В субботу, 23 августа, на толкучку мне идти не пришлось, как, впрочем, и Королю с Сашкой.

Юрик прочитал в областной газете репортаж о секции дзюдо при Доме офицеров. И решил нас туда свозить:

—Посмотрите, как говорится, воочию.

Правда, там занимались не подростки, а молодые солдаты и офицеры. Но тем более интересно не на новичков поглядеть.

Конечно же мы смотрели передачи о дзюдо с олимпийских игр. Да ведь одно дело, например, увидеть спектакль по теле­визору, совсем другое — самому побывать в театре и увидеть актеров живьем. Так и с дзюдо.

Никого в секции Юрик не знал, однако твердо надеялся, что нас не погонят. И мы поехали на электричке.

—Федотыч нам прогул не простит, — злорадно шепнул я Королю, услышав, что объявили Узловую..

—Уважительная причина, — с досадой на мою интонацию

сказал Король.

—Уважительных причин бывает только две: болезнь или смерть, как говорит наш физик в школе, усмехнулся я.

— Мы к Федотычу не нанимались, — заявил Король.

—А я думал, нанимались, раз он нам платит.

На этот весомый аргумент Король не нашелся, что сказать.

Когда объявили новую станцию, Юрик неожиданно вспом­нил про Москву.

—Во время олимпиады каждую станцию в метро объяв­ляли дважды: на русском и на английском. И самое смешное, что по-английски так же, как по-русски, только с акцентом: «Пиарк культьюры», — вытянув губы трубочкой, произнес он. — «Льэрмонтовскайа», «Виодный стадъэон»!..

Мы расхохотались.

—Вы понимайт, чтьо йа скаузал? — спросил он нас.

—Ми фас понимайт, — сквозь общий смех напыщенно от­ветил Сашка. Йа боуваль ф Маузкфе и жиль окьолё мюотро «Реичной фоксаль».

—Сашка, ты гений, — захлопала в ладоши Нина. — У те­бя огромные способности к английскому языку. А как же называлась станция «Юго-Западная», где мой дядя живет?-обернулась она к Юрику.

Он опять сложил губы трубочкой:

—Майн зе доорс, нэкст стоп — двери закрываются, сле­дующая остановка... перевел он, — «Йуго Съападнайа»!

—Ой, умру, — чуть не каталась по лавке Клава. — Умо­рили. Ха-ха-ха!

—Это не я уморил, — вытер слезы Юрик, — а дикторы в метро.

Посыпались всякие анекдоты и были, дорога пролетела быстро.

Мы вышли на привокзальную площадь и двинулись по улице Мира к Дому офицеров.

С волнением узнавал я памятные места, словно блудный сын, вернувшийся на родину. Петровский сквер с памятником Петру I, почему-то указывающему чугунной рукой на небо­скреб Управления железной дороги, а не на реку (теперь там широко раскинулось водохранилище), где он строил свой флот.

Очевидно, такие же чувства привязанности к городу, в котором прожил столько лет, обуревали и Короля. Он все вре­мя толкал меня локтем:

—Гляди, гляди, все большие тополя спилили и посадили маленькие каштаны.

—Университет! — воскликнула Нина, увидев вывеску на фронтоне красного кирпичного дома.

—Старое здание, — снисходительно сказали ей мы с Коро- лем. А новое построили на месте Митрофановского мона­стыря.

В этот момент я любил Короля точно так же, как после первого знакомства с ним. Впрочем, я наверняка не переста­вал его любить, иначе зачем бы я за него боролся?..

Нас с ним радовало все новое: низкие светильники, постав­ленные на подстриженных газонах, плитки тротуаров и ста­рые знакомые: памятник Победы с вечным огнем у подно­жия, мемориальная доска Кольцову на здании Строительно­монтажного техникума...

А помнишь?..», «А помнишь?..» — перебивали мы с Коро­лем друг друга.

Я, как сейчас, вспомнил: когда открыли эту мемориаль­ную доску Кольцову у входа в техникум — бывшую духов­ную семинарию, — взволнованная событием девушка сказала на митинге в микрофон: «Мы все рады, что в нашем монтаж­ном техникуме учился великий поэт Кольцов!»

В секции нашу группу встретили дружелюбно и сказали, что мы пришли слишком рано: тренировка дзюдоистов нач­нется через два часа.

Все, кроме Короля и меня, отправились в кинотеатр «Про­летарий» на новый фильм «Пять вечеров». Мы же решили побродить по городу, пообещав Юрику не опаздывать.

Сначала я повел Короля в мой двор, на угол Энгельса и Комиссаржевской. Во дворе по-прежнему стояло множество сараев, в ногу с веком превращенных в гаражи. Я даже встретил знакомого пацана, не из друзей. Он проехал мимо на велосипеде, крикнув:

—Что-то тебя уже месяц, наверное, не видно!

А ведь я здесь уже год не жил.

Я показал Королю свои прежние окна на третьем этаже, и мы направились на Студенческую, где раньше обитал Ко­роль, и полюбовались на его окна. Он потащил меня к своему другу, но никого дома не оказалось. Мы бродили по городу, вспоминая разные разности, и чуть не опоздали в Дом офице­ров, Наши уже волновались за нас.

После двухчасовой тренировки настоящих дзюдоистов, ко­торую мы наблюдали с балкончика в спортивном зале, мы возвращались в наш городок притихшие и подавленные. Нам до них далеко. Как работают! Нет, как работают!

Даже сам Юрик расстроился, глядя, как мы расстроились.

— Обормоты вы этакие, — ругал он нас, утешая. Они уже больше года занимаются. Им же по восемнадцать-двад­цать лет. Лучше представьте, какими вы в этом возрасте

будете.

Действительно, что унывать? Нам всего по четырнадцать. Как же мы об этом забыли? Все впереди.

— Но ничего, ведь все впереди, лишь бы болтался хвост позади! — громко продекламировал я Киплинга. У меня есть довоенное издание «Маугли», и там перед каждой главой замечательные стихи. Это строки из песни обезьян «Бандар- Лога».

И я продолжил:

—Мчимся мы цепью, отваги полны, в свете завистливом

бледной луны. Правда, завидны вам наши прыжки? Правда б, хотелось вам лишней руки? Но ничего, ведь все впереди, лишь бы болтался хвост позади!

Словно о нас и о дзюдо написано: про «лишнюю руку» и про эти «прыжки».

Все приободрились, повеселели, начались новые стихи и всякие байки, и мы не заметили, как вернулись домой.

Пусть здесь и дома пониже, и асфальт, так сказать, пожи­же, но мы-то прежние. Мы дышим, живем, растем, и впереди у нас запас прочности на много-много лет. А что жить мы бу­дем вечно — в этом никто -не сомневался. Даже давно уже взрослый Юрик!