все же был не ахти какой молодецкий, потому что мать спросила:

—Ты не захворал?

—У хворых зверского аппетита не бывает, — возразил я. — Просто всю ночь страшила снился.

—Какой еще страшила?                                                                                 /

—Сторож с кладбища. Сидит напротив меня и курит, ку­рит...

—Ну тебя, — привычно отмахнулась мать.

Позавтракав, я помчался к Вальке. Тот уже чувствовал

себя лучше, температура снизилась, сипел только да иногда голос пропадал, приходилось догадываться, что он говорит «...вет» — «привет», «...акие новости?» — «какие ново­сти?»

Я ему и выложил: еще какие! Обалденные!

Моя находчивость с магнитофоном ему понравилась.

—В шнурок не сморкаюсь, — гордо повторил я слова Фе­дотыча. — Он был находчив, как индейский вождь. Нюх- след! — расхваливал я себя. — Ничто не могло укрыться от его зоркого взгляда.

Валька поморщился: мои выступления действовали ему на нервы, и я умолк.

Он неожиданно озадачил меня одним вопросом: а не подумает ли Федотыч на Короля или Сашку, когда мы разру­шим мастерскую, что это они сотворили?

—Вряд ли, — задумался я. — Им невыгодно. — Мне не хотелось, чтобы Федотыч кому-то мстил, дело слишком серь­езное. — Ты лучше бойся, как бы он на меня не подумал. Мне-то выгодно ему насолить. Вдруг догадается?

С другой стороны, он же мне мастерскую не показывай, я ведь якобы и не подозреваю, где она. Начнет допытываться у Короля и Сашки — они поклясться могут, что меня туда не водили.

—Ты учти, — предупредил я Вальку. — Если Федотыч начнет меня пытать на дыбе — мало ли что там в других подземных ходах? — я и тебя с ходу выдам.

Понятно, я сам виноват. Не надо было мне вчера хорохо­риться перед Королем и Сашкой, отказываться, говорить, что завязал. Продолжал бы себе контачить с ними по-старому, и никаких тебе подозрений. Обрадовался, дурень, что мы с Валькой сами отыскали мастерскую... Правильно говорил Федотыч, советуя рассчитывать все на пять ходов вперед. Меня часто заносит на поворотах.

—Что же делать? — мрачно спросил я Вальку. — Чихнем и забудем?

Валька показал мне кулак. Внушительный ответ.

—Или завтра, или никогда! — воскликнул я.

—...автра, — кивнул Валька.

Он на ветер слов не бросает. Значит, завтра встанет здоро­вым, выздоровеет. Мне бы его силу воли. Я горы бы свернул.

Но себя переделать трудно. Тепличное воспитание — оно сказывается. Родители виноваты, что я неуравновешенный. На них, родителей, все свалить можно.