На следующее утро после коронерского следствия Джейн пришла на работу к Антуану не без некоторого душевного трепета.

Настоящее имя человека, обычно представлявшегося мсье Антуаном, было Эндрю Лич, и единственным основанием для его притязаний на иностранное происхождение могло служить только то, что мать у него еврейка. Он приветствовал Джейн зловещим кивком.

Он уже привык говорить на ломаном английском в районе Брутон-стрит. Это стало его второй натурой.

Он считал, что Джейн вела себя в этой истории как абсолютная imbecile[24]. И кстати, с чего это она вдруг решила лететь самолетом? Что за странная идея!

Ее неосторожность может создать для его заведения множество проблем. Когда он, сорвав на ней свое скверное настроение, отпустил наконец Джейн, ее подруга Глэдис ободряюще ей подмигнула.

Глэдис была хрупкой блондинкой с надменными манерами, с клиентами она разговаривала негромко, профессионально бесстрастным голосом, хотя обычно говорила хрипло и язвительно.

— Не расстраивайся, милочка, — сказала она Джейн. — Эта старая скотина держит нос по ветру. А ветер, поверь мне, будет для тебя попутным. Ну вот тебе и на, милочка, заходит моя старая карга, черт бы ее побрал. Наверняка у нее, как всегда, один сплошной приступ раздражения. Надеюсь, она не притащила с собой эту проклятущую собачонку?

Всего лишь через минуту голос Глэдис звучал негромко, с профессионально любезными интонациями:

— Доброе утро, мадам. А что же вы не взяли с собой вашего очаровательного мопса? Сначала мы вымоем голову шампунем, а когда у нас все будет готово, вами сможет заняться мсье Анри.

Джейн в этот момент вошла в смежный кабинет, где ее ждала женщина с рыжими, крашенными хной волосами. Она внимательно рассматривала свое лицо в зеркало и говорила подруге:

— Милочка, сказать по правде, сегодня я выгляжу слишком уж безобразно…

Подруга, со скучающим видом перелистывавшая «Скетч» трехнедельной давности, равнодушно ответила:

— Ты так считаешь, дорогая? А по-моему, как всегда.

При появлении Джейн скучавшая подруга прервала тщательное изучение «Скетча» и с нескрываемым любопытством уставилась на нее.

Потом она закончила свою фразу:

— Да, да, милочка, я абсолютно в этом уверена.

— Доброе утро, мадам! — сказала Джейн с радостным выражением, которого от нее ожидали и которое появлялось у нее на лице совершенно автоматически, без каких бы то ни было усилий.

— Вы долго не заглядывали к нам. Наверное, отдыхали за границей?

— В Антибе, — сказала женщина с крашеными рыжими волосами и тоже уставилась на Джейн с искренним интересом.

— Как это чудесно, — сказала Джейн с наигранным энтузиазмом. — Позвольте-ка взглянуть. Вымыть шампунем и уложить, или сегодня вы хотите их подкрасить?

Отвлекшись на мгновение от Джейн, рыжеволосая женщина наклонилась вперед, чтобы тщательно осмотреть свою прическу.

— Да нет, пожалуй. Лучше я зайду через недельку. Боже мой, как ужасно я выгляжу!

Ее подруга сказала:

— Но, дорогая, чего же ты еще хочешь в такую рань.

— О, подождите немного, и мсье Жорж сможет вами заняться, — сказала Джейн.

— Послушайте. — Женщина снова повернулась к ней. — Вы та самая девушка, которая давала вчера показания на коронерском следствии, — девушка из самолета?

— Да, мадам.

— Как все это ужасно. Расскажите-ка мне поподробнее.

Джейн постаралась ей угодить:

— Да, мадам, действительно, было очень страшно. Это верно.

Она стала рассказывать, по ходу дела отвечая на вопросы. Как выглядела эта старушка? А правда ли, что там были два французских детектива и что все это связано со скандалом во французском правительстве? И леди Хорбери летела тем же самолетом? Она и в самом деле так хороша, как говорят? И кто, по мнению Джейн, был убийцей? Говорят, что это дело замалчивается по соображениям государственной важности… и так далее в том же духе… Этот разговор был первым из множества других, абсолютно таких же. Все хотели, чтобы их обслужила непременно «девушка, которая была в самолете». После этого можно было рассказывать подругам: «Знаешь, дорогая, просто невероятно. Девушка в моей парикмахерской — та самая… На твоем месте я бы тоже сходила. Там прекрасно делают прическу… Ее зовут Жанна — худенькая такая, большеглазая. Она тебе все расскажет, если ее как следует попросить…»

К концу недели Джейн почувствовала, что ее нервы на пределе. Иногда ей казалось, что если ей придется повторить все еще хотя бы раз, то она закричит и запустит в любопытную клиентку сушилкой.

Однако в конце концов она нашла более приемлемый способ облегчить свои страдания — она подошла к мсье Антуану и дерзко потребовала повысить ей жалованье.

— И вы еще смеете требовать? И у вас еще хватает на это наглости, когда я только по доброте своего сердца держу вас здесь — после того, как вы оказались замешаны в деле об убийстве. Многие, менее добросердечные, чем я, выгнали бы вас немедленно.

— Ерунда, — холодно ответила Джейн. — Я привлекаю сюда клиентов, и вам это известно. Если вы хотите, чтобы я ушла, я уйду. Я легко могу получить то, что мне нужно, у Анри или в «Мэзон Рише».

— Да кто узнает о том, что вы перешли работать туда? Что вы за птица такая важная?

— На коронерском следствии я познакомилась с парой репортеров, — сказала Джейн. — Любой из них сделает все необходимое, чтобы о моем новом месте работы стало широко известно.

Испугавшись, что Джейн и в самом деле собирается так сделать, мсье Антуан с ворчанием уступил всем ее требованиям. Глэдис, узнав об этом, захлопала в ладоши от радости за подругу.

— Все великолепно, дорогая моя! — воскликнула она. — Куда уж теперь нашему Эндрю с тобой тягаться. Девушка должна уметь постоять за себя, иначе я даже не представляю, что со всеми нами будет. Ты стала такой храброй, дорогая, я просто без ума от тебя.

— Что ж, я могу за себя постоять, — сказала Джейн, воинственно вздернув подбородок. — Я вынуждена была этим заниматься всю свою жизнь.

— Ты весьма решительно настроена, милочка, и продолжай вести себя с Эндрю в том же духе. Он тебя станет уважать еще больше. Кротость в нашем мире не ценится, впрочем, я не думаю, что кто-нибудь из нас страдает от ее избытка.

Повторяя изо дня в день свое повествование с небольшими вариациями, Джейн постепенно стала воспринимать это как своего рода роль.

Ужин и посещение театра, о которых они договорились с Норманом Гейлом, прошли как нельзя лучше. Это был один из тех чудесных вечеров, когда каждое слово и каждое признание, которыми они обменивались, все более обнаруживали сходство их вкусов и связывали их взаимной симпатией.

Они любили собак и не любили кошек. Они терпеть не могли устриц и были без ума от копченой лососины. Им нравилась Грета Гарбо и не нравилась Кэтрин Хепберн. Им не нравились полные женщины и нравились черные, как вороново крыло, волосы. Они не выносили слишком ярко накрашенных ногтей. Им не нравились громкие голоса, шумные рестораны и негры. Они предпочитали ездить на автобусе, а не в метро.

Казалось просто чудом, что у двух разных людей может быть столько общего.

Однажды, когда Джейн была на работе, у Антуана, она, открывая сумочку, выронила письмо от Нормана. Когда она, слегка покраснев, поспешила поднять его, Глэдис заметила это и накинулась на нее:

— Ну-ка, ну-ка, кто он, твой приятель?

— Я не понимаю, о чем ты, — отбивалась Джейн, покраснев еще больше.

— Ну-ну, давай рассказывай! Я же вижу, что это письмо не от двоюродного дедушки твоей мамы. Я не вчера на свет появилась. Кто он, Джейн?

— Это один… человек… с которым я познакомилась в Ле-Пинэ. Он дантист.

— Дантист… — повторила Глэдис с явным отвращением. — И у него, конечно, белоснежные зубы и ослепительная улыбка.

Джейн была вынуждена подтвердить, что так оно и есть на самом деле.

— У него очень загорелое лицо и яркие голубые глаза.

— Загорелое лицо может быть у кого угодно, — сказала Глэдис. — Для этого достаточно поваляться на морском берегу или купить в аптеке пузырек за два шиллинга одиннадцать пенсов. «Мужчине к лицу легкий загар». Глаза — это другое дело. Но — дантист!.. Представь, если он решит тебя поцеловать, тебе будет казаться, что он вот-вот скажет: «Откройте, пожалуйста, немного пошире!»

— Не будь идиоткой, Глэдис.

— Ну нельзя же быть такой обидчивой, дорогая моя. Я вижу, ты всерьез влипла. Да, мистер Генри, уже иду… Пропади он пропадом, этот Генри! Судя по тому, как он отдает нам, девушкам, приказания, он, похоже, воображает себя самим Господом Всемогущим!

В письме Гейл предлагал поужинать в субботу вечером. В обеденный перерыв, получив свое повышенное отныне жалованье, Джейн почувствовала себя в самом бодром расположении духа.

«Подумать только, — сказала себе Джейн, — а я ведь так беспокоилась из-за того, что оказалась в самолете в тот самый день. А вышло, что все к лучшему… Жизнь и в самом деле удивительна».

Она ощутила себя настолько богатой, что решила позволить себе такую роскошь, как обед в Корнер-Хаус, где во время еды можно послушать музыку.

Столик, за который она села, был на четверых — там уже сидели женщина средних лет и молодой человек.

Женщина уже пообедала — она как раз потребовала счет, собрала свои многочисленные пакетики и ушла.

Джейн по привычке во время еды читала. Переворачивая страницу, она оторвалась на мгновение от книги и заметила, что молодой человек, сидящий напротив, пристально на нее смотрит. Его лицо показалось ей смутно знакомым.

Не успела она это подумать, как молодой человек поймал ее взгляд и поклонился:

— Прошу прощения, мадемуазель, вы меня не узнаете?

Джейн посмотрела на него внимательнее. У него было открытое симпатичное лицо, более привлекавшее своей выразительностью, чем правильностью черт.

— Нас не представили друг другу, это верно, — продолжал молодой человек, — если не считать достаточным основанием для знакомства убийство и коронерское следствие, на котором мы оба давали показания.

— Ну конечно! — воскликнула Джейн. — Как это глупо с моей стороны! Я и в самом деле подумала, что мне ваше лицо знакомо. Вас зовут…

— Жан Дюпон, — ответил молодой человек и довольно элегантно отвесил забавный поклон.

Джейн невольно вспомнила слова Глэдис, считавшей вообще излишней всякую ложную деликатность.

«Если у тебя появился парень, рядом немедленно появляется еще один. Похоже, что это закон природы. Иногда их появляется трое или четверо».

Теперь Джейн уже не вела аскетичную жизнь, в которой не было ничего, кроме утомительной работы. О ней самой можно было раньше сказать только то, что обычно пишут в официальных сообщениях о пропавших девушках: «Это была умная, жизнерадостная девушка, у нее не было поклонников…» — и т. д. Это раньше Джейн была «умной, жизнерадостной и без поклонников». Теперь, похоже, поклонники у нее уже были — мужчины так и вились вокруг нее. Не было никаких сомнений, что на лице Жана Дюпона, когда он склонился над столом, было написано нечто большее, чем обычное вежливое любопытство. Он был чрезвычайно доволен, что Джейн села за его столик. Он был не просто доволен — он был в восторге.

Джейн подумала с некоторой опаской:

«Однако он француз. Говорят, что с французами нужно держать ухо востро».

— Так, значит, вы все еще в Англии, — сказала Джейн, мысленно обругав себя за предельную бессмысленность своего замечания.

— Да. Мой отец был в Эдинбурге, он читал там лекцию, а мы остановились здесь у наших друзей. А теперь — завтра — мы возвращаемся во Францию.

— Вот оно что.

— А полиция, они все еще не произвели арест? — спросил Жан Дюпон.

— Нет, в газетах пока ничего об этом не было. Вероятно, они отступились.

Жан Дюпон покачал головой:

— Нет, нет, они не отступятся. Они работают бесшумно, — он сделал выразительный жест, — во мраке.

— Перестаньте! — встревоженно воскликнула Джейн. — У меня даже мурашки по коже пошли.

— Да, не очень-то приятно оказаться рядом, когда совершено убийство… — Додумав, он добавил: — А я оказался ближе, чем вы. Я был совсем рядом. Иногда мне даже думать об этом не хочется…

— Как вы думаете, кто это сделал? — спросила Джейн. — Я до сих пор ломаю себе голову над этим.

Жан Дюпон пожал плечами:

— Во всяком случае, не я. Она была слишком уж безобразна!

— Однако, — сказала Джейн, — я полагаю, вы охотнее убили бы безобразную женщину, чем хорошенькую?

— Отнюдь. Если женщина хорошенькая, вы ее любите… а она вас изводит… заставляет ревновать, просто сводит с ума от ревности. «Хорошо же, — говорите вы, — я ее убью. Это принесет мне облегчение».

— А разве это принесет облегчение?

— Вот это, мадемуазель, мне неизвестно, потому что я еще никогда не пробовал. — Он засмеялся, потом покачал головой. — Но безобразную старуху вроде Жизели — кому нужно ее убивать?

— Что же, можно, вероятно, взглянуть и с этой точки зрения, — сказала Джейн и вздохнула, — но, как бы то ни было, это просто ужасно — ведь когда-то и она, наверное, была молодой и хорошенькой.

— Да, да, как это верно. — Он помрачнел. — Это величайшая трагедия жизни — то, что женщины стареют.

— Вы, похоже, много думаете о женщинах и их внешности, — сказала Джейн.

— Разумеется. Едва ли есть что-нибудь интереснее этого. Вам это может показаться странным, потому что вы англичанка. Англичанин в первую очередь думает о своей работе — о деле, как он это называет, — затем о спорте и только после этого — в лучшем случае — о своей жене. Да, да, так оно и есть. Ну, представьте себе, в маленьком отеле в Сирии поселился англичанин, и у него вдруг заболела жена. А ему самому нужно было оказаться к определенному числу где-то в Ираке. Eh bien, поверите ли, он бросил свою жену и отправился дальше, чтобы успеть по своей «служебной необходимости». И оба — он и его Жена — решили, что это совершенно естественно, они считали, что он поступил благородно и самоотверженно. Но врач, который не был англичанином, назвал его варваром. Жена, живой человек — вот что должно стоять на первом месте, а любое дело — это куда как менее важно.

— Не знаю, — сказала Джейн, — я полагаю, на первом месте должна быть работа.

— Но почему?! Ну вот и вы так же считаете. Работа нужна, чтобы зарабатывать деньги, а ухаживая за женщиной и доставляя ей удовольствие, деньги тратишь, и последнее намного благороднее и возвышенней, чем первое.

Джейн засмеялась.

— Ну что ж, — сказала она, — я, наверное, действительно предпочла бы, чтобы меня рассматривали как излишество, нужное для потакания чьим-то слабостям, чем как первейшую служебную необходимость. Я скорее предпочла бы, чтобы мужчина получал удовольствие, ухаживая за мной, и вовсе не хотела бы казаться ему службой, которую он обязан посещать.

— Никому в мире, мадемуазель, при виде вас и в голову не пришло бы ничего подобного.

Джейн слегка покраснела от серьезности его тона. Молодой человек быстро продолжал:

— До этого я был в Англии всего лишь один раз. И теперь мне было очень интересно на… следствии — так это у вас называется? — изучать трех молодых и очаровательных женщин, столь непохожих друг на друга.

— И какое у вас сложилось мнение о нас? — спросила Джейн, оживившись.

— Леди Хорбери… о, этот тип женщин мне прекрасно знаком. Весьма экзотичные и требующие огромных расходов. Вы только взгляните на такую, когда она сидит за столиком для игры в баккара, — нежное лицо с застывшим на нем хищным выражением, и вы без труда можете себе представить, как оно будет выглядеть, ну, скажем, лет через пятнадцать. Ради острых ощущений — вот ради чего она живет. Во имя игры по-крупному, а еще, возможно, ради наркотиков… Au fond[25], она не представляет для меня никакого интереса!

— А мисс Керр?

— О, она настоящая англичанка. Она принадлежит к тем, кому любой лавочник на Ривьере без колебаний откроет кредит, а они очень проницательны, наши лавочники. Ее одежда прекрасно сшита, но покроем напоминает отчего-то мужскую. Ходит она с таким видом, словно ей принадлежит весь земной шар. Она этим не чванится — просто она англичанка! Ей известно, кто из какой части Англии родом. Я это точно знаю. Я сам однажды слышал, как одна такая леди разговаривала с кем-то в Египте: «Что? Здесь Имяреки? Это Имяреки из Йоркшира? О, Имяреки из Шропшира».

Жан Дюпон так мастерски изобразил протяжное аристократическое произношение, что Джейн рассмеялась.

— И наконец, я, — сказала она.

— И наконец, вы. И я сказал тогда себе: «Как было бы хорошо, как было бы чудесно, если бы мне когда-нибудь вновь довелось увидеть ее». И вот я сижу напротив вас. Боги иногда все просто великолепно устраивают.

Джейн спросила:

— Вы ведь археолог, не так ли? Вы занимаетесь раскопками?

Жан Дюпон принялся рассказывать о своей работе. Джейн слушала с неподдельным интересом, потом вздохнула:

— Вы путешествовали по самым разным странам. Вы так много видели. Все это необычайно увлекательно. А я вот никогда никуда не поеду и ничего не увижу.

— А вам бы хотелось… съездить за границу… увидеть дикие уголки земли? Но имейте в виду, что там у вас не будет возможности завивать волосы.

— Они у меня сами вьются, — со смехом ответила Джейн.

Она взглянула на часы и поспешила подозвать официантку, чтобы расплатиться.

Жан Дюпон, слегка смутившись, проговорил:

— Мадемуазель, я хотел бы спросить, если бы вы позволили… как я вам уже говорил, завтра я возвращаюсь в Париж… если бы вы смогли поужинать со мной сегодня вечером.

— К сожалению, я не могу. Я уже приглашена сегодня на ужин.

— Ах! Какая жалость! Но вы ведь приедете в ближайшее время в Париж?

— Едва ли.

— А я, я даже не знаю, когда я снова смогу приехать в Лондон! Неправда ли, это весьма печально?

Прощаясь, он несколько дольше, чем принято, задержал руку Джейн в своей.

— Я надеюсь снова вас увидеть, я очень надеюсь, — сказал он с необычайно серьезным видом.