— Почему нельзя просто помогать людям?

— При чем тут «нельзя»? Дело совсем не в этом. Ты рискуешь жизнью за сопливое «спасибо» и слюнявый поцелуй. Это глупо.

— Это моя жизнь.

— Нет, Шенна. Это наша жизнь, понимаешь? Поэтому мы и поженились.

— Ах да, я знала, что здесь есть причина, но совсем забыла — какая.

— Черт, Шенна…

— Нет, Хэри, нет. Брак должен возвысить тебя как личность. Привнести что-то в твою жизнь, привнести, а не убавить. А ты хочешь, чтобы я измельчала, чтобы стала, как…

— Ну, договаривай, договаривай.

— Ладно — как ты.

— Это палка о двух концах, Шенна.

— Может быть. Может, это с самого начала было моей ошибкой. Мне следовало лучше подумать.

1

Заря окрасила небо над Анханой в алый и бледно-розовый цвета. Густой туман, каждое утро поднимавшийся над водами Великого Шамбайгена, медленно рассеивался.

Толпа рабочих, грумов и мелких клерков — всех, кто работал в Старом Городе, но не мог себе позволить жить там — шла сквозь дымку к Мосту Дураков. У одних бриджи были туго завязаны на голенях, у других штанины опускались до самой щиколотки.

Такая одежда была продиктована необходимостью: одновременно с появлением обычных жителей столицы на улицы выходили ее ночные обитатели, которых было куда больше, чем людей. Те, кому приходилось отплясывать крысиный танец, вытряхивая из штанов перепуганную кусающуюся крысу, всеми силами старались избежать повторения.

Некая ужасающе крупная и гладкая крыса с серыми точками на носу выползла из дыры а том месте Моста Дураков, где он смыкается с другой своей половиной. Крыса наблюдала за утренними церемониями блестящими глазами, в которых таилось нечто большее, нежели обычное любопытство грызуна.

Самое интересное происходило на одном из пролетов, изогнувшихся над медленно текущей маслянистой водой, глянцево-черной в слабом утреннем свете,

Смотритель моста в одиночку вышел к амбразуре у ворот в Старый Город. Поверх мундира на нем был прозрачно-голубой наряд. Смотритель надевал его дважды в день — на заре и на закате, совершая священный ритуал в честь легендарного речного бога Шамбарайи. На заре он выливал в реку масло из золотой чаши, испрашивая божьего благословения, чтобы опустить мост, а на закате в чаше находилось вино, дабы отблагодарить бога за милостивое позволение людям переходить реку днем.

Мост опустился. Крыса скользнула прочь, но, когда половинки моста соединились, она побежала к Старому Городу. Ее движениям немного мешали два кожаных ремешка, похожих на шнурки от ботинок. Ремешки удерживали у нее на спине маленький пакетик из промасленной бумаги. Крыса проскочила меж сапог смотрителя. Содрогнувшись, он топнул на нее, но она увернулась от его ноги и исчезла в переулке за ближайшей конюшней.

Потом остановилась, словно раздумывая, куда идти. Она села на задние лапы и потерла морду передними — точь-в-точь как разумный человек. А впрочем, крыса не пыталась ни думать, ни размышлять. Ее крошечный умишко был всецело занят рефлективным желанием перегрызть эту мерзость на спине.

За нее думал Ламорак.

2

Уже перед самой зарей Шенна поцеловала его на прощание. Она собиралась погрузить токали на речную баржу группами по четыре-пять человек — большее количество она не смогла бы укрыть Плащом. Как жаль, сказал Ламорак, что он не может быть с ней: его место на улице, он должен помогать ей и защищать ее, вот если б только не нога… Она кивнула и потрепала его по щеке.

А когда она отвернулась и полезла вверх по лестнице, ведущей на улицу, ее лицо вновь стало полубезумным от волнения. Таким оно было, когда накануне вечером исчез Кейн.

От этого взгляда Ламорака тошнило; он знал, что теряет ее. Она видела их с Кейном, когда они сидели рядом, сравнивала их, и Ламорак каким-то образом оказался лишним. Опять двадцать пять! Он не понимал этого, просто не понимал. С какой стати женщине — да кому угодно — выбирать тощего мрачного убийцу Кейна, пренебрегая блестящими глазами и героическим прищуром Ламорака! Но все было именно так, и вчерашний случай, этот возобновившийся кошмар, только подтвердил сию истину.

Даже теперь все толкало его на вторые роли.

Идиотка хренова!

Прошлым вечером он видел в ее глазах тревогу: она заставила его битый час сидеть в распроклятой комнате наверху и убить кучу времени на то, чтобы понять причину внезапного ухода Кейна. Она делала особый упор на то, что хотел сказать убийца. Этого она не могла забыть. Что он собирался сказать? Что собирался сделать? Что, что, что, почему, почему, как — снова и снова, до тех пор, пока у Ламорака не начали чесаться руки.

Когда же она заткнется?

Он слишком хорошо знал, что хотел сказать Кейн, хуже того — что он хотел сделать. И Ламорак понимал: будучи безоружным и со сломанной ногой, он мог бы только упасть и ждать смерти — Кейна его беззащитность не остановила бы.

Помимо прочего произошедшее просто раздражало Ламорака. Ведь все было так тщательно продумано, так засекречено — и вот, пожалуйста, явился Кейн и без малейших улик нащупал правду. Он никогда не смог бы ничего доказать. Ни один суд в мире не признал бы его подозрения имеющими силу. К черту суд, это было, говоря по существу, незаконно. Однако ничто не остановило бы Кейна, ему нипочем власти, нипочем официальная процедура — его не заботило ничто, кроме возможности нанести сокрушительный удар кулаком.

За прошедшую ночь Ламорак многое успел передумать, сидя во впадине между обломками над заливавшей пол водой. Это убежище устроили для него несколько токали. А он всю ночь работал со своей ногой, призывая Силу и тщательно отслеживая отложение кальция на переломе, соединяя вместе раздробленные концы. Он надеялся, что к следующему появлению Кейна нога у него заживет, сможет выдержать его вес и даст ему шанс в схватке.

Другое дело, что сражаться ему совсем не хотелось. Он понял это в одну из нечастых минут отдыха, понял, что пытается починить сломанную жизнь точно так же, как пытался починить сломанную ногу презираемой им некогда магией. Он никогда не понимал, почему не сумел стать звездой к тридцати четырем годам. И в детстве, и в годы, проведенные в училище и во фримоде, он был уверен, что в один прекрасный день его имя встанет в один ряд с легендарными Раймондом Стори, Лин Жианом, Кайлом Берчардтом, Джонатаном Мкембе…

Имя Хэри Майклсона тоже было в этом списке — по крайней мере так говорили. Ламорак же не мог понять, почему карьера у Кейна процветала, в то время как его собственная приходила в упадок. В тридцать четыре года большинство актеров уже начинают подумывать о сворачивании дел, а Ламорак к этому возрасту обнаружил, что не входит даже в первую сотню. Кейн был там то ли тридцать девятым, то ли сороковым, но он-то никогда не завяжет с этим, во всяком случае, до тех пор, пока каждое его Приключение не перестанет моментально попадать в первую десятку. Его карьера стала самодостаточной, она держалась на прошлых успехах, вне зависимости от качества последнего Приключения. Зрители платили бешеные деньги только ради того, чтобы побыть Кейном, быть может, в последний раз. Кто знает, сколько он сможет выдержать? Кто может сказать, не станет ли это Приключение последним? Кого это заботит — часто спрашивал себя Ламорак. Другой человек в такой ситуации чувствовал бы неизбывное разочарование и горечь. Ламорак же понял, что причиной его постоянных неудач являются деньги — точнее, их недостаток.

У Кейна получались самые лучшие Приключения только потому, что этого ожидала от него Студия. В него вкладывали больше сил, больше денег, больше рекламы — и он удерживался на пике популярности. Ламораку же был нужен только один шанс, одна-единственная возможность показать Студии и зрителям свое мастерство актера.

Он ставил именно на это, именно на свой выход. Будучи актером, он формально входил в касту профессионалов, но это временное явление. Уйдя на покой, перестав быть Ламораком и превратившись в Карла Шанкса, он вернулся бы в касту, которой принадлежал по рождению, — касту бизнесменов. Он мог в любой момент взять отставку, занять должность в семейном бизнесе, фирме «СинТех», гиганте электронно-химической промышленности, и зарабатывать в пять раз больше любого актера, будь он хоть Кейном.

Но это означало бы уход из шоу-бизнеса. А заодно признание правоты его отца, жалкого подхалима. Правыми оказались бы и братья с матерью. Они говорили, актерская карьера ему не светит. Это означало бы, что нужно идти на поклон к деду, старому хрычу, который до сих пор возглавляет «СинТех», словно сидящий на золоте ветхий дракон, и умолять его дать Карлу возможность показать себя настоящим Шанксом.

Как бы он ни презирал свою семью, это не мешало ему использовать ее связи, чтобы надавить на Совет планирования. Совет был послушен — в конце концов, он состоял из каких-то там толстозадых администраторов. Однако, даже получив более крупные и частые Приключения, он все еще не мог распоряжаться рекламным бюджетом, как это делал Кейн, пользовавшийся вниманием публики.

По иронии судьбы Ламораку сделал некое предложение именно тот человек, который создал Кейну успех, — Артуро Коллберг.

«Сделай для меня этот пустячок, — попросил он. — Подогрей операции Пэллес Рил в Анхане, чтобы Кейну тоже захотелось в них участвовать, и я позабочусь о тебе так, как позаботился бы о нем. Я лично создал Кейна, а теперь от него у меня все больше неприятностей. Я могу сделать тебя таким же крупным актером, но ты не будешь обращаться со мной столь грубо и неуважительно. Ты сумеешь отплатить мне послушанием, отвагой и честью…»

И если бы Кейн понял, чем на самом деле занимается Ламорак, уразумел, что он помогает карьере Пэллес с риском для собственной жизни — да посмотри хоть на его ногу, на то, как его едва не замучили до смерти за то, что он добавлял остроты заурядным Приключениям, — так вот, Кейн поблагодарил бы его. Они оба поблагодарили бы его. Но нет, вместо благодарности Пэллес носится со своими треклятыми токали и думает о муже, а Кейн пытается убить его, вырвать из него кусок мяса. До чего же несправедливо…

Вот он, способ отыграться, отплатить им за обиду: магия. Именно она должна была помочь ему заставить Кейна с Пэллес пожалеть об их неуважении к нему. Он умел гораздо больше, чем они могли подозревать, и теперь намеревался использовать свои способности, дабы раз и навсегда убедиться — все получат по заслугам и в первую очередь он сам.

Когда же все закончится и он вернется на Землю, его карьера достигнет головокружительных высот.

Он не мог слишком много думать об этом, постоянно фантазировать и представлять себе, как ему будут оказывать всякие почести. Эти мысли были чересчур прилипчивыми и отвлекали от текущих дел. Ламорак старался хранить их на самых задворках сознания, не извлекая оттуда и не детализируя. Они маячили за каждой его идеей или поступком и ласково нашептывали обещания.

Нашептывали, что время Кейна ушло и Ламорак по праву может занять его место. Что Пэллес всего лишь использовала Ламорака, а ее разыгранная любовь исчезнет без следа, стоит Шенне вернуться на Землю и войти в Приключение Кейна. Что Кейн все время лгал; Пэллес не могла оказаться вне связи. Это было бы невероятно. Кейн не только завидовал ее славе, восходящей в то время, как его известность падала, — нет, он пытался уничтожить Приключение Пэллес, пытался так же старательно, как Ламорак — улучшить его.

А последний, самый сильный, голос нашептывал сосем уж неразумный довод: все это было затеяно против Ламорака. Кейн и Пэллес состряпали такой план, чтобы заставить Ламорака попасть под удар, завести туда, где его можно было бы унизить, уничтожить его последний шанс на удачу.

Все эти мысли рождали безграничное чувство справедливости — убежденность, что он действительно все проанализировал и теперь его действия не просто необходимы, а единственно верны.

Он начал разбираться с «проблемой Кейна», как он называл ее про себя, еще прошлой ночью, когда они с Пэллес вернулись с совещания вдвоем. После того как Ламорак устроился среди обломков, а Пэллес удалилась поразмыслить в одиночестве, король Канта устроился рядом с актером и как бы невзначай стал расспрашивать его о Кейне.

Ламорак испытал всевозрастающее удовольствие, осознав, что король пусть и неохотно, но подозревает Кейна в том, что тот работает на Империю.

После этого уже нетрудно было усилить подозрения, замаскировав их попыткой оправдать Кейна. Исчезновение Кейна, который, по словам Ламорака, «ничего не объяснил, просто ушел и все», еще больше упростило ситуацию. Ламорак знал, что теперь не только сможет уйти, сдав имперцам Пэллес и токали, но еще и сумеет повесить это все на Кейна.

Король уже наполовину поверил ему, хотя и против воли. Заклинание, наложенное на него Пэллес, заставляло его особенно сильно печься о ее безопасности. Любое нападение имперцев он воспринял бы как доказательство того, что Кейн предал их.

И то, что случится утром, устранит последнее сомнение.

Поэтому, когда за полчаса до зари Пэллес Рил ушла с четырьмя токали, Ламорак весь сконцентрировался на работе. При этом он чувствовал себя абсолютно правым, что доставляло ему особое удовлетворение.

Но как найти хитроумный способ заставить Серых Котов прийти в доки, избежав очередной вспышки бешеного темперамента Берна? Решение, найденное Ламораком, не только отвечало этим условиям, но и несло в себе некую традиционность, метафору «правоты» — уверенность в успехе возросла еще на одну каплю.

Крысы шныряли по складу стаями. Бумагу, масло и нож, чтобы нарезать кожаные веревочки, он с легкостью получил от кантийцев, объяснив, что нуждается в них для совершения целебной магии. Ничего не знавшие о настоящей магии идиоты и ухом не повели.

Для работы Ламорак отыскал укромный уголок. Таланн же охотно охраняла дверь, заверив, что его не побеспокоят. Понадобилось всего несколько минут, чтобы призвать Силу, поймать подходящую крысу и послать ее в сторону Старого Города. Ламораку пришлось оставаться в состоянии мысленного зрения и контролировать крысу, но даже это не представляло никакой опасности. Если бы Пэллес вернулась и спросила, почему в потоке Силы возникло волнение, Таланн и кантийцы ответили бы, что Ламорак лечит свою ногу.

План был великолепен и прост. Неуверенность, охватившая его после того, как крыса пересекла мост, вовсе не объяснялась сомнением в правомерности своих действий — Ламорак просто-напросто выбирал самый короткий и безопасный путь к штабу Серых Котов,

3

Подбрасывая спину, крыса бежала по Божьей дороге. Она держалась у самого края тротуара, чтобы оставаться в тени, и уворачивалась от лошадиных копыт, сапог и кусков кирпича. Это было гораздо легче, нежели спасаться от собак и страшных котов, наводнявших маленькие улочки и темные переулки Старого Города. Крыса выскочила из-под окованного сталью колеса дворянской кареты и помчалась к дворцу по Дворянской дороге, потом взяла южнее и по Королевскому мосту перебежала на Южный берег.

Если Серых Котов не было в казарме, то они собирались в доме графа Берна, который Ма'элКот пожаловал своему фавориту. Крыса ловко проскользнула между железными прутьями ворот и побежала к дому. Все двери и окна были распахнуты, а дремлющие Коты лежали тут и там, прикрыв рукой глаза.

Один из них приподнял голову. Заметив крысу, Кот удивленно вскрикнул. От его возгласа еще несколько человек обеспокоенно подняли головы.

Крыса не видела среди них Берна. Быть может, он наверху, в спальне? Она метнулась к лестнице. Невзирая на тяжкое похмелье, Коты быстро проснулись и радостно загомонили, словно охотники, завидевшие лису.

В дюйме от крысиного носа в пол вонзился кинжал. Животное резко свернуло в сторону. Внезапно в воздухе засвистели клинки; они то и дело втыкались в пол и стены, от резных перил полетели щепки — и все это под аккомпанемент ребячливого смеха Котов.

Крыса металась туда-сюда, все еще пытаясь добраться до лестницы. Когда в кинжальной эквилибристике возникла пауза — может быть, у Котов просто кончилось оружие? — она вновь рванулась к нижней ступеньке. Что-то тяжелое ударило ее в позвоночник, и спину животного пронзил холод. Задние ноги конвульсивно вздрогнули, крыса забилась, визжа и кусая пригвоздивший ее к полу нож.

Всякий намек на разум исчез; осталось только инстинктивное отчаяние, боль смертельной раны и жажда пометить это место до того, как наступит смерть.

4

Кто-то из Котов нагнулся над дохлой крысой и затуманенным взором скользнул по пакетику из промасленной бумаги; потом разрезал удерживавшие пакетик завязки и рассмотрел бумагу, насколько позволял серый утренний свет.

— Ну, и что это такое?

Остальные Коты сгрудились вокруг него.

Он развернул пакетик и прочитал:

Сегодня Саймон Клоунс отправит актиров вниз по течению в Терану. Они отплывают из доков Рабочего парка.

Шляпа из серебряной сетки, закрывающая голову целиком, разрушит заклинание, которое их скрывает.

Глаза у Кота округлились, сердце забилось быстрее.

— Где граф? — закричал он. — Кто знает, где был ночью граф Берн?

Вместо ответа со всех сторон посыпались вопросы. Что написано в письме? Кому оно предназначается? Кто его послал?

Солдат помахал бумагой над головой.

— Кто-то снова выдал нам Саймона Клоунса. На этот раз мы не подведем! Скачите к башне и прикажите караулу встать наготове у сетей для кораблей, И найдите графа!

5

Запыхавшийся паж оторвал Тоа-Сителла от завтрака и передал ему приказ немедленно явиться к императору.

Герцог не стал спрашивать, где отыскать императора; по утрам правитель всегда бывал в Малом бальном зале, где трудился над Великим Делом. Он всегда говорил, что искусством лучше заниматься между зарей и полуднем, так как его Сила растет вместе с солнцем. После полудня же работа слабеет и тянет из мастера силы, которые должна взять у слабеющего солнца.

В Малом бальном зале Тоа-Сителл обнаружил ждущего Берна. Граф был в боевом облачении — куртке по фигуре и штанах из саржи в алых пятнах. Его новый меч висел в ножнах за спиной. Вопреки обычной раздражительности, свойственной Берну в это время суток, граф выглядел отдохнувшим и готовым к работе. Блеск глаз выдавал удовольствие, которое он обычно испытывал в предвкушении побоища.

Император стоял рядом с ним на краю котла. Глина на его алом килте засыхала и опадала. Босой, обнаженный до пояса, как всегда во время работы, раскрасневшийся от жара углей, с перекатывающимися под кожей мышцами, император шагнул к Тоа-Сителлу и протянул ему руку.

— Иди сюда, мой герцог. Что ты скажешь об этом?

Он опустил на ладонь Тоа-Сителла сложенную бумагу, однако внимание его привлек болтавшийся в затуманенном воздухе манекен, позабытый над кипящей глиной.

Это снова был Кейн; вчера Ма'элКот потратил все выкроенное на Великое Дело время на поиски места для этого манекена в огромной скульптуре, прикидывая различные варианты и способы, однако в конце концов вынужден был признать свое поражение. Сейчас он, вероятно, пробовал новый способ, потому что нынешний манекен достигал семи футов в высоту и мог сравняться со статуей самого императора.

Тоа-Сителл нахмурился. Было в этом что-то от богохульства, хотя что именно, он сказать не мог. Неисправимый прагматик, он давно признал свое неумение оценивать произведения искусства, однако его задело то, что Кейн за такое короткое время полностью завладел мыслями императора.

Тоа-Сителл посмотрел на врученную ему бумагу, в которой сообщалось, что Саймон Клоунс готовится увести актиров. Он также прочел про серебряные сети.

— Кто написал это?

— Ламорак, — напряженно сказал Берн. — Я его почерк знаю.

— Хм-м… — Герцог перевернул бумагу: на обороте было чисто; он пожал плечами.

— Похоже, вы не удивлены, Тоа-Сителл тонко улыбнулся.

— Я уже давно знаю, что до ареста Ламорак был вашим осведомителем у Саймона Клоунса. Впрочем, мне казалось, что вы… м-м… перестарались. Сломать человеку ногу или замучить его до смерти вряд ли означает завязать с ним тесные рабочие отношения.

Берн развел руками.

— Раньше он был полезен, а сейчас нет. Тоа-Сителл вопросительно качнул запиской.

— Сомневаюсь. Будь у меня осведомитель, я не верил бы его словам.

— Мы тоже не верим.

Похожий на далекий рокот грома голос Ма'элКота вмиг покончил с желанием придворных дискутировать. Император положил огромные ладони им на плечи.

— Нам не ясно, какую пользу надеется извлечь из всего этого Ламорак. Приходится признать, что это часть какого-то плана. Берн и его Серые Коты сделают вид, будто поверили ему; они станут наблюдать за причалом и обыщут все баржи.

— А что там насчет серебряной сетки? — спросил Тоа-Сителл. — Я, кажется, слышал что-то о таких вещах…

— М-м-да, мастер Аркадейл изредка нанимал одного механика по имени Коннос, чтобы тот смастерил ему кое-какое оборудование для Театра правды. Последним его произведением был костюм, целиком сделанный из серебряной сетки — она должна была защищать одетого в этот костюм от любой магии. Работа великолепная, а Аркадейл, если ее ошибаюсь, отблагодарил Конноса, объявив его актиром. Император тяжело вздохнул.

— Я сам считал эту вещь малополезной — каждый, кто ее наденет, будет полностью отрезан от потока, то есть бессилен. Я судил слишком поспешно: мои чувства были ослеплены моей Силой. Я приказал сконструировать несколько серебряных сетей для собственных экспериментов. На данный момент одна из них находится в Донжоне у Аркадейла, и ее может хватить на три-четыре шляпы плюс уже готовая. Мы проверим сообщение Ламорака, как только шляпы будут готовы.

Тоа-Сителл кивнул на огромный манекен Кейна.

— А что вы хотите услышать от него? Что он думает о письме Ламорака?

Ма'элКот резко повернулся к герцогу. Лежавшая на его плече рука сжалась и подняла придворного в воздух. Внезапная ярость исказила прекрасные черты Ма'элКота, превратив его лицо в дьявольскую маску, глаза вспыхнули алым.

— Не знаю! — проревел он.

Тоа-Сителлу показалось, будто в уши ему вонзились ножи. Он почувствовал, как взгляд Ма'элКота жжет ему кожу. Воздух вышел из его легких, руки и ноги ослабели, и герцог болтался в железной руке императора, словно заяц в пасти льва.

При звуке императорского голоса пажи, находившиеся в зале, подпрыгнули и обменялись перепуганными взглядами; все спящие во дворце наверняка проснулись, словно от кошмара. Тоа-Сителлу внезапно показалось, что по всему городу, по всей Империи каждый мужчина, женщина и ребенок, прошедшие Ритуал Перерождения, вдруг прервали свои дела, оказавшись во власти непонятной тревоги. Герцог подумал, что каждое Дитя Ма'элКота должно предчувствовать какую-то незримую опасность.

Мгновением позже Тоа-Сителл снова стоял на ногах. Страшная хватка на его плече сменилась теплой отеческой поддержкой. Рука императора помогала ему до тех пор, пока он не смог стоять самостоятельно.

— Приношу тебе свои извинения, Тоа-Сителл, — мягко и успокаивающе произнес Ма'элКот, хотя эхо его титанической ярости все еще слышалось в голосе.

Его грудь поднялась и опала в долгом вздохе.

— Работа идет плохо, и у меня просто не хватает терпения. Герцог промолчал, еле приходя в себя. Подобно ребенку, впервые отведавшему кулак отца, он не мог разобраться в своих ощущениях — ему было больно, страшно, стыдно и, главное, непонятно, что следует или, наоборот, не следует говорить.

По всему его телу выступили капельки пота, но жара в Малом бальном зале имела к ним лишь косвенное отношение. Даже Берн казался потрясенным.

— Смотрите. — Ма'элКот отвернулся, и они не могли видеть его лица. — Когда Берн впервые пришел ко мне нынешним утром, я пытался заговорить с Кейном, узнать, что он думает по этому поводу. Если он еще не расстался с Ламораком, то мог бы подтвердить полученную информацию или сказать, что письмо подделано, В крайнем случае я уяснил бы, что происходит. И смотрите, что получилось.

Огромный манекен поднялся выше над краем котла, подплыл к троим мужчинам и опустился на пол рядом с ними.

Ма'элКот протянул вперед правую руку, словно для благословения, его пальцы заслонили лицо манекена от лучей утреннего солнца. Атмосфера накалилась, как будто сам дворец задержал дыхание, — и вдруг воздух вокруг Ма'элКота задрожал от Силы.

— Кейн…

Слово отдалось в мозгу Тоа-Сителла эхом, как в пещере, однако манекен оставался просто безжизненной глиной.

До сих пор в этом случае в манекен входил дух вызываемого, после чего начинался разговор. Ма'элКот говорил с манекеном, и тот отвечал ему, как если бы являлся самим вызванным человеком. Но теперь, теперь… Тоа-Сителл бросил косой взгляд и придвинулся поближе, чтобы рассмотреть лицо манекена, вылепленное из замешанной на крови глины.

Чего-то не хватало в этом лице, чего-то, необъяснимо свидетельствовавшего об успехе разговора. Может быть, не было жизни, правды, движения… Созданные Ма'элКотом для Великого Дела манекены всегда несли на себе отпечаток деятельности, не слишком глубоко запрятанной жизни, они могли двигаться, говорить и любить, лишь только зритель на мгновение отворачивался от них — но Кейн казался мертвым, как брошенная кукла.

— Видите, — глубоким голосом произнес Ма'элКот, — он отказывается отвечать. Кейн находится где-то далеко, вне пределов моего голоса.

— Но как такое возможно?

— Вокруг сплошные тайны. Почему я не могу проникнуть сквозь магию, скрывающую Саймона Клоунса? Почему Ламорак с таким упорством идет на предательство, что пренебрегает даже смертным приговором? Где Кейн?

— Может, умер? — с надеждой в голосе предположил Берн. Ма'элКот с сомнением фыркнул.

— Не ослеп ли ты?

Манекен закружил вокруг императора и внезапно оказался нос к носу с Берном.

— Это лицо — не лицо трупа! Это лицо человека, которого никогда не было! Кейна изъяли из реальности так, словно он был призраком, заморочившим нам головы. Я узнаю, как это было сделано. Узнаю, зачем. Здесь моя магия заканчивается, но Кейн слишком хитер, чтобы попасть в подобную ловушку.

Внезапно манекен взлетел высоко над краем котла и плюхнулся в кипящую глину, как будто его небрежно швырнула туда гигантская рука.

Ма'элКот стоял между своими подданными и хрустел пальцами.

— Берн, отведи своих Котов к баржам. Возможно, эта записка — всего лишь диверсия, приманка. Если Саймон Клоунс решит, что мы попались, он сможет открыто передвигаться где угодно. Однако может быть и так, что письмо правдиво — тогда мы схватим его сегодня же на реке. Тоа-Сителл, ты поднимешь по тревоге каждого мужчину, женщину или уличного мальчишку, когда-либо имевшего дело с Королевскими Глазами, Я хочу знать обо всем, что произойдет сегодня в городе. Все. А ты лично, — Ма'элКот близко наклонился к герцогу, дыша ему в лицо запахом крови, — лично попытаешься выяснить, где может скрыться человек от моего голоса, куда не простирается моя воля. Считай это задание равным по важности поимке Саймона Клоунса. Мне необходимо понять, что происходит.

Император отвернулся, прыгнул на край котла и босиком пошел по жидкой кипящей глине. Он поднял руки, и из грязи вновь появилась фигура, на этот раз в десять, нет, в двенадцать футов высотой. Когда стали проступать сломанный нос и небольшая бородка, император повернулся к Тоа-Сителлу в последний раз; его глаза горели изумрудным огнем, а голос рокотал подобно горному обвалу.

— Найдите Кейна.

6

— И вы знаете, я не могу понять, задумал он это все или нет, не могу даже решить, что делать теперь.

Стоять было бы слишком больно, поэтому Хэри Майклсон сидел на неудобном жестком стуле у крохотного квадратного окошка.

Его правая рука была притянута к груди, чтобы хоть частично открыть раненое предплечье. Рану невозможно было вылечить иначе, как обработать и зашить. Использование современной медицины повлекло бы расстройство в континууме после возвращения в Анхану. Хэри сделали несколько инъекций антибиотиков и ввели недельную дозу анальгетических капсул размером с булавочную головку каждая. Левое плечо и колено зверски болели от сновавших внутри стероидов, закачанных в обе связки; даже несмотря на противовоспалительный укол в каждый из бесчисленных черно-синих следов от гелиевых пуль, тело было исчеркано хирургической лентой, которая должна была снять боль.

Когда Хэри вернется в Анхану, ему не составит труда объяснить происхождение синяков полетом в выгребную яму Шахты. История была недурственная; ей уже поверили корреспонденты и медтехники, обрабатывавшие его раны.

Хэри уставился на струйки воды, стекавшие по оконному стеклу, словно пытался прочесть там свое будущее. «Как ни приеду, все время дождь», — подумал он.

— Не вижу, какая ему с того польза, — заметил Хэри. — Он позволил прессе абсолютно все — они были рядом с того самого мгновения, когда я открыл глаза. В такси по дороге сюда я не нашел ни одного телеканала, который не передавал бы сведения обо мне. Если даже у них не было моей записи, в ход шло интервью с медтехником, или беседа со старыми актерами, оценивающими мои шансы в финальной схватке с Берном, или реклама, рассказывающая о рекордном количестве проданных записей, А то еще какие-то сволочи с умным видом рассуждали о «сбоях в винстоновском передатчике»…

Он прижал левый кулак к стеклу и уперся в него лбом, глядя на складки кожи вокруг пальцев и толстые мозоли на костяшках.

— Один парень в Чикаго умудрился взять интервью у родителей Шенны. Они, ну, они… — В горле запершило и он откашлялся. — У Алана и Мары нет виртуальных кресел. У них нет подключения, полагающегося ближайшим родственникам, потому что это мое Приключение, а не Шенны. Они из торговцев и не могут позволить себе виртуальную кабину. Проклятие, я дал бы им денег, но не подумал об этом, а они слишком горды, чтобы просить меня. Так этот чикагский недоносок бросил призыв о пожертвованиях, о всемирном сборе в помощь Лейтонам, чтобы их подключили к происходящему до конца моего Приключения. Говорят, все идет хорошо. А как по-твоему, кто загребет оставшуюся прибыль?

Сумев прорваться сквозь ряды корреспондентов в больнице Студии, Хэри даже не заглянул домой — он знал, там его ожидают алчущие толпы репортеров. Марк Вило не отвечал на звонки: он покинул Студию накануне, когда Майклсон все еще лежал без сознания в лечебнице. Хэри мог только догадываться, что интрижка с Дойл, как всегда, увенчалась успехом и теперь бизнесмен оттягивается где-нибудь у праздножителей. А Вило единственный, кто сумел бы защитить его от прессы. И даже с Вило Хэри не мог бы поговорить о том, что накипело у него на душе, не мог сказать того, что отчаянно просилось наружу.

Многие его слова и мысли были опасными. Передай их кто-нибудь Социальной полиции, его бы киборгизировали. Вило не смог бы защитить его, а Хэри не хотел ставить патрона в трудную ситуацию.

И потому он отправился в единственное место на Земле, к единственному человеку, которому можно без опаски доверить все что угодно. Он поехал в лагерь Бачанан, в Немую Зону, где ни одно произнесенное слово не могло быть записано или подслушано, и рассказал обо всем своему сумасшедшему отцу.

— Как ему удалось так четко все спланировать? Допускал ли он случившееся, посылая Ламорака предать ее? Когда он одобрял ее Приключения? Связано ли это с Тоа-Фелатоном? Что ему нужно больше — уничтожить Ма'элКота или поднять рейтинг?

Дункан Майклсон неподвижно лежал в постели и слушал Хэри в тишине, изредка нарушая ее хриплым кашлем. На лбу у него пульсировали вены, и сын, как всегда, не мог понять, слышит ли его Дункан.

— Разве это… важно?

Хэри посмотрел на призрачное отражение отца в мокром окне.

— Нет, не думаю. В любом случае я труп.

— Нет…

Дункан вновь захрипел, закашлялся, его рот наполнился мокротой. Хэри подошел к койке, ослабил ремни на запястьях отца и подставил ему бумажную салфетку сплюнуть. Потом Хэри аккуратно вытер отцу рот.

— …ты не труп, — с трудом произнес Дункан. — Ты побеждаешь…

«Ты с ума сошел?» Хэри едва удержался, чтобы не произнести эти слова, и подавил горький смешок.

— Побеждаю? Папа, да я на ногах еле держусь. Шенна умрет через два дня. Она влюбилась в подонка, который собирается убить ее, а я оказался между Студией и проклятой Империей Анханы. Даже если я успею вернуться к Шенне вовремя, даже если я доживу до этого мгновения, она не захочет быть спасенной…

— Что… что там… — казалось, Дункан слабеет с каждым произнесенным словом, — что там с Коллбергом?

Хэри опустил голову.

— Он для меня слишком умен. Он все время шел на два шага впереди.

Актер переплел пальцы и захрустел ими, изображая пулеметную очередь.

— Когда я пришел в себя в больнице, мне понадобилось полчаса, дабы поверить, что я едва не убил его. А потом я еще час переживал.

— Глупый… глупый мальчик. Разве я не говорил… не говорил тебе, в чем твоя проблема?

— Ну, говорил. Ты всегда говоришь, в чем моя проблема. Я раб, да?

Тонкие бескровные губы Дункана тронула улыбка.

— Больше нет…

— Что ты имеешь в виду?

— Он… Коллберг ничуть не умнее тебя, Хэри. Таких людей вообще очень мало. Он просто… идет к своей цели. Он все время берет взятки, все время делает крошечные шажки туда, куда себе намечает, не зная еще, чем все это обернется потом… Когда занимаешься этим достаточно долго и старательно, все вдруг становится на свои места… ты видишь себя гением, ничего не планируешь…

— Я не…

— Слушай! — Дрожащая рука Дункана с неожиданной силой вцепилась в его запястье. — Ты делаешь то же самое и всегда делал. Кейн ведет себя так, и ты тоже ведешь себя так. Когда Кейн побеждает, он побеждает так же, как и ты. Ты крадешься в сумерках, и когда все сходится, ты забираешь выигрыш, быстрое движение — и картина сложилась, верно?

Хэри нахмурился:

— Ну, наверное, так…

— Вот так ты и побьешь его,

Хэри сощурил глаза и глубоко задумался.

— Видишь, — продолжал Дункан, — ты не раб. Ты думаешь… как тебе побить его. Настоящий раб не задается таким вопросом, он не сражается… он не позволяет себе сражаться, Коллберг не твой хозяин… в твоем сознании. Ты можешь победить его. Ты выиграл.

— Вряд ли…

— Нет, нет, нет! Подумай, Я не мог научить тебя большему, но по крайней мере попытался научить тебя думать. Побей Ма'элКота — появится другой Ма'элКот. Появятся новые Коллберги. Ты уже побил самого сильного врага — голос в своей голове… который шепчет, что ты ничего не сможешь сделать… Если одолеешь этот голос, победы у тебя никто не отнимет. Ты можешь умереть, но только сражаясь.

«Или закончу свой путь здесь, в соседней комнате Бача», — подумал Хэри. Дункан сам делал крошечные шаги, побил свой голос — и был раздавлен, как таракан.

Хэри вздохнул и покачал головой.

— Я не побил его, папа. Я пытаюсь, но никак не могу. Глаза Дункана медленно закрылись, и он издал хриплый смешок.

— Сможешь… Узнать врага — полпобеды. Сделай шаг, Хэри. Сделай первый шаг, а потом просто не останавливайся.

— Тебе легко говорить, — проворчал актер, отводя глаза. — Для тебя это все кончилось давным-давно. Ты проиграл много лет назад.

— Ничего не кончилось, — возразил Дункан. Возможно, у него и была не в порядке голова, но слух оставался великолепным. — Я не проиграл. Я все еще дерусь, Хэри.

Майклсон долго смотрел на обезображенное лицо Дункана, на вялую улыбку, выражавшую такую неуместную здесь уверенность. Эта уверенность была столь неожиданна в усохшем полуживом отце, что спор прекратился сам собой.

— Я продолжаю делать крошечные шажки, — сказал Дункан, вытирая рот трясущейся рукой. — Только что я сделал еще один.

В тот день Хэри провел у Дункана не один час; больше ему некуда было идти. Коллберг назначил его возвращение в Анхану на завтрашнее утро, и теперь у него оставалось только одно задание — очередное интервью с ЛеШон Киннисон из «Драконьих историй».

Ему надо было обсудить с отцом много чего.

Хэри слышал, будто сыновья рано или поздно начинают говорить со своими отцами как с мужчинами. Как правило, это случалось лет в двадцать. Но болезнь Дункана, карьера актера и всякое другое лишили Хэри такой возможности. Однако в тот день он начал смутно понимать, как чувствовали себя ученики Дункана тридцать пять лет назад, и сделал первый шаг к сближению.

Он знал, что второго шага может никогда не быть — Дункан слишком глубоко ушел в свою болезнь.

Они пытались обсуждать проблему Хэри, решить, каким образом спасти их с Шенной от нависшего над их головами меча. В тот день Хэри был особенно щедр, наобещал служителям килограммы кокаина, чтобы только остаться в комнате один на один с отцом, даже не прерываясь на обычные уколы, которые время от времени делал ему служитель.

Дункан балансировал на грани здравого рассудка благодаря точно выверенному подбору лекарственных средств. Немало часов ушло на воспоминания Дункана о временах, предшествовавших и следовавших непосредственно за снижением его социального статуса, когда мать Хэри была жива, а их семья все еще оставалась крепкой. Дункан, как это бывало уже не раз, начал спрашивать у Хэри урок по геометрии, затем послал его в спальню посмотреть, как там чувствует себя мама. Хэри давно обнаружил, что подстроиться под мысли Дункана необычайно просто, и вел себя так, как тот ожидал.

— Ты хорошо умеешь играть в одиночку, Хэри, — безупречно, просто великолепно… — сказал Дункан, наконец «пробудившись». — Я знаю, что вбил в тебя это умение собственными кулаками, прежде чем ты достаточно подрос и научился обороняться, — это я тоже помню… Это сделало тебя богатым и знаменитым — а теперь то же самое качество может убить тебя. Пойми, ты так хорошо умеешь быть тем, чем тебе прикажут, что никто уже не помнит, что для тебя это совершенно необязательно. Никто, включая тебя самого. Ты обманул всех, заставив их думать, что ты — Кейн; ты обманул даже самого себя. Ни к чему решать все проблемы кулаками, Хэри. Это манера Кейна. Ты был Кейном в кабинете у председателя. Председатель причинил тебе боль, и ты решил было вышибить из него дух голыми руками — но это реакция Кейна, потому что у него нет другого выхода. Он умеет решать проблемы только так.

— А как еще? — мрачно спросил Хэри.

— О, есть множество вариантов. Черт, да ты слишком умен, чтобы так обманывать себя! Ты в плену у собственного образа, Хэри. Весь мир считает, что ты и есть Кейн, а ты позволил им считать, что соглашаешься с этим. Но это неправда. И никогда не было правдой. Не тот ли ты человек, который всегда смотрел миру в лицо? — Дело в том… — неуверенно произнес Хэри.

— Ладно, это все ерунда. Ты выдаешь себя не за того, кто ты есть. Ты делаешь вид, будто мир хуже, чем на самом деле. Ты обманываешь себя, как Полианна[2]. Все это извиняет твой проигрыш. А ты не можешь позволить себе проиграть. Сейчас — не можешь. Ставки чересчур высоки.

— Но что же мне делать? В смысле делать самому? — Хэри устало смежил веки. — На меня со всех сторон сыплются одни шишки.

— Во-первых, прекрати ныть. Во-вторых, перестань дурить себя. Пусть председатель, император, каждая собака думает, что ты Кейн — но не позволяй самому себе поверить в подобную чушь. Это твой порог. Люди следят за тобой двадцать лет, но они до сих пор не поняли, как ты умен. Делай маленькие шажки, Хэри, — по дюйму в день. Верь, если ты не поддашься, то в конце концов окажешься в центре, где один-единственный удар разрушит все планы твоих противников. Ты знаешь своего врага, но не позволяй ему узнать тебя. Коллберг считает, что он в безопасности, пока ты не наложил на него руки.

— Папа… ты… э-э… — покачал головой Хэри, — у тебя все слишком просто…

— Может быть, так оно и есть на самом деле, — прохрипел Дункан. — Если я сумасшедший, то это не означает, что я не могу быть правым.

Он повернул голову на подушке, чтобы видеть окно. Потом отрешенно произнес:

— Человека… можно простить… за то, что он гордится своим единственным сыном.

Хэри почувствовал комок в горле и заморгал, прогоняя внезапное жжение в уголках глаз.

— Ладно, — сказал он. — Наверное, первым делом следует выяснить, кто решится принять мою сторону, причем это должен быть большой человек, которого Студия не сможет раздавить.

Они проговорили долго, и Хэри уехал уже за полночь. По дороге домой он прямо из машины позвонил по личному номеру Марка Вило. На этот раз толстый бизнесмен ответил.

— Хэри! Как дела, малыш?

— Марк, мне нужно большое одолжение.

— Что угодно, малыш, только скажи. Ты вытянул на себе все дело — этим утром она подписала бумаги насчет «Грин Филдз»…

— Она еще там? Вило покачал головой.

— Вернулась в Кауаи. А тебе зачем?

— Это и есть одолжение. Мне нужна аудиенция с Шермайей Дойл.

— Это нетрудно, малыш, — широко улыбнулся Вило. — Эта леди всегда готова обязать кого-либо, улавливаешь?

Хэри глубоко вдохнул. «По дюйму в день», — вспомнил он.

— Как насчет сегодня после полудня?

8

Алый бархатный костюм Берна ярким пятном выделялся на фоне серых кожаных мундиров Котов, Они собрались в доме смотрителя Рыцарского моста со стороны Старого Города, почти две сотни мужчин примерно одинакового роста и сложения — одно из условий приема в отряд.

Скачки и попойки, заполнявшие их ночи, были забыты; на лицах застыла суровая решимость. Каждый знал, что скоро они выступят против Саймона Клоунса; каждый чувствовал потерю шестерых собратьев, погибших меньше недели назад.

Каждый Кот поклялся в душе, что сам отомстит за них.

За спиной у Берна стояли те, кого он называл Кошачьими глазами, — четверо самых храбрых, самых верных бойцов в плоских шапках с вуалями из серебряной сетки. План Берна был прост. Каждый из четырех отрядов будет сопровождать Кошачий глаз. Он станет информировать о каждом, кого увидит. Если подсказка Ламорака верна и сеть действительно сделает человека нечувствительным к заклинанию Плаща и прочей магии сокрытия, Глаз начнет описывать людей и вещи, невидимые командиру. Окружение и захват невидимки будут производиться по стандартной процедуре. — Маг нужен императору живым, остальные меня не заботят, — заявил Берн.

Он тщательно продумывал эту свою фразу, дабы потом иметь возможность честно сказать Ма'элКоту, что он не приказывал никого убивать. Если мальчики немного перестараются, так это же понятно, учитывая потери и нанесенное им унижение. Это же просто отчаяние, понимаете? И ярость. На той неделе мальчики лишились своих друзей. Ну как было не отомстить… Особенно это касалось Кейна. Берн надеялся в душе, что тот ему еще попадется.

Про себя Берн думал, что Ма'элКот скорее всего не мог говорить с Кейном из-за того, что убийца подался к Саймону Клоунсу — либо сам был Саймоном Клоунсом — и каким-то образом скрылся в том магическом тумане, который до сих пор не удалось рассеять даже императору. Берн собирался держать кого-нибудь из Кошачьих глаз при себе и мечтал о встрече с Кейном. Дарованная Ма'элКотом Сила наполняла его грудь, заставляя чувствовать нечто вроде плотского удовлетворения.

А может быть, Пэллес Рил тоже будет там. Она скрылась от него в Лабиринте, унизила его и его людей, но сегодня, быть может, он схватит ее. Схватит их обоих.

Сладостное видение завладело сознанием Берна, и он улыбался, даже отдавая Котам последние указания.

— Оберегайте Кошачьи глаза: Саймон Клоунс бросит против них все, что у него есть. Если Глаз погибнет, — Берн испытующе оглядел мрачные лица подчиненных, — стоящий рядом возьмет его шляпу и станет Глазами отряда. На этот раз Саймон Клоунс не скроется от нас. Чтобы выжить, ему придется убить нас всех в открытой схватке.

Берн бросил взгляд на стену дома, где был нацарапан красным мелом значок Саймона Клоунса — ухмылка и рожки. На самом деле этот рисунок сделал втихаря сам Берн за несколько минут до прихода Котов, специально для наступившего момента.

— Посмотрите сюда, — назидательно сказал он, протянув руку за плечо, к рукояти Косалла. — Посмотрите, как он бросает нам вызов. Он смеется над нами!

Берн медленно вытащил Косалл из ножен. Когда его пальцы охватили рукоять, тонкий звон завибрировал в зубах у присутствовавших в комнате. Берн дотронулся звенящим лезвием до камня с рисунком, словно измеряя расстояние до него.

— Вот наш ответ!

Одним движением руки он послал Косалл в замах, ударил по стене и отколол от известняка блестящий кусочек. Плашмя стукнул по нему, запустив в воздух, а потом ловко поймал левой рукой. Поднял камень так, чтобы Коты видели на нем лицо Саймона Клоунса.

— Вот ответ, — повторил Берн.

Усилием воли собрав свою магическую Силу, он сжал камень в кулаке, тот раскрошился со звуком ломающихся костей и превратился в песок, стекавший между сжатыми пальцами а пол.

Коты встретили это деяние яростным спокойствием, которое было куда выразительнее любых выкриков.

— Сегодня закончится сказка о Саймоне Клоунсе, закончится кровью и смертью. По местам! — скомандовал Берн. Коты разбивались на отряды и молча уходили из дома, и каждый из них дал себе клятву привести в исполнение приказ Берна.

9

— Э-э, леди? — послышался хриплый, пропитой голос капитана с верхушки лестницы. — Может, подниметесь и взглянете?

Пэллес заставила себя встать, почувствовав боль в каждой жилке. Когда капитан баржи говорил «леди», он обращался к ней. Все остальные, включая Таланн, были «эй, ты!» — капитан с самого начала заявил, что не желает знать ничьих имен.

Нанятая заново команда неплохо поработала в трюме, выложив дно специальными поддонами, которые на восемь дюймов возвышались над плескавшейся на дне грязью. Были также отмыты перегородки и развешаны на крючках лампы, так что жилище приобрело некое подобие удобства.

Некоторые токали из-за высокого роста ударялись головами о балки палубы, но даже их невысокие товарищи чувствовали себя неуютно под низким потолком. Давила теснота. Беглецы сидели, сгрудившись по семьям, и смотрели на Пэллес большими испуганными глазами. «Как всегда», — заметил ее уставший мозг.

Едва она вылезет наверх, как токали начнут спрашивать друг друга, что происходит, выдвигая все более и более страшные версии относительно происходящего наверху. Наконец кто-нибудь из них наберется храбрости и спросит Таланн. Девушка заверит их, что все идет хорошо, токали разбредутся по семьям, и все начнется по новой.

Час назад Пэллес вывела Таланн из разрушенного дома под Плащом вместе с остальными беглецами. Ламорак решил остаться с кантийцами, что вполне устраивало чародейку. Король Канта со своими подданными позаботятся о нем, защитят и спрячут от имперцев гораздо надежнее, чем могла бы это сделать она. Теперь они ждали только, когда наступит очередь баржи выскользнуть из доков и пойти вниз по реке. Капитан дал взятку начальнику доков, чтобы тот пропустил их без очереди, и ждать оставалось меньше часа.

Пэллес хотелось одного — вывезти токали из города и отправить вниз по реке. После этого она собиралась покинуть баржу, вернуться в город, найти заклинание, блокирующее действие Вечного Забвения, и вернуться на связь, тем самым избежав смерти. Она вернется в город только на случай, если Студия приготовила ей автопереносную программу, где она должна поставить свою подпись; ей не хотелось исчезать на глазах у токали, команды и Таланн.

А там будь что будет… Если Студия решит не отзывать ее, она вернется на баржу — на хорошей лошади можно догнать ее меньше чем за день — и проводит токали до Тераны. Если же она обнаружит себя на платформе переноса в Студии — что ж, тогда придется решать тамошние проблемы. По крайней мере она получит возможность вызвать Хэри и узнать наконец, что же там происходит.

Его внезапный перенос прошлой ночью пробудил в ней самые мрачные подозрения относительно собственной судьбы — теперь эта загадка буквально пожирала ее.

Зачем Студии отзывать человека в разгар Приключения? Это же совершенно бессмысленно!

И те долгие десять секунд, когда он сидел, застыв, не шевеля даже пальцем… Она уже видела Хэри в таком состоянии, в некоем подобии кататонического ступора. Что же произошло? Он посмотрел на Ламорака и сказал: «Ты. Это ты» — а потом бросил на Ламорака взгляд, который Пэллес приходилось видеть всего несколько раз, — взгляд, полный сжигающей душу ярости, за которой следует приступ немедленного действия.

Такой взгляд она видела на лице Кейна, когда он пришел за ней в лагерь Берна в «Погоне за короной Дал'каннита». Когда он развязал ее, забинтовал ожоги и присыпанные солью порезы — следы развлечений Берна, — она прошептала: «Забери меня отсюда». Так он смотрел на ее раны, на освежеванные трупы Марада и Тизарра, лежавшие рядом с ней в палатке, а потом — в щель между полотнищами — на людей, сделавших с ними это, — те сидели вокруг костра, пили и смеялись.

Он посмотрел на Ламорака так, как смотрел тогда на Берна — но Пэллес не знала причины.

Однако времени на раздумья у нее не было. Время поджимало со всех сторон — надо было еще вывезти из Анханы тридцать шесть токали и спастись самой. Она и так потратила слишком много драгоценного времени, раздумывая о Кейне, о взгляде, появившемся на его лице, когда хрустальное сияние окружило его тело.

Это воспоминание прочно привязалось к ней, и она не могла стряхнуть его; оно возвращалось, едва Пэллес переставала гнать его.

Воспоминание стало навязчивым потому, что Кейн готов был убивать, уже был охвачен ослепительной яростью, которая в иные моменты полностью овладевала им, и ничто уже не было важно, кроме крови и боли. А когда мир вокруг него начал меркнуть, у него было еще полсекунды — но он не атаковал. У него не было времени подумать, просчитать последствия, сделать выбор.

Он рефлекторно отбросил ярость и рванулся к Пэллес.

Она знала, что он пытался сделать, протягивая к ней руки: расширить поле переноса, забрать ее с собой, на Землю, в безопасность. Это потрясло ее, и основательно. Это никак не соответствовало его образу. Приходилось допускать, что он менялся, постепенно и понемногу, в тот период, когда ее не было рядом. Это наводило на мысль, что, возможно, следует узнать его снова.

Она гнала от себя эти, по ее определению, соблазнительные фантазии, которые могут только усугубить сердечную боль. «Это уже прошлое, — повторяла она снова и снова. — Я уже не с ним».

Иногда она ловила себя на том, что завидует его способности отказаться от бойни. Должна быть некая свобода в столь глубокой ненависти, в той ярости, какую испытывал он к Берну, ярости, которой плевать на последствия.

В конце концов, она ведь пострадала от Берна гораздо больше. Это не Кейна заперли в палатке, заставив смотреть на муки и смерть друзей, это не он чувствовал тошнотворные ласки Берна вперемежку с поцелуями горячих углей и холодной болью от игл и ножа. Это не его гнали по улицам, вынуждая прятаться в подвалах и вспоминать убийство Дака и Жака. Но он смог забыть все, даже свою жизнь, за один-единственный шанс уничтожить Берна.

Пэллес всегда отличалась зрелостью мышления, способностью определять приоритеты — например, спасать невинных, оберегать детей, держаться в тени, чтобы никто не мешал обдумывать стратегию, направленную именно на защиту справедливости.

Эти качества предопределялись в какой-то мере дисциплиной, которую требовала ее профессия. Эффективная магия не менее точна, чем математика, и так же, как математика, взыскует холодности рассудка, отрешенности. Но у Пэллес все-таки было подспудное желание — хотя бы раз в жизни наплевать, как Кейн, на все дела.

Пока она взбиралась по лестнице, мысли носились в голове, догоняя одна другую и путаясь, как это зачастую бывает при сильной усталости. Поэтому, когда она вышла на залитую солнцем палубу и увидела восстающие из воды защитные сети в водорослях и слизи, она не сразу поняла, что происходит и почему это так важно.

Верхний край сетей висел на тросе, который пересекал реку и свисал с гигантских лебедок, водруженных на верхушке Первой башни на северо-западе и Шестой на северо-востоке, причем эту башню почти целиком скрывал поворот реки. Сети были сплетены из толстых стальных канатов, каждый шесть футов в длину, а толщиной — с запястье Пэллес. Ячейки соединялись друг с другом, как кольца на кольчуге. Сеть отгородила участок с доками и снующими вдоль городской стены баржами и лодками. Баржа, на которой стояла Пэллес, тоже оказалась в ловушке.

Какое-то мгновение Пэллес чувствовала только теплые солнечные лучи и свежий ветерок; вот уже два дня, со времени схватки с Котами, она появлялась на улице не иначе как в Плаще, а там уж было не до ощущений — требовалось полностью сосредоточиться на мысленном зрении.

Двое шестовиков — братья-огры, похожие на две горбатые горы высотой восемь футов каждая — стояли, опираясь на двадцатипятифутовые шесты, и молча смотрели в сторону Рыцарского моста. Рулевой в рубке — человек, но такой уродливый, что вполне сошел бы за огрилло — смотрел туда же. Двое ребят из трюмной команды высунулись из щели между горами ящиков с грузом.

Капитан кивнул в сторону высокой арки Рыцарского моста, при этом делая вид, что разжигает длинную трубку.

— Тут не только сети. Вон те ребята, леди, кажется, дадут нам шороху.

«Те ребята» — Пэллес едва могла разглядеть их, должно быть, у капитана исключительное зрение, — два человека, стоявшие посреди Рыцарского моста, опирались на камень и взирали на реку, а солнце светило им в спины. С первого взгляда Пэллес не поняла, почему их вид так взволновал ее. У одного было что-то такое на голове — шляпа, шапка, черт ее разберет! — а у другого…

На солнце набежало облачко, и в образовавшейся тени Пэллес увидела, что второй человек одет в камзол поблекшего от стирки алого цвета, а за левым плечом у него торчит что-то вроде рукояти меча.

Казалось, человек смотрит прямо на нее.

Пэллес вдруг обуял страх — от макушки до кончиков ногтей. Она застыла на бесконечную секунду, прежде чем услышала голос рассудка. Они не могли видеть ее, узнать ее на таком расстоянии, выделить в бесконечном потоке лодок и баржей у доков. С другой стороны, не было смысла выставлять себя на всеобщее обозрение.

Теперь она заметила людей в сером, рассыпавшихся в толпе среди матросов и докеров. Казалось, они были повсюду, словно по мановению волшебной палочки появляясь из всех дверей и переулков.

— Ши'ианнон с нами, — пробормотала Пэллес. — Их тут не меньше сотни!

Она повернулась к капитану.

— Успокой команду. Это всего лишь очередная проверка. Я укрою пассажиров Плащом, как утром, когда приходили ревизоры. Они осмотрят все вокруг, ничего не найдут и удалятся.

Капитан с сомнением покачал головой, посасывая трубку.

— Не знаю, леди. Ребята у меня хорошие, это да. Могли бы с любой командой схватиться, даже с речными пиратами. Но негоже просить их драться с Серыми Котами.

— До этого не дойдет. — Пэллес положила руку на его локоть. — Пусть твои ребята прикидываются дурачками, а ты ной и поддакивай до тех пор, пока Котов не стошнит от твоего голоса. Остальное уже моя забота.

Чародейка нырнула обратно в люк, прежде чем капитан высказал очередное возражение. Разбившиеся на кучки токали смотрели на нее снизу вверх с немым вопросом в глазах.

Пэллес подняла руки.

— Тут просто затевается очередная проверка. Мы сделаем точно так, как в прошлый раз. Не шевелитесь и молчите, а я укрою вас Плащом. Эти инспектора не умнее других, так что мы их проведем. Давайте приготовимся. Найдите себе подходящее местечко и ложитесь на пол. Ну, давайте. На это уйдет всего несколько минут. Попытайтесь расслабиться. Меньше чем через час мы уже будем плыть вниз по реке, туда, где безопасно.

Пэллес умолкла и стала наблюдать, как устраиваются токали. Им следовало лежать: во время такого сложного заклинания, как Плащ на несколько человек, внезапное движение могло отвлечь ее.

Таланн села на ступеньку у ног чародейки, опустив подбородок на сплетенные пальцы. Воительница была погружена в мрачные раздумья; она ни с кем не общалась с того момента, как Пэллес вернулась после разговора с Ламораком и Кейном.

Пэллес присела рядом и прошептала:

— Мне нужно, чтобы ты была готова к бою и не уходила далеко, Таланн. Здесь Коты.

Таланн посмотрела на нее невидящими глазами; в них только сейчас стал появляться свет.

— Что?

— Коты, Таланн. А у меня совсем не осталось сил. Ее взгляд стал пронзительным.

— Берн там?

— Да, — недовольно ответила Пэллес. — А тебе зачем?

— Он побил Кейна — снова побил его, дня два или три назад, в веселом доме Города Чужаков. Вчера об этом рассказывали кантийцы. Кейн снова проиграл.

— Ну, знаешь, — резко возразила Пэллес, — выйти против Берна и суметь остаться живым — какой же это проигрыш?

— Но он бежал, — упрямилась Таланн.

— Я тоже.

— Да, но ты…

— Что? Что я? — В голосе Пэллес прорезалась внезапная ярость. — Что ты хочешь сказать?

— Ничего, — пробормотала Таланн. — Но это не одно и то же.

Она продолжала ворчать про себя, и Пэллес смогла разобрать только: «Я бы не побежала…»

Пэллес понимала, у Таланн сейчас трудная пора взросления, и ее отрешенность и обида как-то связаны с Кейном и самой Пэллес, а также с исчезновением Кейна. Они провели вместе целый день, одни, если не считать изредка приходившего в сознание Ламорака…

Пэллес бросило в жар он внезапной мысли: «А он спал с ней?»

Наверное, это были всего лишь усталость и страх, подсознательное стремление абстрагироваться от приближающихся Котов. Пэллес тряхнула головой и заставила себя сконцентрироваться на насущных проблемах.

— Слушай, — сказала она, — забудь про Берна. Помоги мне утихомирить людей и, прошу тебя во имя любви Ши'ианнона, не делай глупостей. Не забывай, зачем мы здесь, хорошо? Наше дело — не убивать Котов и не сражаться с Берном. Мы должны спасти этих людей.

Она кивнула в дальний угол трюма, где Коннос с женой пытались утихомирить младшую дочку: ей надоело сидеть неподвижно и прятаться, и она стала вертеться и шалить,

Таланн молча посмотрела на семью Конноса, потом взглянула мимо них, куда-то в стену.

— Я знаю. Не беспокойся на мой счет.

Пэллес дружески потрепала ее по плечу, прошла в угол трюма и приняла воинскую позу, которой научил ее Хэри. Она была не так удобна, как поза лотоса, однако стоило лишь вытянуть сложенные ноги — и уже стоишь в боевой стойке.

Пэллес занялась дыхательными упражнениями, чтобы войти в состояние мысленного зрения. Все ее страхи, сомнения и усталость исчезли, словно осенние листья, унесенные ветром. Затем последовала долгая процедура стирания облика каждого человека, находившегося в трюме. Один за другим они исчезали из ее сознания — сначала токали, потом Таланн и, наконец, она сама. После этого Пэллес убрала запасы еды, поддоны, настил, благодаря которому в помещении было сухо, и лампы на крюках, освещавшие трюм.

А напоследок она сделала то, что было бы не под силу магу послабее, — добавила подробностей; выпачкала стены, повысила уровень грязной воды и представила себе какие-то сомнительные комья, плавающие в вонючей жиже.

Последнее было необходимо, чтобы отбить у Котов желание спуститься в трюм и произвести более детальный осмотр. Вода будет выглядеть настоящей, но Пэллес не смогла бы уничтожить ощущения сухого поддона под ногами вошедших. Если хотя бы один из них спустится вниз по лестнице, фиаско неизбежно — тогда уходить придется с боем.

В состоянии мыслезрения время текло быстро, а уровень концентрации, необходимый для поддержания такого сложного заклятия, позволял только прислушиваться к голосам и топоту наверху. Пэллес знала — там Коты, и капитан все еще бормочет что-то, изображая простодушную готовность помочь, однако она не могла позволить себе вникать в их слова.

Луч света ударился о ее Плащ — открылся люк. Пэллес была готова к этому. Ее тренированный ум автоматически внес все необходимые поправки на свет и тень и добавил блеска Воображаемой воде. Несмотря на состояние мыслезрения, Пэллес почувствовала гордость за столь чистую работу. Иллюзия была великолепна.

Пара голов появилась в люке на фоне вечернего неба. На одной было некое подобие шапки из металлической сети. Пэллес услышала изумленный вздох из трюма и узнала голос Конноса.

Господи, что же могло так напугать изобретателя? Он едва не выдал всех остальных.

Долетел ли до Котов вздох? По-видимому, нет — все-таки они стояли на ветру, а вокруг них шумел порт. Кот с непокрытой головой сказал что-то напарнику, тот, в шляпе, что-то ответил. Обе головы исчезли, а крышка люка начала закрываться…

Таланн рванула вверх по лестнице и бросилась на опускающуюся крышку.

Внезапное движение вырвало Пэллес из мыслезрения. Что эта сумасшедшая делает?

Но теперь память услужливо сделала шаг назад, и Пэллес поняла, что сказали Коты: «Никого. Пустота и вонища», И ответ человека в шляпе: «Тут полно народу».

Таланн ударилась в люк подобно тарану и распахнула крышку, вырвав ее из рук не ожидавших ничего подобного Котов. Она вылетела из отверстия, схватила обоих Котов за кожаные воротники и прыгнула с лестницы в трюм. Коты полетели вниз вместе с ней.

Трюм заполнился воплями ужаса. Коты приземлились у ног воительницы. Пока они пытались распутаться и встать, она развернулась и впечатала пятку в затылок одному из них — Кот рухнул, подергиваясь. Таланн подпрыгнула и прицелилась пяткой ему по шее. Кот забился, словно пойманная рыба, и испустил дух.

Второй, в шляпе, перекатился и встал на ноги, но тут Пэллес сбросила с себя оцепенение. Пока Кот доставал меч, она вскочила в боевую стойку и вытащила из нарукавных ножен Жезл меча. Простенькое заклинание — и меч ожил.

В краткий миг своего существования бело-голубая энергия, бьющая из Жезла, едва ли не опаснее Косалла; одним движением руки Пэллес послала светящуюся призрачную грань меча сквозь запястье Кота. Меч солдата упал на грязный пол вместе с удерживавшей его рукой — Кот взвыл от боли.

Таланн приземлилась у него за спиной и охватила его горло рукой в полунельсоне. Потом встала, сомкнула руки и согнула их, ломая оцепеневшего Кота, как соломинку. Хруст шейных позвонков был слышен даже сквозь крики испуганных токали.

Энергия Жезла померкла, и Пэллес тупо сказала:

— Ты убила обоих…

Таланн мрачно ухмыльнулась в ответ. Перед глазами как будто возникла ухмылка Кейна, и у Пэллес заныло сердце.

— У тебя была лучшая идея? Ну, а теперь что? Пэллес встряхнулась и повысила голос, чтобы перекричать токали.

— Сколько их на борту?

— Не знаю. Много. Какая разница!

— Никакой. Если мы останемся внизу, нас перестреляют как крыс. Будем драться.

Пэллес увидела серебряную сетку на лице Кота и поняла, в чем дело.

— Заклинание Плаща больше не будет работать. Таланн вытянула руки.

— Скажи, когда будешь готова. Сапоги загрохотали по палубе. Пэллес обернулась к токали.

— В общем, оставайтесь здесь и не высовывайтесь! Я должна выяснить, что происходит, — в любом случае это опасно. Держитесь за что-нибудь.

Таланн сказала:

— Люк окружен — они ждут, чтобы кто-нибудь из нас высунул голову.

Пэллес кивнула.

— Я на это и рассчитывала.

Быстрое движение запястья — и один из двух последних каштанов оказался в руке чародейки. Глаза Таланн зажглись угрюмой радостью.

— Отойди назад.

Руны Силы, начертанные на каштане, заговорили с сознанием Пэллес, и она коснулась их своей Оболочкой. Каштан задымился, и Пэллес метко бросила его вверх, в люк. Он взмыл на пять футов над палубой и взорвался с оглушительным треском. Палуба вокруг люка разлетелась в куски; превратившаяся в щепки лестница оказалась на полу.

На месте люка образовалась дыра диаметром шесть футов. Стороживших люк Котов разметало по палубе. Одни были без сознания, другие бешено катались по земле, пытаясь сбить огонь с кожаной одежды.

— Когда мы вылезем, подойдут остальные. И откроют стрельбу, — заметила Таланн.

— Придется тебе задать им жару, пока я не подготовлюсь, кивнула Пэллес, сложив специфически руки.

Таланн сразу же поняла, о чем речь. «Это все равно что работатъ с Кейном, — подумала Пэллес. — Такое впечатление, будто мы тренировали этот трюк несколько лет».

Не тратя слов, Таланн прыгнула на руки Пэллес; чародейка изо всех сил подтолкнула ее наверх. Таланн вылетела сквозь дыру на палубу, перевернулась, вскочила и побежала.

Пэллес помчалась следом, подпрыгнув, чтобы ухватиться за дымящиеся края дыры. Она подтянулась и перекатилась на ноги так быстро, что тлеющее дерево только чуть обожгло ладони. Она нырнула за ящики с грузом и упала на палубу, прямо на какого-то Кота, лежавшего без сознания. Отовсюду раздавался звон арбалетных тетив, ему вторили громкие щелчки вонзающихся в палубу и в ящики стрел. Пэллес притаилась за ящиками и осторожно высунула голову.

На фордеке Таланн сражалась с двумя Котами. Она изгибалась, подпрыгивала и кувыркалась, уворачиваясь от свистящих клинков, и отбивалась парой ножей, которые всегда носила за поясом. Арбалетчики не представляли для нее угрозы — ни один Кот не рискнул бы выстрелить из опасения попасть в товарища, но с пристани на баржу лезли все новые и новые Коты. Пэллес активировала последний каштан и бросила в их сторону не раздумывая. Больше у нее не было каштанов, но Коты этого не знали, и взрыв послужил им предостережением.

Каштан взорвался у них над головами, сбив с ног троих-четверых и сбросив еще парочку в реку. Остальные метнулись в стороны в поисках укрытия.

«Мы попались», — подумала Пэллес. Самой ей, возможно, удалось бы бежать — особенно если бы Таланн прикрывала спину, — однако она была последней надеждой токали. Если б она смогла разрезать канаты, удерживавшие баржу на пристани и каким-то образом вывести судно на течение, оно доплыло бы до сети. Сеть можно было бы разрезать с помощью Жезла меча — конечно, при наличии времени. Впрочем, этот план вызывал сомнения: баржа шла бы по течению очень медленно, а им пришлось бы всю дорогу сдерживать Котов да к тому же проплывать под Рыцарским мостом.

А там стоял Берн.

Проблемы надо решать по мере их возникновения. Вначале придется согнать оглушенных взрывом Котов с баржи. Вскоре они придут в себя, и тогда даже вдвоем с Таланн она не сможет справиться с ними в рукопашной.

Быстрый осмотр палубы выявил двух огров-шестовиков, прятавшихся за ящиками недалеко от Пэллес.

— Эй, вы! — крикнула она. — Берите этих людей и бросайте за борт!

Один огр покачал массивной головой.

— Нет, они нас стрелять, — прорычал он, обнажив торчавшие из нижней челюсти изогнутые клыки.

— Я займусь арбалетчиками, — крикнула Пэллес. — Ну, быстро!

Огры упрямо затрясли головами и еще сильнее прижались к палубе за ящиками.

Пэллес выругалась. Она снова активировала Жезл меча, и мерцающий луч шириной в руку прошел прямо над головами огров.

— Живо, или я сама вас прикончу!

Огры вздрогнули; кожистые морды побледнели. Они не стали испытывать судьбу и начали выползать из-за ящиков.

Теперь оставалось довести дело до конца.

Она глубоко вдохнула, входя в состояние мысленного зрения, и шум битвы затих. Усилием развитого воображения она создала сверкающую решетку из золотистой энергии — огромную, сильную, покрывающую всю баржу. С помощью кристалла она не сумела бы создать ничего подобного — кварц просто треснул бы от такой Силы. А сеть должна быть огромной, мощной, чтобы могла удерживать стрелы, кулаки и ноги Котов. Пэллес забрала гораздо больше Силы, чем могла. Маг послабее подобным усилием пережег бы себе мозг и умер на месте, пустив дым из ноздрей.

Пэллес отвела поток в бурный водоворот Силы, который проходил сквозь нее и заряжал огромный Щит невероятной энергией. Внезапно ее мыслезрение сместилось — теперь она смотрела на происходящее как бы со стороны.

Она увидела свое окаменевшее тело, сведенные от напряжения брови и текущую сквозь нее энергию. Вместе с Силой в нее вошло ощущение чуда, почти религиозного благоговения. Она поднялась на более высокий уровень сознания, обретя способность пропускать Силу сквозь себя и заряжать Щит. Однако ее мозг оставался свободным и, наслаждаясь этой свободой, она почти равнодушно наблюдала за исходом схватки.

Легкость, с которой Щит отражает одну стрелу за другой; захватывающая дух живописность боя Таланн, только что разделавшейся с первым Котом и почти сразу же прикончившей второго; огры, швыряющие раненых и потерявших сознание Котов в Великий Шамбайген, — все это слилось в причудливый танец под жужжание электронных оболочек атомов.

Полуреальное ощущение захватило ее целиком; она словно растворилась в этом вселенском танце, возносившем ее в галактический простор. Пэллес могла бы оставаться там вечно, слившись с бесконечностью, однако ее вернул на землю жгучий удар от отдачи Щита.

Баржа, река и стена Старого Города мгновенно вернулись в ее сознание. Пламя бессильно соскользнуло со Щита, однако осталось на палубах соседних барж и сгрудившихся на причале ящиках. Все вокруг баржи горело. Алый луч Силы, бивший с вершины Рыцарского моста и заканчивавшийся в Сумеречной башне дворца Колхари, дал ответ на главный вопрос,

Это было огненное заклятие. От Берна. От Ма'элКота.

Ее Щит устоял.

Вчера — нет, еще сегодня утром — этот факт мог выбить бы ее из мыслезрения, однако сейчас она уже переросла его. Должно быть, Кейн испытывал такое же чувство уверенности в себе и свободу от страха перед последствиями, понимая, что любой исход, даже смерть, по-своему красив.

Еще одно подобное заклятие ударилось о Щит. Огненная молния с ревом сверкнула над рекой, вокруг Щита заплескалось пламя.

Солдаты, наблюдавшие за боем со стен Старого Города, а рабочие и простолюдины из окон домов Рабочего парка — все, кроме Котов, поняли, что забава становится чересчур опасной. Головы в шлемах исчезли за амбразурами, а устремленные к верфи улицы и переулки внезапно заполнились бегущими людьми; они в страхе толкали и топтали друг друга.

Огненное заклятие причинило Пэллес боль, и она осознала, что, несмотря на новоявленную Силу, не сможет удерживать Щит вечно. Она не может тягаться с Ма'элКотом в открытой схватке — не может пока и, вероятно, не сможет никогда.

Надо было двигаться.

Снова раздался рев, и, казалось, даже солнце померкло за огненной стеной, окружившей Щит. Как ему удается снова и снова атаковать с такого расстояния? Пэллес не могла больше держать защиту. Перед глазами плясали черные круги, а Щит таял, как паутина на ветру. Таланн оказалась рядом и подхватила пошатнувшуюся чародейку.

Пэллес уцепилась за воительницу.

— У нас всего несколько секунд… потом нам конец. Таланн пожала плечами и оскалилась.

— А что сделал бы Кейн, будь он здесь?

Пэллес благодарно взглянула в бездонные фиолетовые глаза девушки и почувствовала, как из поддерживающей ее твердой руки течет Сила.

— Он подарил бы мне лишнее время, — ответила она, — но… — Ясно, — молвила воительница.

Прежде чем Пэллес успела что-либо сказать, Таланн развернулась и помчалась по палубе. Она вылетела на причал, добежала до горящей палубы баржи напротив и устремилась на берег, обгоняя пламя. Коты сомкнули строй, чтобы встретить ее за доками, но девушка ускользнула от них и с невероятной скоростью понеслась по набережной к Рыцарскому мосту.

Пэллес снова приникла к неиссякаемому источнику Силы и влилась в поток, выстроив еще один Щит для прикрытия баржи от очередного огненного заклятия. Она наращивала Щит, делая его все толще и толще и направляя на мост, однако следующее же заклятие разрушило его и швырнуло Пэллес в темноту.

Открыв глаза, чародейка с огромным усилием встала — вероятно, была без сознания всего секунду или две. Она увидела, как мелькнула и исчезла на улице у Рыцарского моста Таланн. Воительница торопилась на вершину моста. Пэллес выдохнула молитву, испрашивая для нее благословения на удачу у всех добрых богов.

Щит сделал свое дело: баржа все еще оставалась неповрежденной. Теперь надо заставить ее двигаться по течению…

Пэллес оперлась на ящики, борясь с головокружением, и огляделась вокруг. Никого из команды не было видно, и вряд ли она могла винить за это моряков. Оставалось лишь надеяться, что никто из них не выпал за борт — позже экипаж мог понадобиться.

Следившие за баржей с берега Коты не поспешали атаковать. Одни помчались в погоню за Таланн, другие вовсе не желали попасть под удар огненного заклятия Берна. Они довольствовались тем, что продолжали стрелять из арбалетов, Пэллес снова достала Жезл меча. Под укрытием ящиков она перерезала веревки, удерживавшие баржу,

Но как вывести судно на течение без помощи шестовиков? Даже если они согласятся помочь, сможет ли она защитить их от стрел, когда Ма'элКот и Берн будут по прежнему бросать заклинания, разрушающие Щит?

Пэллес не сдавалась. Она не даст токали умереть здесь.

Далеко на западе на Рыцарском мосту появилась грациозная фигурка с платиновыми волосами. Она мчалась к Берну. Пэллес смотрела на нее сквозь пелену слез.

Талани добывала время ценой своей жизни. Пэллес сумеет эффективно использовать его.

Она вновь погрузилась в дыхательные упражнения, чтобы войти в мысленное зрение.

10

Берн узнал бегущую женщину. Это была та самая дикая девка, которую его ребята схватили вместе с Ламораком, та, которую вызволил из Донжона Кейн, Когда она увернулась от преследовавших ее Котов и скрылась на одной из улиц набережной, Берн стукнул кулаком по парапету и так яростно выругался, что стоявший рядом Кошачий глаз вздрогнул.

Солдаты явно перестарались — каждый из этих кровожадных идиотов хотел лично участвовать в бойне. Они не оставили резерва на оцепление, и теперь эта сука могла уйти.

У Берна загорелись глаза, когда он вспомнил золотую кожу и мягкие изгибы ее обнаженного мускулистого тела, распростертого на столе перед мастером Аркадейлом. Какое-то мгновение он боролся с соблазном уйти с моста и лично пуститься за ней в погоню. В своих фантазиях он уже видел, как настигает ее в извилистом безлюдном переулке, как прижимает ее к грубой каменной стене фабрики…

Аркадейл истязал ее серебряными иглами; Ма'элКот лично пытался расколоть ее с помощью всей своей Силы. Однако она не выдала даже собственного имени.

Берн знал, уж ему-то она выдаст свое имя, и даже более того.

Она отдаст ему все.

В паху у него потеплело, и он едва не рванул прочь с моста.

Но внизу, на барже, находился вражеский маг невиданной силы. Берн не мог сказать наверняка, но надеялся, что это Саймон Клоунс. Ни он, ни Ма'элКот не ожидали, что проверка доков даст какой-нибудь результат, но когда появился Щит величиной с храм Дал'каннита, который устоял против трех огненных заклятий Ма'элКота, Берн понял, что его место здесь. Император не простит ему еще одного проигрыша.

Половина доков горела — придется поймать актира-другого, чтобы было на кого свалить вину. После всех пожаров, взрывов и битв, потрясших Анхану на прошлой неделе, жители столицы начинали бояться своего правительства больше, чем актиров.

А этот вонючий Тоа-Сителл наверняка окажется возле Ма'элКота и будет нашептывать ему, что Саймона Клоунса следует оставить Королевским Глазам, а командование над Котами необходимо передать кому-то другому, более умелому…

Нет уж, Берн будет оставаться на этом мосту до тех пор, пока Коты не схватят всех, кто оказался внизу.

Его внимание привлекла вспышка бело-голубой Силы. Берн видел, как баржа медленно отходит от причала, улыбнулся и побормотал:

— И куда ты поперся, приятель?

Чуть громче и более отчетливо он произнес:

— Ма'элКот.

— Я с тобой, Берн.

И это было правдой. Присутствие императора, вибрирующая гудящая сила заполнили каждую клеточку тела — Берн расплылся в похотливой ухмылке.

— Нужно еще одно огненное заклятие.

— Берн, я беру у своих возлюбленных детей огромные силы. Последнее заклятие заберет жизни восьми из них. Используй его с умом.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы, готовясь принять Силу. — Буду с умом. Оно мне правда нужно, Ма'элКот. Саймон Клоунс уходит.

— Ладно.

Жужжание стихло, превратившись в мягкое тепло, и Берн едва не взлетел. Он почувствовал, как крошечные язычки пламени прикасаются к его коже, не обжигая, а лаская, словно пальцы любовника. Баржа все еще покачивалась у причала, она отошла от него всего на несколько дюймов, а Щита не было видно. Берн погрозил кулаком.

— Да-а, — простонал он, вбирая в себя Силу и чувствуя почти наслаждение. — О да, да…

— Милорд граф!

Хриплый крик солдата привлек внимание Берна, и он едва успел сдержать удар. Солдат показывал на север, на Дворянский путь, отделявший Рабочий парк от Города Чужаков.

По дороге мчалась дикая девка.

Десяток Котов бежали за ней вслед, громыхая сапогами. Пока Берн смотрел на погоню, четверо солдат остановились и выстрелили из арбалетов. Дикая девка, похоже, была ясновидящей — она скользнула в сторону ровно настолько, чтобы пропустить стрелы мимо. Не останавливаясь, даже не сбив шага, она бежала вперед, в то время как шестеро гнавшихся за ней Котов начали спотыкаться.

Сила бурлила в Берне, и он поднял кулак, чтобы бросить огонь на улицу и зажарить суку. Но Дворянский путь был полон людей, они испуганно жались к магазинам и никуда не уходили. Один-два человека упали, пораженные шальными стрелами, — а Ма'элКот бывал крайне зол, когда страдали невинные.

Недолгое колебание при виде этой картины стоило Берну выстрела. Дикая девка оказалась у подножия моста, а на предполагаемой линии огня — Коты.

Берн мельком взглянул на баржу. Щита над ней не было — вероятно, вражеский маг потерял сознание от его отдачи. Коты осторожно, перебежками, подходили ближе. Они доберутся до баржи гораздо раньше, чем она отойдет достаточно далеко от причала. Так зачем же утруждать себя?

Берн бросил стоящему рядом Коту:

— Возьми ее, Микли. Не убивай, просто возьми. Кошачий глаз улыбнулся сквозь серебряную сеть и достал меч.

— С удовольствием, милорд граф.

Он сорвал с головы шапку и издал счастливый вздох.

Кот вышел на середину моста, ожидая беглянку и балансируя на чуть согнутых коленях. Микли был великолепным мечником — быстрый как молния, он бил точно в цель. Последние несколько месяцев Берн лично наблюдал за его тренировками. Он не сомневался, что Микли выполнит приказ.

Дикая девка даже не замедлила бег. Она неслась так, словно задумала свалить Кота с ног. В последнее мгновение Микли скользнул в сторону и взмахнул мечом у ее шеи. Но явно провидческая реакция спасла девку и на этот раз — она бросилась на землю, перекатилась и встала на ноги спиной к Микли, всего в нескольких шагах от Берна.

Она бессмысленно улыбнулась.

— Вначале он, — сказала дикая девка; в сиреневых глазах бился фанатичный огонь, — а потом ты. Не уходи далеко.

— Чтобы я пропустил такое зрелище? — ухмыльнулся в ответ Берн, глядя только на нее, чтобы не помешать Микли приблизиться со спины. — Да ни за что на свете!

Она подняла руки, показав Берну пару ножей, которые держала за лезвия; потом развернулась и рассекла ногу Микли, которой тот пытался ударить ее по спине.

Рука с прижатым к ней лезвием парировала удар, но упроченные металлом доспехи Микли развернули клинок. Кот ударил искоса по шее, однако девушка отбила его левой рукой с прижатым к ней ножом и стала наступать; взмахнула правой рукой, затем толчок левой рукой выбил оружие из рук противника, но Микли был слишком опытен, чтобы пытаться удержать меч. Он просто ударил дикую девку острием локтя в голову.

Она не стала сопротивляться и позволила бросить ее на землю; потом ее ноги рванулись вверх, оплели щиколотки Микли, и тот упал. Он пытался сгруппироваться, чтобы превратить падение в перекат, но не успел — дикая девка погрузила нож глубоко в основание черепа. Кость и связки затрещали — она повернула нож, перерезав

Коту позвоночник.

Кот корчился на земле, дергаясь в судорогах и шепча:

— Нет… нет… — пока свет в его глазах медленно угасал. Берн смотрел на него одно холодное мгновение, потом слез с парапета и потянулся за Косаллом.

— Знаешь, малышка, ты, похоже, достаточно хороша, чтобы потанцевать со мной.

Она сунула ножи за пояс и поднялась, схватив нож Микли. Ногой потыкала в поверженного Кота.

— Думаю, он согласился бы с тобой, если б мог. И те четверо, с кем я танцевала на барже, тоже согласились бы.

— Пятеро? — поднял брови Берн, изображая удивление. Кровь быстрее побежала по жилам, сердце забилось с сумасшедшей скоростью, в паху потеплело. Он вытянул Косалл из ножен за гарду и только после этого активировал магию, взяв меч за рукоять. Через секунду тонкий вибрирующий звон отдался у него в руках и зубах.

— Ты положила сегодня пятерых моих мальчиков? Она посмотрела на оружие с уважением, но не удивилась, вероятно, зная о том, что Косалл перешел к Берну. Кивнула на подбежавших Котов, которые гнались за ней в доках.

— Хочешь, будет десять? Или пятнадцать? Спорим, я могу убить их всех?

Берн покачал головой и поднял руку, чтобы сдержать своих людей.

— Ты ведь знаешь, что живой тебе отсюда не уйти, — медленно выговорил он низким от желания голосом. — Так что я не просто убью тебя. Ты к этому готова. Поэтому я тебя оттрахаю. Прямо тут, посреди моста, чтобы все видели. Брошу на парапет и оттрахаю. А когда закончу, каждый из них, — он кивнул на ожидавших Котов, — сделает то же самое. Потом, если ты все еще будешь жива, мы позволим попользоваться тобой кому-нибудь из прохожих. Здесь такое движение… Как тебе задумка?

Она беспечно пожала плечами.

— Сперва победи меня. Он повторил ее движение.

— Ладно. Кстати, я так и не узнал, как тебя зовут.

— И не узнаешь — это бессмысленно, — заявила она. — Все равно ты не успеешь им воспользоваться. Не доживешь.

— Ну, тогда давай, — подзадорил Берн. — Когда бы…

Она рванулась к нему, так быстро взмахнув мечом у горла, что граф едва заметил движение. Он не стал парировать удар — просто собрал Силу там, где она защитила бы плечо и шею. Меч Микли зазвенел, словно столкнувшись с металлом. Глаза у дикой девки округлились.

Берн сконцентрировал Силу в руке и схватил ее клинок. Она попыталась вырвать его, отсечь Берну пальцы, но магия сделала его хватку каменной. Он рассмеялся и взмахнул Косаллом. Она отпустила клинок, чтобы уберечь руку, и откатилась назад. Потом встала на ноги и из распахнутых глаз мало-помалу стала исчезать уверенность.

Берн подбросил ее меч в воздух и рассек его пополам ударом Косалла. Обломки зазвенели и запрыгали по камню.

— Скажи-ка, — масляным голосом спросил Берн, — тебе не кажется, что ты сделала ошибку?

11

Пэллес была в состоянии мыслезрения. С четкостью и бесстрастностью компьютера она отрабатывала различные варианты действий. Не прошло и нескольких секунд, как она уже знала: ни одно из ее умений не может спасти токали и экипаж баржи, за который она также несла ответственность, из этой ловушки.

Ни заклинание, ни какой-либо трюк, ни Сила, которой она владела, не могли спасти ее. Между тем это открытие не вызвало в ней разочарования, страха или грусти. Нет, эффект был прямо противоположный.

Теперь она чувствовала себя спокойной и свободной — такое ощущение свободы человек испытывает только на краю смерти.

Парализующий страх мог появиться лишь в том случае, когда оставался всего один шанс, одна-единственная возможность скрыться, если бы все шло правильно. Выбор между двумя возможностями, одинаково малыми, был еще хуже — Пэллес испугалась бы совершить крошечную ошибку, которая стоила бы жизни людям, коих она обещала спасти. А вот отсутствие выхода давало абсолютную свободу действовать спонтанно, не боясь последствий.

Если все пути ведут к смерти, что мешает тебе следовать собственной прихоти искать окольные пути?

На ум почему-то пришла детская присказка: кошка мокнуть не желает. На ней Пэллес и построила свои дальнейшие действия.

Отыскивая способ вывести баржу из доков и уплыть, она вытянула из своей Оболочки щупальце и послала его на разведку вниз по течению. Вскоре она почувствовала жизнь, бившуюся об Оболочку: крошечные мерцающие ауры речных раков, ленивых речных котов, толстых блестящих карпов. Было там и едва уловимое эхо воспоминаний — оно как бы связывало Оболочки подводных жителей вместе.

Пэллес глубже погрузилась в мысленное зрение, чтобы добраться до сути удивительного явления; она больше не видела свою Оболочку, а просто оставалась в ней. Это чувство свободы, независимости от собственного тела возникло легко и мгновенно; она вышла за пределы физической природы, стала чистым разумом, настроенным на биение потока Силы.

Все, что она видела ниже по реке, было потоком.

Сила проистекает из жизни, а здесь, в реке, все было живым. Влекомая эхом, Пэллес чувствовала, как ее разум все глубже погружается под воду. Глубже Оболочек карпа и рака, глубже темно-зеленой ауры донных водорослей…

Здесь проходил другой Поток Силы.

О такой Силе Пэллес не смела и мечтать. Она неуверенно настроила свою Оболочку на этот пульс, окунувшись в ритм живой реки.

Здесь Пэллес нашла Оболочку самого Великого Шамбайгена, создававшую ауру всей реки, тянувшуюся от ее истоков в Божьих Зубах до дельты на западе, в Теране, Эта Оболочка включала в себя не только тех, кто жил в реке, но и все окрест: луга, сквозь которые она протекала, леса и всю экосистему, которую питала река, а экосистема, в свою очередь, поддерживала саму реку.

Мощная сила жизни заставила Пэллес расслабиться и покориться. Ее сознание идеально вошло в свою нишу, ибо она нашла большую драгоценность, чем жизнь.

Здесь был Разум.

И еще здесь была Песнь.

Она рассказывала обо всем — от шума горного ручья до мягкого похрустывания растущей ночью кукурузы, от падения дерева, чьи корни подмыла вода, до рева потока, затапливающего весеннюю долину, шепота камышей и шелеста тростника в заводях. В Песни были птичьи трели, крики уток и гусей, цапель, зимородков и журавлей, плеск рыбы, свечение мускулистого тела форели и мечущего икру лосося, терпение и мудрость сидящей в грязи черепахи.

Река пела о людях, ведущих свои корабли вдоль берегов; о перворожденных, много веков назад говоривших с ней на ее языке; о гномах, которые строили запруды и заставляли воды реки вертеть мельницы.

И еще она пела об Анхане — огромном котле, кипевшем посреди реки и отравлявшем воду ниже по течению.

Чародейка внимала чистым трелям старого барда, внезапно обнаружившего, что у него появился слушатель.

В Песни не было слов, но Пэллес они не были нужны, ибо в самой мелодии заключался смысл.

— Я знаю тебя, Пэллес Рил. Добро пожаловать в мою песнь! У Пэллес сама собой нашлась мелодия ответа:

— Шамбарайя…

— Так зовут меня люди. Представь себе, они меня знают, Пой со мной, дитя.

Теперь Пэллес отдавала реке свою песнь. В ней не было лицемерия, она не пыталась скрыть правду; все, что составляло существо Пэллес, стало известно реке. Шамбарайя вобрала в себя всю ее силу и слабость, мелочную зависть и чистоту отваги.

Здесь не было суда, да и не могло быть: все стало единым потоком, протянувшимся от гор до моря,

В песни Пэллес звучала мелодия ее отчаяния, которое заставило ее нырнуть так глубоко и искать в таких далях. Река не поняла, почему люди хотели причинить ей боль и почему она боялась их; жизнь и смерть были для нее одним бесконечным колесом. Там зачем же противиться возвращению в землю, из которой вышел?

Но Пэллес все равно попросила:

— Пожалуйста, Шамбарайя, спаси нас. Покажи свою силу.

— Не могу. Совет младших богов, остановивший Джерета Богоборца, не позволяет мне этого.

«Что за младшие боги?» — подумала Пэллес и услышала в ответ:

— Ваши боги, те, к тому требует от людей служения, те, кто занимается делами смертных, те, кто достаточно мал, чтобы думать, и развлекается, манипулируя своей властью.

Пэллес прекрасно поняла: Шамбарайю не волновали жизни отдельных людей. Для реки человеческая жизнь значила не больше жизни самого маленького пескаря — не больше, но и не меньше. Для реки любая жизнь была жизнью. Что же могла предложить ей чародейка, дабы убедить ее? У реки было все необходимое, Пэллес этого вполне хватало. И она взмолилась;

— Сделай меня своей служительницей. Дай мне малую толику своей власти, и я стану твоим голосом. Я научу людей почитать тебя.

— Мне не нужен голос. Людское почитание — пустой звук. Твоя просьба бессмысленна. Песнь не может просить саму себя о власти.

Песнь не может просить саму себя о власти… Пэллес была песней; просить реку о силе было все равно что просить собственную руку сжаться в кулак. Все преграды были созданы лишь ее человеческой сущностью, разделением мира на Пэллес Рил и Шамбарайю.

Когда чародейка поняла это, последние остатки отделенности от мира исчезли, словно унесенная порывом ветра паутина.

Все было неразрывно — и желание Пэллес стало желанием реки.

Теперь Пэллес сосредоточилась на одной ноте своей песни, где были кудрявые волосы, голубой плащ и серые мундиры. Они казались очень маленькими и находились далеко — но они были. Пэллес ощутила спрятанные в барже жизни так же просто, как ощущала ранний снегопад в Божьих Зубах и схватку форели и карпа в дельте Тераны. Она увидела, что опасность, угрожавшая людям на барже, совсем невелика; чтобы спасти их, необходимо всего лишь унести баржу, а уж это было для нее естественным занятием.

Разве не была она рекой?

Пэллес вдохнула, и поток, катившийся от гор до моря, застыл всей своей массой,

Пэллес выдохнула, и вокруг нее собралась Сила, превосходившая всякое воображение.

12

Дикая девка вытащила ножи и снова приблизилась, размахивая ими с невероятной скоростью. На лице застыла сосредоточенность. Берн позволил ей подойти ближе и стал выжидать; когда она оказалась в пределах досягаемости, он нанес удар, целясь в голову. Женщина ускользнула — несмотря на всю магическую Силу Берна, Косалл оставался большим и довольно неуклюжим оружием.

Когда она нырнула под меч, Берн ударил ее ногой в ребра, сконцентрировав свою защиту на солнечном сплетении, чтобы помешать ей воткнуть туда нож. Кончик ножа пронзил камзол графа и скользнул по коже. Удар ногой достиг своей цели и отбросил девушку словно куклу; она покатилась по мосту.

Затем встала, пошатываясь, и облизнула окровавленные губы. Похоже, удар повредил внутренности. Однако она ухмыльнулась и показала на ногу Берна.

— Ты не неуязвим, — заметила она.

Берн посмотрел вниз. Дикая девка рассекла ему ногу, которой он пнул ее, рассекла вторым клинком. Порез был неглубоким, он только рассек кожу. Брюки мгновенно намокли от крови.

— Может быть, — ответил он, — но я ближе к этому, чем ты.

Он рванулся в атаку. Даже раненная, эта девушка была неуловима — она двигалась с нечеловеческой скоростью, ускользала из-под ударов на какой-то дюйм и постоянно наносила удары сама, не блокируя и не отражая ни одного выпада противника.

Схватка превратилась в танец, в стремительную пляску. На лбу и плечах Берна выступил пот. Дикая девка отклонилась, пропуская Косалл в дюйме от своего носа, а потом ринулась вперед, размахивая ножами. Еще одна струйка крови потекла по телу Берна, прежде чем он успел ударить снова. Он никогда не видел бойца лучше, чем эта девушка, но мастерство — еще не все, что нужно в бою. Мастерство не могло спасать ее вечно — внутренняя травма, о чем свидетельствовала стекающая с подбородка кровь, должна была замедлить ее движения. Берн не сомневался в итоге схватки.

Все закончилось невероятно быстро. Посреди броска Берн заметил, что выражение сосредоточенности исчезло с ее лица, рот приоткрылся, а глаза расширились. Берн ушел в выпад и тотчас вонзил дрожащее лезвие Косалла прямо ей под пупок.

— О Великая Мать! — выдохнула девушка.

Берн прижался к ее ослабевшему телу и поцеловал в окровавленные губы, смакуя их мягкую полноту и медный привкус крови. Потом отступил назад и повернул меч.

Она задохнулась и упала на колени. Берн еще отступил и, тяжело дыша, смотрел, как она пытается ощупать смертельную рану, смотрел, как из огромной дыры ее внутренности падают на землю и на камень моста. Ее лицо выражало неверие.

— Никогда не думала, что такое может случиться с тобой, а? — хрипло произнес Берн. — Трахать тебя я не стану, уж извини. Не люблю жмуриков. Впрочем, у нас вышло не хуже.

На мгновение ему показалось, будто она хочет что-то сказать ему, но потом понял — девушка не смотрит на него с самого момента удара. Она смотрела куда-то за его спину, на реку. Берн оглянулся и остолбенел.

«Чтоб я сдох!» — подумал он.

Прямо к нему по реке летел вал зеленоватой воды высотой в сотню футов — гигантская волна гнала перед собой суда, ящики и тела людей. Берн задирал голову все выше и выше, не в силах осознать всю грандиозность представшего перед ним зрелища. Золотые лучи солнца блестели на поверхности вала, а он все рос по мере приближения, рос и оставался единым целым. На его гребне летела баржа, она словно бы скользила по волне, но оставалась на ее вершине — а еще выше, над баржей, стояла одинокая женская фигура…

Пэллес Рил.

Берн тут же отреагировал: он знал, что времени очистить мост у него нет.

С прекрасно разыгранным спокойствием он позвал:

— Ма'элКот.

— Я с тобой, Берн.

Далеко наверху, на волне летела Пэллес Рил, не укрытая никаким Щитом.

— Я использую оставшееся заклятие.

Пламя охватило его кожу, и он поднял кулак.

13

Пэллес пела про себя, пела без слов и без смысла простую мелодию своего желания. Пела о волне, которая унесет заключенных в барже людей далеко-далеко к морю, о волне, которая рассыплется только в бухте Тераны.

Люди стреляли в нее, но их цель была всего лишь нотой в вечности Песни. Песнь жила своей жизнью и не позволила бы никому нанести вред Пэллес. Чародейка подняла руки, и вода поднялась вокруг нее каменной стеной. Арбалетные стрелы вязли в этих стенах.

Далеко внизу Пэллес увидела Берна и лежащее на мосту тело Таланн. Закатное солнце отражалось от волны, нависшей над Берном, и освещало его лицо, как будто объятое пламенем. Потом Пэллес увидела биение канала, связывавшего его с дворцом Колхари, и почувствовала движение Силы.

К ней устремилось огненное заклятие.

Даже теперь Пэллес не могла бы противостоять ему, однако в этом не было нужды. Чуть измененная мелодия и ритм Песни вздыбили пену, ставшую преградой для заклятия. Оно превратилось в пар, в теплое белое облако, которое сомкнулось вокруг Пэллес. Гребень волны взлетел еще выше.

Рыцарский мост дрожал, чувствуя приближение волны. С громовым звуком, потрясшим стены Старого Города, волна прокатилась, неся на себе баржу и дюжину суденышек поменьше, пронеслась над сетью и пошла по течению, где уже ничто не могло остановить ее.

«Получилось! — подумала Пэллес. — Получилось!»

Эта счастливая мысль вернула ее к жизни.

Она стояла на гребне волны в двухстах футах от поверхности реки и смотрела вниз, на крыши Анханы и дворец Колхари, на обломки, усеявшие путь от Моста Дураков до остатков Рыцарского моста. Перевернутые лодки и тонущие от столкновения друг с другом суда покрупнее; множество людей, барахтающихся в воде или плавающих лицом вниз; разрушенные стены складов; бьющаяся на берегу рыба…

При виде сотворенного ею разгрома Пэллес невольно вскрикнула. В это мгновение, когда она не могла пошевелиться от ужаса, а волна начала опадать, какой-то арбалетчик выстрелил с городской стены — стрела пронзила ей грудь, сломав ребро и разорвав легкое.

Словно во сне, Пэллес почувствовала поднимавшуюся к горлу кровь. Рука медленно ощупала стальное оперение болта, прочно застрявшего в легкой кожаной броне.

«Я ранена. У меня получилось».

Это было все, о чем она могла думать во время долгого падения в реку. Влетев в растревоженную воду, она потеряла сознание. Мир потух, как огонек свечи.

14

Рабочий в униформе играючи управлял мягко жужжащей машиной, передвигая закрепленный в полу рычаг: вперед — ехать, назад — остановиться. В остальных случаях машина сама вела себя. Кроме простых манипуляций с рычагом, водителю надлежало исполнять только одну обязанность — оставаться внимательным и улыбчивым, готовым в любой момент поддержать беседу с пассажирами.

Однако у его пассажиров не было охоты говорить: Марк Вило с высоты своего положения мог не замечать человека рангом ниже профессионала, а Хэри сконцентрировался на медитации, чтобы' добиться расслабления и избавиться от неприятного привкуса в горле.

Марк заехал за Майклсоном на своем «роллс-ройсе». Примерно четверть пути он излучал добродушие, разглагольствовал о новейших приобретениях и нелегальных сделках, хвалясь тем, как ловко обошел одного соперника и показал где раки зимуют другому. Когда на горизонте появились окутанные облаками острова, его болтовня стала понемногу затихать и, наконец, бизнесмен умолк. Несмотря на свою близость с Шермайей Дойл, он — да и любой на его месте — не мог оставаться спокойным, приближаясь к воздушной зоне праздножителей, а Дойлы принадлежали к одной из Первых семей.

Хэри воспринял его молчание как неожиданную милость небес. Неужели он всегда считал Вило занудливым, но все эти годы как-то ухитрялся подавлять свое раздражение? Интересно, этот тип вообще может думать о чем-нибудь еще, кроме своей особы и личного банковского счета?

Только когда машина начала снижаться и заходить на посадку в аэропорту Кауаи, Вило догадался поинтересоваться, зачем Хэри попросил об этой встрече.

Его тон не оставлял никаких сомнений, что вопрос задан из вежливой снисходительности, — так человек, проходя мимо своей собаки, может автоматически потрепать ее по загривку. Да и что важного может сказать человек из более низкой касты? Вопрос, как, впрочем, и сама поездка в Кауаи вкупе с интервью, был некой милостью — вероятно, Вило ожидал, что от такого проявления отеческой заботы Хэри запрыгает, как довольный щенок.

Что ж, если это правда, то он будет весьма разочарован. Когда «роллс-ройс» приземлился на травянистой посадочной площадке, Хэри невидящим взглядом посмотрел на бизнесмена и ответил сквозь зубы:

— Я хочу попросить ее найти способ избавить меня от этого паразита Коллберга.

Прежде чем Вило смог ответить, рядом с машиной возник служитель в униформе, открывший дверцы машины. Он помог бизнесмену и Хэри выйти и повел их через поле.

Майклсон успел пару раз вдохнуть свежий воздух, напоенный запахами цветов, да взглянуть на зеленеющие горы. Внезапно вулканическая плита на краю поля отъехала в сторону, и швейцар указал гостям на ожидающую их кабину.

Кабина пошла по заданному компьютером курсу, выбирая дорогу в подземных туннелях, прорезанных в камне под горами. Со времен предков Шермайи Дойл машины сложнее велосипеда были запрещены на поверхности Кауаи. Наземный транспорт сменился лошадьми. Однако это была скорее причуда, своего рода демонстрация возвращения к природе, что позволяло Дойлам вместе с их гостями изображать наслаждение окружающим миром, не принося при этом в жертву свои комфортабельные дома. На Кауаи было все. Целый подземный город подобно раковой опухоли пронзал кости острова. Там жили тщательно скрытые тысячи слуг и техников, обеспечивавших любую вообразимую роскошь.

Пока кабина неслась туда, где их ждала Дойл, Хэри пытался немного успокоиться, наблюдая за Вило. Тучный бизнесмен ерзал туда-сюда в кресле, жевал незажженную сигару, посматривал на Хэри уголком глаза и снова отводил взгляд. Он явно начал думать о том, что зря привез сюда Хэри, однако понимал, что ничего не может сказать об этом в присутствии слуги, — после этого неизбежны самые разнообразные слухи.

Когда кабина, вздрогнув, остановилась и двери открылись, Вило притиснулся к Хэри и посмотрел на него с угрозой. Очень тихо, почти шепотом он проворчал:

— Веди себя как следует, Хэри. Я не шучу.

После этого он встал и вышел из кабины, надев на лицо привычную улыбочку. Хэри пожал плечами, вздохнул и пошел следом.

Он вышел в радугу.

Дверь открылась в массивной каменной скале, находившейся в двух третях высоты над дном затянутого туманом каньона. Противоположная стена была рядом, казалось, до нее можно дотронуться. Радовали глаз леса всеми оттенками зеленого; в их гуще прятались яркие цветы, порхали прелестные тропические птички.

Высоко над уступом, на котором они стояли, еще один лес делил пополам водопад, и по обе стороны от него текли ручейки, наполнявшие воздух водяной пылью.

Лишь когда Дойл в свободной одежде в зеленых и коричневых тонах остановилась у изогнутого ствола можжевельника высотой ей по колени и ласково произнесла: «Марк, я тут!» — Хэри заметил, что весь уступ стилизован под японский сад. Аккуратные невысокие кустики росли среди цветных камней; еще большую живописность придавал этой картине причудливый ручеек, бивший, вероятно, из подземных труб. Доил помахала им садовыми ножницами.

— Это один из моих проектов. — Она обвела рукой окружающее пространство. — Нравится?

Хэри снова следовал за Вило, двигаясь неловко из-за многочисленных ран. Он молча выслушал восторги бизнесмена по поводу садика. Наконец Вило уселся на камень, а Дойл продолжала подрезать кустарник. Бизнесмен устроился в пикантной близости от нее, не боясь оскорбить ее неожиданным прикосновением. Хэри почтительно встал поодаль, ожидая, когда его заметят.

Дойл покраснела от похвалы Вило и пустилась в объяснения.

— Понимаете, человек должен работать. Именно работа делает его счастливым. Я никогда не понимала, почему нашим рабочим это не нравится. Профессионал, — обратилась она к Хэри, жестом подзывая его поближе, — как вам нравится мой садик?

«Он здесь уместен, как седло на корове», — подумал про себя Хэри. Вслух же почтительно произнес:

— Ваш дом сам по себе прекрасный сад, праздноледи.

— Ах ты, дипломат! Иди, садись рядышком. Пока Хэри, превозмогая боль, усаживался рядом с Вило, Дойл не переставала щебетать:

— Мне так понравилось ваше Приключение, профессионал! Вы ведь снова уходите завтра утром? Ах, надеюсь, Маркус опять пригласит меня в свою кабину; я так жду счастливого завершения. Знаете, я ужасно волнуюсь за Шенну. — Да, мэм, — поддакнул Хэри. — Я тоже.

«По шажку в день», — вспомнилось ему.

— Я не уверен, что мне позволят победить, — добавил он. — Э-э… именно поэтому я и попросил разрешения поговорить с вами.

— О? — Она вежливо приподняла брови.

— Да, тут у нас проблема, — встрял Вило. — Особенно теперь, когда у Берна есть магическая сила, и меч, ну, и вообще все. Как ты собираешься поступить с ним?

Хэри покачал головой.

— Я не о Берне. Я вообще надеюсь обойти его. Дело в Студии. Они хотят, чтобы Шенна умерла. Тогда история станет интереснее.

— Хэри! Господи!.. — Вило поперхнулся.

— Профессионал, — сурово произнесла Дойл, — это серьезное обвинение. Если ему поверят, это может повредить Студии; если вы повторите его публично, вас могут понизить в касте за клевету на корпорацию.

— Даже если это правда?

— Особенно если это правда. При клевете на корпорацию правда не может защитить. К тому же я не думаю…

— Сбой в программе, — отчаянно прервал ее Хэри, — тот, из-за которого меня отозвали прошлой ночью, — был вовсе не сбоем. Я слышал это от самого Коллберга. Я почти спас Шенну — и меня отозвали. Коллберг сам нажал на выключатель.

— Не могу этого слышать, — вскочил на ноги Вило, — Ты что, не понимаешь, что выдал секрет корпорации? Ты хоть можешь осознать, как компрометируешь ее? Теперь я должен либо пожаловаться куда следует, либо стать соучастником…

— Да сядь ты, Маркус, — поморщилась Дойл. — Не мельтеши. Ничто из сказанного здесь никуда не просочится.

— Я заметил, — произнес Хэри, — вы не сказали, что не верите мне.

— Я… э-э… — поерзал Вило, но наконец откинулся на скалу. — Черт… прошу прощения. Майя. Все знают, что Студия мухлюет, лишь бы добавить остроты Приключениям.

— И это обычная, вполне легальная практика, — подтвердила Дойл. — Так же, как и вы, Шенна подписала контракт со Студией. Если ради блага Студии необходимо послать вас на смерть, они имеют на то оговоренное контрактом право. Это все равно что я прикажу своему пилоту вылететь в шторм. Если он погибнет, это будет всего лишь издержкой его профессии. Обвинить в этом меня невозможно. Все жалобы направляются в гражданский суд.

— Я знаю, — кивнул Хэри. — Я знаю, что никаким законным способом не могу помешать им сделать с Шенной все, что они захотят. Именно поэтому я пришел к вам. Мне известно, что вас волнует судьба Шенны. Я пришел просить вас — умолять, если это необходимо — вмешаться в события ради нее.

— Господи, — ввернул Вило, — думаешь, у праздноледи нет других забот?

— Маркус, прошу тебя. — Дойл повернулась к Хэри с наигранной беспомощностью на лице. — Прошу прощения, профессионал, но я не думаю, что смогу что-то сделать.

— Он — Коллберг — послал Ламорака, приказав ему предать Шенну. Он знал, что Шенна доверяет ему. Ламорак доносил обо всем Серым Котам. И знаете почему? Потому что у Шенны все слишком хорошо получалось. Она чересчур умна и ловка. Она уже почти спасла этих людей, ничем особо не рискуя, обошлась без схваток, без невинных жертв — и Коллберг решил, что не сможет продать достаточное количество своих треклятых записей!

Хэри дрожал, силясь унять свою ярость.

— Он обложил ее: послал Ламорака на предательство ради нескольких лишних марок!

— Что ж, это, безусловно, достойно порицания, однако… Ах, так вот в чем дело! Вот почему вас отозвали?

Она наклонилась вперед с таким интересом, какого он еще не видел на ее лице.

— Вы поняли, что Ламорак — предатель, и хотели убить его! Господи! Это был бы нечестный бой.

— Мне плевать на честные бои, — отрезал Майклсон. — С Ламораком я разберусь позже. Сейчас меня волнует жизнь Шенны.

— О, меня, конечно, тоже, но я все еще не понимаю, каким образом могу помочь. Студия не совершила ничего нехорошего.

— Не совершила ничего противозаконного, — поправил ее Хэри. — А уж нехорошего они наделали дай бог!

— С вашей точки зрения. Что ж, понимаю.

— Вы не могли бы просто надавить на него посильнее?

— Прошу прощения?

— Надавить на Коллберга. Заставить его изменить политику. Дойл развела руками.

— Не думаю. Я вообще не могу ни на кого надавить. Студия — государственное предприятие, на которое невозможно повлиять со стороны. Мне очень жаль.

Актер повесил голову, но руки сами сжались в кулаки. Кейн ревел в его груди, и какой-то миг Хэри боролся сам с собой, чтобы не избить своих собеседников.

Он заскрежетал зубами, пытаясь напомнить себе, что они ему не враги. В груди горело; он не мог забыть, что, окажись он сейчас в «Свежем Приключении», он увидел бы, как кончаются секунды на Часах Жизни Пэллес Рил.

Должен быть какой-то выход, должен…

— Минутку, — сказал он, поднимая голову. — Вы ведь покровительница Шенны. А Шенна — представитель трех или четырех ваших компаний. То есть она становится чем-то вроде символа корпорации…

— Ну да, — растерянно промолвила Доил. Вило покачал головой.

— Не понимаю, при чем тут это.

Хэри рывком вскочил с горящими глазами, кулаки разжались.

— Но неужели вы не понимаете? Таким образом для компаний она обладает некой внутренней стоимостью, которая может быть легально отделена от ее актерской работы.

Вило скептически нахмурился,

— Ты что, собираешься подвести все под закон о торговой марке?

— А почему бы и нет? — воскликнул Майклсон. — Почему бы и нет? Запланировав ее смерть, Коллберг посягает на ее ценность как представителя компаний, так? Потеря символа вкупе с необходимостью назначить нового представителя может привести к проблемам…

— Это смешно, — хмыкнул Вило. — Так никто никогда не делал. Черт, да если б это даже и сработало, такой прецедент мог бы уничтожить всю систему Студии — любой актер в течение самых спокойных Приключений снизит свою ценность в качестве представителя компании и ее символа…

Но Хэри уже было не до бизнесмена Марка Вило. С замирающим сердцем он следил за сменой выражений на гладком добром лице Дойл. На нем отражалось сомнение, но она явно обдумывала план — и склонялась к тому же решению.

— Это великолепно, — внезапно произнесла она, коснувшись руки Хэри. — Что с того, что так никогда не делалось? Артуро Коллберг явно снижает доход не конкурирующей с ним корпорации, пользуясь тем, что является представителем государственного предприятия. Я могу добиться приказа о запрещении продолжения противоправного действия еще до исхода сегодняшнего рабочего дня,

Она встала и на долю секунды накрыла ладонью свою руку, лежавшую на груди Хэри, и вдруг обняла его.

Хэри и Вило в изумлении воззрились друг на друга поверх плеча Дойл. Когда женщина отпустила актера, на глазах у нее выступили слезы.

— Я знала, что вы и вправду любите ее, — молвила она. — Я знала, что вы не притворяетесь. Я чувствовала. Спасибо вам огромное за вашу заботу, за то, что нашли способ спасти ее.

Хэри охватила дрожь, отчасти от того, что Дойл снизошла до него с невообразимых высот — праздножительница обняла бывшего рабочего, — отчасти от предчувствия победы.

Лицо Дойл стало серьезным.

— Скажу вам еще кое-что: если мы сможем отыскать какие-либо убедительные доказательства, которые можно представить в суде, то, клянусь вам, я не успокоюсь, пока этот подлец не будет сокрушен. Он никогда больше не сможет проделать ничего подобного. Это будет не просто — сами знаете, все их файлы и данные засекречены…

— Я знаю, — прошептал Хэри, не доверяя своему голосу. «По шажку в день».

— Я что-нибудь придумаю, вот увидите. Я любыми способами достану все необходимое.

— Я знаю. Дойл отвернулась и обронила в пространство:

— Роберт:

Из скрытых отверстий в скале потек туман, и во вспыхнувших лазерных лучах возникла голограмма мажордома в полный рост.

— Мадам?

Хозяйка стала отдавать приказания связаться с адвокатами, которых у Семьи Дойлов была целая армия. Гости терпеливо дожидались, пока она закончит со всеми делами. За это время Хэри пару раз заметил, что Вило, прищурившись, смотрит на него с каким-то новым интересом, как будто пытается соотнести увиденное с тем, что ожидал увидеть.

Хэри ответил на его взгляд выразительным пожатием плеч.

«Отец был прав, — подумал он. — Необязательно решать всякую проблему кулаками».

Отец велел ему делать по шажку в день; что ж, одни шаги бывают больше других.