Перед началом тренировки — Юрик еще не пришел — Король разглагольствовал:

—Все олимпиады бесполезны, потому и прекрасны. А праздник оттого и праздником называется, что люди не работают, а отдыхают. Будни — работа, праздник — отдых. Так и олимпиада — отдых и развлечение.

—Только не для спортсменов, — сказал я.

—Ну, для спортсменов тоже праздник. Они четыре года его ждали, работали, словно слоны. Теперь надо показать, чего ты достиг, выложиться до конца — и отмучился. Я же говорю, практической пользы никакой! Все эти результаты: на долю секунды быстрее, чем раньше, на сантиметр выше, на полкилограмма больше — ничего человечеству на дают. Сами рекорды пошли на крохотные частицы измерений. Если бы не было электроники, в иных случаях трудно даже узнать бы кто победил. В будущем единицей измерения вполне может стать миллионная доля секунды и миллиграмма. Спорт достиг своего потолка. Многие рекорды устанавливаются за счет совершенствования спортивных снарядов и снаряжения: су­первелосипеды, суперобувь, фибергласовые шесты, все боль­шая обтекаемость яхт, синтетические паруса, спортановые покрытия беговых дорожек, микроклимат в залах...

—Чего ж ты тогда спортом занимаешься, если он беспо­лезен/ — прервала его Нина.

Чтобы развиться физически, а не для рекордов.

—В чем-то ты, может, и прав, — сказала Клава. — Только ты главное забыл: все чемпионаты Европы, мира, а уж олим­пиады в особенности, сближают людей разных стран.

—Открыла! — удивился Король. — В газете прочитала? А я о чем? Я с самого начала сказал, что олимпиада — празд­ник. I де ж людям сближаться, как не на празднике? Не на ра­боте же. Люди разных стран в одном цеху или учреждении работать пока не могут.

— А СЭВ, ООН, ЮНЕСКО? - поддел его Славка.

Он бы ответил с присущим ему блеском, повергнув в прах своих докучливых оппонентов, да помешали срочные текущие дела. сказал Король, увидев входящего в зал Юрика

И я невольно подумал: ведь я ему, Витьке, подражаю во всем, даже в манере разговаривать. Вот откуда взялись у меня

всякие клоунские штучки-дрючки, замысловатые рассуждения от третьего лица. У меня вообще развита подражательность.

Кому я только в жизни не подражал! Литературным и киногероям, друзьям-товарищам, папе с мамой и покойной бабушке, к месту и не к месту ссылаясь на них.

В третьем классе я даже подражал соседу по парте в по­черке: так тесно лепил букву к буковке, что без лупы про­честь невозможно.

Зря я полагал, что у меня нет актерских способностей. Все актерское мастерство идет от подражания. Перевоплощение ведь разновидность подражания. Я и в секцию нашу, навер­ное, пошел, чтобы от Короля не отставать. Таким уж я уро­дился: ничто хорошее мне не чуждо. Сам себя не похва­лишь — от других не дождешься.

...Как обычно, мы сделали разминку и начали тренировку.

—Забыл? Такой прием запрещен, — предупредил Юрик Короля за произвольный начальный захват моей ноги. Можно захватывать только поднятую ногу.

И мне потом досталось от Юрика: длительный захват за пояс тоже запрещен.

После вчерашнего посещения Дома офицеров Юрик стал вдвое строже: Славку отчитал за недостаточно выпрямленную стойку и неподстриженные ногти.

А Нине с Клавой строго внушил:

— Если в борьбе лежа нижний борец обхватывает ногами

ногу держащего противника, то удержание не считается.

Свету Юрик похвалил:

—У тебя «сутеми» неплохо. Молодец.

«Сутеми» — это приемы уступания.

Закончив тренировку, мы перешли к успокоительным упражнениям.

Когда мы успокоились, меня снова взбудоражили: в две­рях появились загорелые отец и мать. Я отца не сразу приз­нал, он был с усами и бородкой. Собственно, я его узнал лишь потому, что он стоял рядом с мамой.

—Мы вернулись! — воскликнули они.

Мать бросилась меня обнимать и целовать, а я, исполь­зуя движения «сутеми», увиливал от объятий и поцелуев, однако не переходя в контратаку.

Я понимаю, что родители соскучились, сам соскучился, но нельзя же при всех тискать и лобызать меня, как маленького. Вот у отца - выдержка. Судя по глазам, он тоже был не прочь заключить меня в смертельные объятия, но сдерживал­ся и расспрашивал Юрика про завод.

Затем мама наконец перестала меня тормошить, похваста­лась, что они поймали в походе «щуку с бревно», дала мне секунду переодеться и повела домой за руку.

Я обернулся и скорчил всем рожу: ничего, мол, не поде­лаешь.

Дома я битый час слушал их рассказы о походе, которым сам Мюнхгаузен позавидовал бы. И под тропический ливень они попали, и чуть не утонули на болоте, и папа браконьера поймал.

—Самый большой браконьер — твой сахзавод, — заметил я отцу.

Он смутился:

—Очистные доведем до конца — вода в реке будет как слеза.

—Пока она слезами браконьеров полнится, — поддакнула мне мама. — Хорошо, хоть вы отходы ниже города спускаете...

—Соловья баснями не кормят. — Я капризно застучал ложкой по столу. — Где дом полной чашей? Где изба, которая красна не углами, а пирогами? Где восточное гостеприимство, той, дастархан и наша русская скатерть-самобранка?

—Ой! всплеснула руками мама. — Ты же целую неде­лю голодал. Я же все по пути купила. — Она притащила из передней пузатую сумку с продуктами и принялась жарить- парить, вытурив нас, мужчин, из кухни.

Отец убежал на завод. И я поел за двоих. Мама глядела на меня, радуясь и огорчаясь моему аппетиту:

—Одни мощи остались. Не волнуйся, больше мы никуда не поедем, и спать ты будешь здесь, в своей комнате, чтобы холодильник был все время у тебя под рукой.

Я чуть не подавился.

—Летний сезон еще не кончился, — возразил я, парируя угрозу лишиться возможности ночевать в сарае. Тогда опера­ция, задуманная мною с Валькой, сорвется. Из дома ночью труднее уйти. — До первого сентября еще четыре дня, я могу и в своей летней резиденции пожить.

—Живи, — согласилась она. — Совсем от дома отбился. А как твои успехи?

Я кратко доложил:

—Сногсшибательные!

—Смотри, — беспокойно предупредила она меня, — если тебе шею сломают, в школе отстанешь.

—Если мне сломают шею... — важно начал было я.

_— Да ну тебя, — засмеялась она и вновь стала озабочен­ной. — Я имела в виду ногу.

—Буду ходить в школу на костылях. Учителя из жалости повысят отметки, как инвалиду спортивного фронта.

—Соскучилась я по твоему трепу, — искренне призналась мать. — Ну, скажи что-нибудь еще, — попросила она. — Я твой голос начала забывать.

Можно подумать, что они уезжали лет на десять!

Воодушевленный пожеланиями трудящихся, я выдал тираду:

—Звезды благоприятствовали ему. Рожденный под зна­ком «Стрельца», в багровом плаще утренней зари и леопардовой шапке-ушанке, он был похож на поэта лорда Байрона и писателя Лордкипанидзе одновременно. Все девушки, женщи­ны бальзаковского возраста, все гризетки, субретки, матроны, мегеры, грымзы и мымры не сводили с него восхищенного взгляда. Всё! — закончил я.

—Надеюсь, меня ты не относишь к этим грымзам и мымрам? — улыбаясь, спросила мать. — Я всего лишь жен­щина бальзаковского возраста.

—А это сколько? — Я не знал.

—Сорок. Почти сорок... — взгрустнула она.

—Ты у меня самая молодая, — похвалил я ее. — Мы с папой присвоим тебе высокое звание Гризетки. А гризеткам, почитай Дюма, больше семнадцати лет не бывает. «Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном!» — запел я.

—Ну тебя, — повторила она. — Ты лучше ответь: где твои семнадцать бед?

—Здесь, — я стукнул себя по груди. — У него было толь­ко одно сердце, да и то отдано многолюдной семье.

—Решено, — подтвердила мать. — Отдадим тебя после школы на факультет журналистики. Так и быть, беги. Тебя, наверное, ребята ждут, — отпустила меня она.

Я чмокнул ее в щеку и унесся на быстрых парусах к Вальке.

Увы! Напрасно гремели литавры и полыхала медь. Валька лежал больной.

—Утром два пакета холодного молока из погреба вы­дул, — хрипло сказал он.

—Жадность никого до добра не доводила, — уныло про­ворчал я. — Придется мне одному.

—Не вздумай, — встрепенулся Валька. —- Вдвоем нашли, вдвоем и пойдем. Отвечай потом за тебя.

—Я осторожно.

—Ни шагу, — обиделся он. — Иначе я на тебе крест поставлю.

—Учти, крест только попы ставят на тех, кто дьяволом одержим, — просветил я его.

—Ты и одержим дьяволом, — слабо рассмеялся он.

—Ладно, не пойду, — успокоил я. — Тебе вредно волно­ваться.

—А ты не волнуй, — примирительно произнес он. — Ты мне температуру сбивай, а не наращивай.

—               Побольше молчи в тряпочку, тебе говорить нельзя. — Я подоткнул ему одеяло и посидел возле него, пока он не заснул.

Тихо пришел слепой дед.

—Если вы мне его не поставите на ноги дня за два, я вам этого не прощу, — грозным шепотом сказал я деду.

—Простишь. — Он безошибочно дернул меня за чуб.

Конечно, прощу. Я такой.