Лорд Хорбери стоял возле буфета и с рассеянным видом накладывал себе в тарелку почки.

Стивену Хорбери было двадцать семь лет, у него был продолговатый череп и решительный подбородок. Он выглядел именно так, как и должен был выглядеть спортивный молодой человек, проводящий много времени на свежем воздухе и не наделенный особо блестящим умом. Он был добродушен, слегка педантичен, чрезвычайно порядочен и невероятно упрям.

Он поставил полную тарелку на стол и принялся за еду. Развернув было газету, он тотчас же, нахмурившись, отложил ее в сторону. Затем он отодвинул недоеденную тарелку, пригубил кофе и встал из-за стола. Помедлив минуту в нерешительности, он слегка кивнул и вышел из столовой. Пройдя через просторный холл, он поднялся наверх и, постучав в дверь, замер в ожидании. Изнутри отозвался высокий мелодичный голос: «Войдите!» Лорд Хорбери вошел.

Спальня была большая, светлая, с окнами на южную сторону. Сисели еще не вставала — она лежала в великолепной, елизаветинского стиля, дубовой кровати. Сисели была очень хороша в розовом шифоновом халате, с золотистыми локонами, ниспадающими на плечи. На столике перед ней стоял поднос с остатками завтрака — апельсиновым соком и кофе. Сисели просматривала письма. В комнате неслышно хлопотала горничная.

У кого угодно захватило бы дух при виде столь очаровательного создания, но на лорда Хорбери прелести жены не производили ни малейшего впечатления.

В свое время — три года назад — от красоты Сисели у него кружилась голова и перехватывало дыхание. Он был страстно, дико, безумно влюблен. Все это давно прошло. Он был тогда сумасшедшим. Теперь он вполне нормален.

Леди Хорбери посмотрела на него с удивлением:

— В чем дело, Стивен?

— Я хотел бы поговорить с тобой наедине, — раздраженно ответил он.

— Мадлен, — обратилась леди Хорбери к горничной, — оставь все это и выйди.

— Tres bien[23], — пробормотала француженка и, бросив украдкой взгляд на лорда Хорбери, вышла из комнаты.

Лорд Хорбери подождал, пока она закроет за собой дверь, и сказал:

— Я хочу знать, Сисели, с чего это у тебя вдруг возникла идея приехать сюда.

Леди Хорбери пожала плечами:

— А почему бы и нет?

— Почему бы и нет? Мне кажется, вполне достаточно причин, чтобы мы держались на расстоянии.

— Ах, причин… — пробормотала его жена.

— Да, причин. Я надеюсь, ты не забыла, что, принимая во внимание наши нынешние отношения, мы договорились прекратить этот фарс с совместным проживанием. Ты получила дом и щедрое — очень щедрое — содержание. Ты вольна поступать как тебе заблагорассудится, в определенных пределах, разумеется. К чему же это внезапное возвращение?

Сисели опять пожала плечами:

— Я подумала, так будет лучше.

— Я полагаю, тебе нужны деньги?

— Боже мой, как я ненавижу тебя, — ответила леди Хорбери. — Ты самый скупой человек на свете.

— Скупой? Ты говоришь, скупой, а ведь именно из-за тебя, из-за твоей безумной расточительности пришлось заложить Хорбери.

— Хорбери! Тебя ничто не волнует, кроме твоего Хорбери. Лошади и охота, стрельба и урожай, да еще эти занудные старые фермеры. Боже мой, что за жизнь для женщины!

— Некоторым женщинам это нравится.

— Да, таким, как Венеция Керр, которая сама наполовину лошадь. Вот на такой тебе и надо было жениться.

Лорд Хорбери подошел к окну.

— Поздно об этом говорить. Я женился на тебе.

— И теперь тебе никуда от этого не деться. — Сисели злорадно засмеялась. — Ты бы очень хотел от меня избавиться, но у тебя ничего не выйдет.

— Может быть, не стоит об этом? — сказал он.

— Ну конечно, ты ведь так богобоязнен и воспитан в старых традициях! Все мои друзья просто лопаются от смеха, когда я им пересказываю твои рассуждения.

— Ну и пожалуйста, если это доставляет им удовольствие. Давай лучше вернемся к предмету нашего разговора — причинам твоего здесь появления.

Но жена продолжала свое:

— Ты поместил объявление в газетах, что не несешь ответственности за мои долги. Может быть, ты считаешь это джентльменским поступком?

— Мне очень жаль, но я был вынужден пойти на этот шаг. Я ведь тебя предупреждал, вспомни — я платил дважды. Должны же быть какие-то пределы! Твое опасное пристрастие к азартным играм… впрочем, не стоит об этом… Я хочу знать, что побудило тебя вернуться в Хорбери. Ты всегда ненавидела сельскую жизнь, тебе всегда было смертельно скучно здесь.

Сисели Хорбери нахмурилась и неохотно ответила:

— Я думала, так будет лучше, по крайней мере сейчас.

— Лучше, по крайней мере сейчас? — в задумчивости повторил он ее слова. Затем резко спросил: — Сисели, ты занимала деньги у этой старой француженки?

— Ты о ком? Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь. Я говорю о той женщине, которая была убита в самолете, летевшем из Парижа, — в самолете, на котором ты возвращалась домой. Ты занимала у нее деньги?

— Нет, конечно же нет. Что это тебе пришло в голову!

— Подумай хорошенько, не пытайся меня обмануть, Сисели. Если эта женщина ссужала тебя деньгами, ты должна мне признаться. Вспомни — следствие по делу еще не закончилось, в коронерском вердикте говорится о преднамеренном убийстве, совершенном неизвестным или неизвестными. Расследованием занята полиция двух стран. Они в конце концов докопаются до правды — это лишь вопрос времени. Наверняка эта женщина оставила какие-то деловые записи. Мы должны быть готовы заранее к тому, что кто-то может найти какие-то факты, свидетельствующие о твоей связи с ней. Нужно проконсультироваться с Фулксом. — «Фулкс, Вилбрахам и Фулкс» — так называлась семейная адвокатская контора, которая в течение столетий вела дела рода Хорбери.

— Но разве недостаточно того, что я уже выступала на этом чертовом суде и сказала, что никогда в жизни не слышала ничего об этой женщине?

— Не думаю, чтобы это было очень убедительно, — сухо сказал муж. — Если у тебя и в самом деле были какие-то дела с Жизелью, то можешь быть уверена — полиция обязательно докопается.

Возмущенная Сисели резко села.

— Может, ты думаешь, это я ее убила? Встала там в самолете и пульнула в нее стрелой из трубки. Бред!

— Все это действительно звучит странно, — согласился Стивен, — но я хочу, чтобы ты осознала свое положение.

— Какое положение? Нет никакого положения. Да ты ведь не веришь ни единому моему слову! Ужасно! И кстати, ты-то почему так волнуешься за меня? Просто необычайно волнуешься. Ты ведь не любишь меня. Ты меня ненавидишь. Ты будешь счастлив, если я завтра помру. К чему притворство?

— Мне кажется, ты несколько преувеличиваешь. Я знаю, ты считаешь меня старомодным, и я действительно прежде всего забочусь о чести моего имени, о репутации Хорбери. Тебе, возможно, подобные чувства кажутся устаревшими, и ты презираешь меня за это. И тем не менее.

Резко повернувшись, он вышел из комнаты.

У него на виске стала вдруг пульсировать жилка. Множество мыслей роилось в его голове:

«Не люблю? Ненавижу? Да, верно. Обрадуюсь, если завтра она умрет? Боже мой, это и в самом деле так. Я бы почувствовал себя узником, выпущенным из тюрьмы. Какая все-таки чудовищно странная штука — жизнь. Когда я впервые увидел ее в „Ду ит нау“, она казалась ребенком, восхитительным ребенком — такая чистая, такая милая… Желторотый дурак! Я просто сходил с ума по ней… Идиот! Я считал ее совершенством, а она всегда была такой, как сейчас, — вульгарной, порочной, глупой, злобной… А сейчас я уже даже не замечаю, насколько она привлекательна».

Он свистнул — тут же подбежал и уставился на него преданными глазами его любимый спаниель.

— Ну что, старушка Бетси? — сказал лорд Хорбери и потрепал лохматые уши.

Он подумал: «Довольно странное оскорбление — назвать женщину сукой. Такая сука, как ты, Бетси, стоит почти всех женщин, с которыми мне доводилось встречаться, вместе взятых».

Он напялил свою старую рыбацкую шляпу и вышел из дома, сопровождаемый собакой. Неторопливая бесцельная прогулка по окрестностям начала понемногу успокаивать его взвинченные нервы. Он потрепал за холку своего любимого охотничьего пса, перекинулся парой слов с грумом, затем пошел на ферму и поболтал немного с женой фермера. Когда он с Бетси, бежавшей следом, прогуливался по узкой аллее, ему повстречалась Венеция Керр — она была верхом на гнедой кобыле.

На лошади она выглядела просто великолепно. Лорд Хорбери посмотрел на нее с восхищением и любовью.

— Привет, Венеция!

— Привет, Стивен!

— Ты откуда? Проехалась по участку?

— Да, славная лошадка, не правда ли?

— Первоклассная. А ты видела ту двухлетку, которую я купил на аукционе в Чаттислее?

Они поговорили немного о лошадях. Потом он сказал:

— Кстати, Сисели здесь.

— Здесь, в Хорбери?

Венеция не хотела показывать свое удивление, но не смогла сдержаться, и голос выдал ее.

— Да, вернулась вчера вечером.

Они помолчали. Затем Стивен спросил:

— Венеция, ты была на коронерском следствии. Как… э-э… как оно проходило?

Она на какое-то мгновение задумалась.

— Ну, никто не сказал ничего такого — ты понимаешь, что я имею в виду.

— Полицейским не удалось ничего разузнать?

— Нет.

— Наверное, все это было для тебя весьма неприятно?

— Да, удовольствия, конечно, в этом мало. Но не могу сказать, чтобы это было особенно тяжело. Коронер был довольно любезен.

Стивен уставился на изгородь с отсутствующим видом.

— Я вот что хочу спросить, Венеция, — у тебя есть какие-нибудь подозрения, кто это сделал?

Венеция медленно покачала головой:

— Нет.

Она помолчала, обдумывая, как бы ей потактичнее выразить то, что она хотела сказать. Наконец ей удалось подобрать слова, и, слегка усмехнувшись, она проговорила:

— Во всяком случае, не Сисели и не я. Это мне точно известно. Она все время видела меня, а я ее.

Стивен тоже рассмеялся.

— Ну, тогда все в порядке, — с облегчением сказал он.

Он постарался свести все к шутке, но она ясно слышала, что в его голосе звучала неподдельная радость. То есть он и в самом деле предполагал…

Она не стала додумывать свою мысль до конца.

— Венеция, — сказал Стивен, — мы ведь так давно с тобой знакомы, не так ли?

— О да. Ты помнишь эти ужасные танцевальные классы, куда мы с тобой ходили в детстве?

— Еще бы не помнить!.. Наверное, я могу говорить с тобой откровенно?..

— Ну конечно же. — Она помедлила, а потом продолжала спокойно, словно говорила о чем-то само собой разумеющемся: — О Сисели, очевидно?

— Да. Послушай, Венеция, как ты думаешь, могли быть у Сисели какие-нибудь дела с этой Жизелью?

— Я не знаю, — медленно ответила она. — Я ведь была в это время на юге Франции. Я не в курсе ле-пинэтских сплетен.

— А как ты думаешь?

— Честно говоря, я не слишком бы удивилась, если это так.

Стивен задумчиво кивнул. Венеция проговорила тихо:

— Стоит ли тебе так из-за этого волноваться? Вы ведь живете довольно… э-э… обособленно друг от друга. Это все касается только ее, ты тут ни при чем.

— Поскольку она все еще моя жена, это касается и меня.

— А смог бы ты… э-э… пойти на развод?

— То есть предоставить в ее распоряжение достаточно убедительный повод? Я сомневаюсь, что она на это согласится.

— А ты развелся бы с ней, если бы у тебя появилась такая возможность?

— Разумеется, если у меня будут основания, — мрачно ответил он.

— Мне кажется, — сказала задумчиво Венеция, — ей это отлично известно.

— Да.

Они помолчали. Венеция думала: «У нее мораль кошки. Уж я-то прекрасно знаю. Но она осторожна. В таких делах она хитра и изворотлива». Вслух она сказала:

— И что же, ничего нельзя поделать?

Он покачал головой. Затем спросил:

— Если бы я был свободен, Венеция, ты вышла бы за меня замуж?

Глядя прямо между ушей своей лошади, она ответила нарочито спокойным голосом:

— Думаю, что да.

Стивен! Она всегда любила Стивена. Еще в те давние времена, когда они, совсем юные, ходили в танцевальные классы, охотились на лисят и разоряли птичьи гнезда. Стивен тоже любил ее. Правда, любил недостаточно сильно, чтобы это могло уберечь его от дикой, отчаянной, сумасшедшей страсти к этой хористке — умной, расчетливой кошке…

Стивен сказал:

— Мы чудесно жили бы вместе…

Перед его глазами вставали картины: охота… чай со сдобными булочками… запах прелой земли и листьев… дети… Все то, чего не могло быть у них с Сисели. Глаза его затуманились. И тут он услышал, что Венеция говорит ему все тем же — спокойным и ровным — голосом:

— Стивен, послушай, как ты думаешь, послушай, что я тебе скажу… Если мы убежим вместе, Сисели будет вынуждена дать тебе развод?

Он возмущенно оборвал ее:

— Боже мой, неужели ты думаешь, что я позволил бы тебе пойти на это?

— Последствия меня не волнуют.

— Меня волнуют. — Он дал понять ей, что разговор закончен.

Венеция думала: «Вот так вот. Жаль, очень жаль. Он полон предрассудков, и с этим ничего нельзя поделать. Но он такой чудесный. Я не хотела бы, чтобы он изменился».

Вслух она сказала:

— Ну, Стивен, мне пора.

Она пяткой тронула лошадь с места. Когда Венеция повернулась, чтобы помахать ему на прощание, их глаза встретились. И в этом взгляде было все то, чего не было в их осторожных словах.

Свернув за поворот аллеи, Венеция уронила свой хлыст. Случайный прохожий поднял его с несколько преувеличенно вежливым поклоном.

«Иностранец, — поблагодарив его, подумала она. — Мне кажется, я уже где-то видела его лицо». Она стала рассеянно перебирать в памяти летние дни, проведенные в местечке Жюан-ле-Пен, в то время как мысли ее были заняты Стивеном.

Только когда она уже подъезжала к дому, ее словно что-то толкнуло и вывело из состояния напоминающей легкую дремоту забывчивости.

«Это тот самый человек, который уступил мне свое место в самолете. На коронерском следствии говорили, что он сыщик».

И тут же ее пронзила другая мысль: «Что он здесь делает?»