— У тебя нет никаких принципов.

— Сама знаешь, что несешь чушь несусветную.

— Ничего подобного. Ты все делаешь наперекор. Все делаешь по-своему, причем именно то, что запрещено. В глубине своей души самца ты подозреваешь, что правы другие. К принципам это не имеет никакого отношения — ты отрицаешь всякую власть просто потому, что тебе нравится нарушать правила. Ты как маленький ребенок, который шкодит и при этом улыбается.

— Нам что, обязательно обсуждать это сию минуту?

— Ты ничего не защищаешь — ты против всего на свете.

— Я защищаю тебя.

— Прекрати. Я же серьезно.

— Я тоже.

1

Сержант Хабрак прослужил в армии Анханы больше двадцати лет и потому мгновенно распознал выражение лица подходившего к стальным воротам графа Берна. Сержант слишком часто видел такие лица у офицеров, дававших смертельно опасное задание, или у пехотинцев, которых довели до кровавого мятежа, или у крестьян, которые с воплями бежали в атаку на рыцарей в броне, размахивая косами и вилами, чтобы противостоять грабежу и насилию. Сержант вскочил на ноги — на поясе звякнула связка ключей.

— Открой эти чертовы ворота, пока я не сшиб их с петель! — проскрежетал Берн.

— Одну секунду, милорд, секундочку… — Наконец Хабрак умудрился сунуть ключ в замок и распахнул ворота.

Берн прошествовал мимо, и Хабрак зашелся в хриплом кашле: от графа несло, как из запертого стойла в жаркий летний день. А что это за дерьмо налипло на его тяжелый костюм алого бархата? Граф выглядел и благоухал так, словно провел ночь в куче навоза.

Берн остановился и оглянулся через левое плечо на кашлявшего. Рукоять меча за спиной словно разделила его лицо пополам.

— Какие-нибудь проблемы? — низким смертоносным голосом спросил Берн. — Может быть, ты что-нибудь учуял?

— О нет, нет, конечно, нет, милорд. Ничего, совершенно ничего.

— Любопытно. Я же весь покрыт дерьмом.

— Я… милорд… э-э… я…

— Ладно. Открой эту чертову дверь.

— Э-э… оружие… граф… — нерешительно протянул сержант.

— Даже не думай, что сможешь обезоружить меня, Хабрак. По крайней мере этой ночью у тебя ничего не выйдет.

Хабрак не меньше других был наслышан о взрывном характере графа Берна и его сверкающем клинке, однако он уже пять лет прослужил сержантом стражи при имперском Донжоне и чувствовал свою правоту.

— Это… это обычная процедура, милорд. В целях безопасности.

— Думаешь, кто-нибудь из этих ублюдков сможет отнять у меня меч?

Ответ на подобный вопрос повлек бы за собой лишние неприятности, так что Хабрак отошел от основной темы разговора.

— Даже сам император оставляет оружие здесь, у меня, прежде чем пройти в ту дверь. Это по его приказу вооруженными входят в Донжон только стражники. Тот, кто с этим не согласен, может поговорить с ним лично.

Берн с рычанием расстегнул портупею и швырнул меч Хабраку — пусть бы тот его уронил. Однако сержант с облегчением вцепился в ножны крепче пиявки и со всем возможным уважением повесил меч на стену позади своего стола.

— Если ты пойдешь мимо Ямы, тебе понадобится лампа. Патруль гасит последние светильники в полночь.

Теперь Берн казался еще злее, чем когда только вошел. Сжав до белизны кулаки, он взял лампу и остановился у двери, посмотрел вниз, как будто рассчитывал сквозь дверь и высеченные в скале стены Донжона увидеть лицо человека, которого презирал.

Хабрак повернул ключ и распахнул дверь перед Берном. Граф пошел вниз по узкой длинной лестнице в темноту. Из подземелья хлынул встревоженный воздух, пропитанный застарелыми нечистотами, немытым телом, гнилыми зубами, разрушенными легкими мужчин и женщин, которые по многу раз вдыхали и выдыхали его. Закрыв дверь и возвратившись к своему столу, Хабрак испытал привычное облегчение.

Имперский Донжон Анханы — это лабиринт туннелей, выдолбленных в известняке под домом суда руками заключенных. Центральная общая камера, более известная как Яма, находится в естественной пещере на третьем уровне, В двадцати футах от пола вокруг нее тянется естественный балкон, по которому ходят стражники с арбалетами и обитыми железом дубинками.

В Яме постоянно в ожидании суда толпится народ — некоторые ждут месяцами, а иные годами, — а также заключенные, которым уже вынесен приговор и предстоит отправка в пограничные лагеря или восточные шахты. Только в Яме всегда горит свет, а потолок закопчен бесчисленными дымящимися светильниками. Наклонные туннели, вырезанные в скале, расходятся от балкона подобно спицам колеса, изредка соединенным перемычками. Эти туннели ведут в камеры-одиночки, где содержатся мелкие дворяне и бандиты из Лабиринта, а также те, у кого есть деньги или влияние, чтобы выбраться из Ямы.

Уединение считается в имперском Донжоне роскошью; слишком беспокойные приговариваются к Шахте.

В Донжоне царят тени и мерзкий воздух; горький, отвратительный запах отчаяния и жестокости смешивается с вонью человеческих испражнений и гниющей плоти. Единственный выход наружу — тот самый пролет ступеней, по которым сейчас спустился Берн, а туда можно попасть только от балкона Ямы. У заключенного Донжона не больше шансов сбежать на волю, чем у грешника — вырваться из ада,

Стражники с суровыми глазами подозрительно поглядывали на Берна, когда тот шел мимо них к балкону; они не доверяли никому — только друг другу. Берн не удостоил их даже взглядом.

На двери каждой одиночки было два вида запоров: массивные засовы и небольшие замочные скважины. Засовы были устроены так, что при попытке побега стража легко могла поставить их на место; замочные скважины предназначались для того, чтобы каким-то чудом вырвавшийся из камеры узник не мог побежать по коридорам, освобождая товарищей по несчастью быстрее, чем стража смогла бы водворить их на место.

У Берна был собственный ключ от нужной ему двери. Он повернул его, поднял засов вертикально и вошел.

Чисто убранная камера была обставлена неплохо, даже роскошно — по меркам жителей Донжона. Кровать с матрасом, чистыми простынями и одеялом, маленький письменный стол, удобное кресло и даже полка с книгами, чтобы скрасить узнику часы ожидания. На столе красовался поднос с остатками свиного окорока, картошки и черствого хлеба. Лежащий на кровати узник неохотно пошевелился, разбуженный звуком открываемой двери и резким светом водруженной Берном на стол лампы.

Узник повернулся к гостю и прикрыл ладонью слезящиеся глаза.

— А, Берн?

— Ты не все рассказал мне, Ламорак, — с ходу заявил вошедший.

Сконцентрировав полученную от Ма'элКота Силу в ноге, он сделал шаг и одним пинком разнес кровать Ламорака в щепки.

Нога Берна прошла сквозь матрас, и комната наполнилась облаками куриного пуха. От пинка тело узника взлетело в воздух. Рука Берна с безошибочностью коршуна схватила Ламорака за щиколотку и держала его вниз головой.

Сила, подаренная Ма'элКотом, так и играла в Берне. При одной мысли о том, что он может на одной вытянутой руке удерживать крупного мужчину, не прилагая для этого ни малейшего усилия, у него перехватило дыхание и сладко заныло в паху.

— Ты только представь, — угрожающе произнес он, — что такой пинок может сделать с твоей головой.

— Берн, Берн, не надо… — взмолился Ламорак, слабо пытаясь закрыть руками лицо.

— Чувствуешь запах?

— Берн… Берн, успокойся…

Слегка повернув запястье, Берн ударил Ламорака о каменную стену камеры. На камне остались клочья кожи и следы крови, а из руки узника в области локтя выбилась розовато-белая кость. Ламорак застонал, однако не закричал. Десять долгих секунд в камере слышался только стук падающих на пол капель крови.

— Вторая попытка, — произнес Берн. — Чуешь запах? Ламорак с трудом кивнул — его лицо уже покраснело от прилива крови.

— Что… что произошло? — хрипло спросил он.

— Какую роль играет во всем этом Пэллес Рил?

— Берн, я…

Граф снова ударил его о стену, на этот раз лицом. Кожа у самой границы с волосами лопнула, и по длинным золотистым прядям полилась кровь.

У Берна не было времени сыграть на этом: камень Донжона препятствует движению Силы. Хотя Ма'элКот и снабдил его небольшим грифоновым камнем, висевшим теперь на шее у истязателя, чтобы он мог подкреплять свою Силу, в Донжоне камень долго не протянет.

— Сколько раз мне спрашивать тебя об одном и том же?

Ламорак произнес что-то, однако Берн не расслышал, заново переживая унижение от того, что его Котов обошли, а Пэллес Рил и ее чертовы нищие обставили всех.

Когда на его голову внезапно обрушился целый дом, граф сумел потратить не больше минуты на то, чтобы выбраться из обломков. С помощью нечеловеческой силы он расшвыривал балки толщиной в фут так же легко, как обычный человек отбросил бы соломинку. Кипя от ярости, он приказал Котам броситься в погоню за чародейкой — сначала по улицам Рабочего парка, затем по Лабиринту.

А нищие закидали их дерьмом,

Не с кем было сражаться, некого убивать — со всех сторон летели куски дерьма. Вскоре Коты были полностью деморализованы и гонялись то за одним, то за другим нищим, а те бесследно исчезали в забитых людьми переулках.

Ма'элКот не выполнил просьбу Берна и не стал поражать толпу молниями. «Бессмысленное насилие на улицах столицы даст нежелательный результат. Возможно, тебе стоило бы обратить больше внимания на тех актиров, которых ты обнаружил. Пока ты бегаешь по Лабиринту, они могут скрыться».

Проклиная все и вся, Берн рванул обратно к покинутому складу и вломился в подвал, готовый перебить всех на месте, — однако подвал был пуст. Беглецы исчезли за те четверть часа, которые укрытие пробыло без наблюдения. Похоже, Пэллес Рил увела Котов именно с этой целью. Значит, там вполне могло быть укрытие актиров. Однако она была каким-то образом связана с Саймоном Клоунсом — точно так же, как Кейн. Граф не считал себя идиотом и в такие совпадения не верил.

Саймон Клоунс… вполне мог оказаться Кейном!

Мозг Берна лихорадочно работал. Забытый Ламорак так и остался висеть. Вероятно, Кейн и есть Клоунс… очень вероятно! Он не маг, но это не важно — колдовать за него может Пэллес Рил. В этом заключался даже какой-то извращенный смысл; Кейн был известен тем, что умел ловко втираться в доверие к врагам; пример тому — случай с Кхуланом ГТаром.

А Ма'элКот призвал его во дворец, накормил, вооружил и посадил на стул Берна!

Кейн должен умереть.

Сегодня же ночью.

— Бесполезно, — в отчаянии признался Ламорак. — Что?

— Почему ты не понимаешь меня? Почему ты не слышишь моих слов?

Берн бросил взгляд вниз, и его лицо скривилось отвращением.

— Меня тошнит от твоего скулежа. Их там не было, понял, ублюдок? Не было в том складе никаких актиров! Или ты мне солгал, или сам не знаешь правды, но в любом случае ты мне больше не нужен.

— Говорю тебе, — забормотал Ламорак, вцепившись в колено палача, — клянусь тебе, Берн, я не знаю, что происходит, но я уже говорил тебе, что Пэллес Рил…

Берн снова отвлекся, представив себе, как сияющий клинок Косалла входит в тело Кейна. Куда сначала? Отрубить ногу? Или, может, ухо? А может, в пах — при мысли об этом Берн почувствовал тепло внизу живота. А потом можно втыкать Косалл в задницу Кейна до тех пор, пока меч не вылезет у него изо рта.

— …наш договор, — лепетал Ламорак. — Мы же договорились, Берн!

Граф передернул плечами и разжал руку. Ламорак едва успел обхватить голову, чтобы она не размозжилась о каменный пол. Берн равнодушно глядел, как Ламорак медленно встает на ноги.

— Знаешь что, — произнес он, вытянув руку с ключом от камеры, — я дам тебе шанс. Прыгни на меня, отбери ключ — и я тебя отпущу.

— Берн…

Тот развернулся и ударил наотмашь ногой по золотистому бедру Ламорака. Удар был сокрушительным. Бедро узника взорвалось мокрыми красными ошметками, а сам он упал на пол, стискивая сломанную ногу и кусая губы, чтобы не закричать.

— Слишком поздно, — обронил изувер. — У тебя был шанс, уж извини.

Он упал на одно колено и грубо перевернул Ламорака на живот. Несчастный застонал, когда Берн силой разводил сжатые от боли мускулы сломанной ноги. Под пальцами Берна ткань штанов затрещала.

— Не надо, — хрипло взмолился Ламорак, едва удерживая крик. — Бога ради…

— Какого бога? — вякнул Берн, погружая пальцы меж ягодиц.

Внезапно он остановился и вздохнул. Ему было нужно совсем не то. Ему даже не хотелось продолжать.

Ему хотелось сделать то же самое с Кейном.

И с Пэллес Рил. С обоими сразу. Пусть мастер Аркадейл привяжет их к столам в Театре правды и закрепит открытые веки. Пусть каждый из них увидит, что Берн сделает с другим.

К сожалению, этому не суждено случиться: убить Кейна придется сегодня же ночью. Этот скользкий маленький ублюдок слишком опасен, чтобы продолжать жить.

Берн оставил Ламорака лежащим на полу, с белым от боли и шока лицом. Вышел из камеры и запер за собой дверь.

По дороге к темному дому суда он задержался у верхних ворот и забрал свой меч. Повесив его за спину, Берн приказал сержанту:

— Хабрак, пошли человека к мастеру Аркадейлу. Я хочу, чтобы Ламорак сегодня же оказался в Театре правды. Если поторопишься, Аркадейл сможет использовать его для полночных занятий. Скажи только, чтобы там выяснили все возможное о Саймоне Клоунсе. Впрочем, это не очень важно — не думаю, что Ламорак знает еще что-нибудь, кроме того, что сказал. Передай Аркадейлу, чтобы он славно повеселился — а выживет Ламорак или нет, мне плевать.

Хабрак отсалютовал.

— Как прикажет граф.

— Ты хороший парень, сержант.

Берн ушел, только прежде на мгновение остановился в доме суда, чтобы отпустить сопровождавших его Котов. На улицах Анханы он способен был защитить себя сам.

Выйдя на улицу, он жадно вдохнул ночной воздух. Запах темноты наполнил легкие, и губы его скривились в усмешке.

Берн вытянул руки и улыбнулся сияющим звездам. Это было его любимое время суток: безмолвная пустота полуночи, укрывшее город одеяло сонного покоя, легкий холодок в воздухе. Горожане спали и видели во сне минувший день. Они спали, уверенные, что с полуночи до зари их жизнь находится в безопасности.

Разумеется, они ошибались — этой ночью особенно.

По улицам ходил Берн.

Граф засунул большие пальцы рук за пояс и неторопливо зашагал вниз по улице, предавшись размышлениям.

Он выбрал одно из множества окон, представив себе спящих за ним мирных горожан. За изъеденными непогодой ставнями могла жить молодая семья — серьезный медник из кузницы, его молодая красавица жена, зарабатывавшая пару серебряных монет в неделю стиркой, и их любимая шестилетняя дочь. Может быть, завтра у нее день рождения; может быть, как раз сейчас она лежит в постели с открытыми глазами, не дыша, молясь, чтобы ей подарили настоящее платье.

Пробраться внутрь будет несложно. С его волшебной силой Берн мог прямо отсюда допрыгнуть до окна. Косалл мог прорезать в стене дыру. В паху снова потеплело — Берн уже почти наяву видел, как тревожно шевелится во сне жена медника, когда он входит в их комнату. Видел, как медленно потухают глаза медника, как гаснет в них последний отблеск по мере того, как Косалл пьет его жизнь. Он чувствовал, как женское сердце бьется под его грудью, а он овладевает ею в луже крови медника.

А потом будет их дочь, маленькая девочка, так рано и так страшно осиротевшая. Берн видел одобрение на лицах добродетельных горожан, когда он предложит усыновить девочку. Он дворянин, никто не посмеет отказать ему. И девочка будет принадлежать ему, принадлежать всецело, он будет учить ее, совершенствовать ее тело и мозг и, наконец, откроет ей тайну смерти родителей… и ее руки сомкнутся у него на спине, и она зашепчет:

«Я знаю… я всегда знала… я всегда любила тебя, Берн…»

Он усмехнулся и покачал головой. Сегодня он не станет возиться.

Ему хватало того, что он мог бы сделать все задуманное, если б захотел.

Этой ночью он не станет нападать. А как-нибудь в другой раз вполне может решить иначе.

Ему было хорошо, действительно хорошо, впервые с того момента, как он убил двух гладиаторов в Лабиринте. Он чувствовал себя свободным и наполненным светом.

Причиной всему было принятое наконец решение: он не отступит и убьет Кейна. Только теперь он понял, как давил на него приказ Ма'элКота оставить в покое этого ничтожного ублюдка; тяжесть исчезла — и Берн легко вздохнул.

Разумеется, Ма'элКот будет очень зол, особенно поначалу — действительно, кому понравится, если ему не станут повиноваться! — однако потом он простит Берна и даже отблагодарит его.

Так было всегда.

Ма'элКот всегда прощал, принимал и ценил Берна за то, что тот был Берном. Он просил только о том, чтобы Берн был сдержаннее, однако оставался самим собой. В этом и заключалось различие между Ма'элКотом и всеми остальными, кого знал Берн.

Ма'элКот любит его.

Берн потянулся словно кот — суставы затрещали и защелкали. Он улыбнулся луне, поглядел на огромную черную стену, ограждавшую Старый Город. Еще раз вздохнув, побежал по Десятой улице, слушая свист ветра у себя в ушах. В двадцати шагах от гарнизонных конюшен он подпрыгнул, и магическая сила подняла его как раз на их крышу. Затем снова подпрыгнул и приземлился на крышу офицерских казарм, а следующий прыжок помог ему оказаться на верхушке стены. Всего три прыжка — и он уже на уровне десяти человеческих ростов.

Стоя на укреплении, Берн раскинул руки и прокричал со смехом:

— Черт меня побери! Мне нравится быть таким! Пара нервных стражников из Башни, укрепления, защищавшего нижнюю часть острова, нерешительно приблизилась, взяв на изготовку арбалеты.

— Не двигаться! — приказал один из них. — Назовись! В ответ Берн снял с плеча Косалл и положил его на укрепление.

— Я — граф Берн, — объявил он, — а это мой меч. Не трогайте его до тех пор, пока я не вернусь.

С этими словами он вытянул руки и подпрыгнул высоко в воздух. Совершив великолепный прыжок, он полетел вниз, к воде Великого Шамбайгена. Приближаясь к водной поверхности, Берн сконцентрировал свою Силу в руках и почти беззвучно вошел в воду. Камни и грязь на дне реки совсем не волновали его — он целиком отдался воде, позволяя ей смыть дерьмо со своей одежды и унести последние остатки ярости, засевшие в нем.

Дар Ма'элКота поистине был велик. Он не упустил ни одной мелочи. Берн делал все что хотел и когда хотел, и ни у кого не хватало духу сказать ему «нет». Только Ма'элКот мог остановить своего слугу, однако он никогда не делал этого. Он смотрел на поведение Берна, как отец, с гордостью взирающий на юношеские проказы любимого сына, проявляя терпение и изредка чуть-чуть направляя дитя.

Настоящий отец Берна, суровый, аскетичный представитель Монастырей в маленьком южном городке, воспитывал сына железной рукой, как это могут только фанатики. Отец Берна получил назначение в такую глушь благодаря умеренной джантистской фракции, в то время контролируемой Советом Братьев. Его заслали туда, где его экстремистские взгляды не могли осложнить отношений с другими расами.

Отец Берна преследовал главную цель своей жизни: чтобы сын стал его оружием в войне с нелюдями, поэтому с детства тренировал его, лепил из него идеального воина — однако по какой-то необъяснимой причине ни разу не поинтересовался, хочет ли, собственно, сам Берн быть таким вот оружием.

А Берн всегда знал, чего хочет.

Жить весело, драться, спать с женщинами, пить, есть, играть — он слишком хорошо знал, что жизнь дается только один раз, и потому твердо решил ничего не упустить.

В семнадцать лет он наконец продемонстрировал отцу плоды его воспитания. Он избил старого ублюдка до бесчувствия, забрал его меч, все золото, мехи с вином, лучшую лошадь и направился в город. Он быстро обнаружил, что очень немногие осмеливались противостоять ему с клинком в руках, а тех, кто ухитрялся прожить после этого десять секунд, было еще меньше. Проблем с деньгами Берн не испытывал.

Он жил так более десяти лет и получал удовольствие от своей жизни. Но сейчас она нравилась ему даже больше.

Плещась в водах Великого Шамбайгена, Берн вскользь подумал, знает ли его отец о том, что сын служит Ма'элКоту. Интересно, мог бы он оценить эту иронию судьбы? В конце концов, служба императору стала более успешным воплощением мечты его отца, чем следование по предначертанному родителем пути.

Берн подплыл к стене и вылез из воды, затем легко вскарабкался — за щели стены было так удобно цепляться пальцами и носками сапог. Вернувшись к укреплению, он обнаружил, что стражники все еще стоят на месте, нервно глядя на меч. Берн с усмешкой поблагодарил их за охрану и надел перевязь с мечом. Не без колебаний он развязал кошелек, свисавший с той же перевязи. А почему бы и нет? Он бросил каждому стражнику по золотому ройялу; пока они радостно вертели в руках монеты, превосходившие их недельное жалованье, Берн лениво отсалютовал им и спрыгнул по другую сторону стены. С крыши на крышу — и вот он уже на улице.

Легкой трусцой направляясь к дворцу Колхари, он мурлыкал про себя что-то неопределенное. В голове у него вызревал план.

«Клянусь, Ма'элКот, он сам прыгнул на меня. Это было совсем как в тот раз, в «Чужих играх». Я пришел к нему, хотел помириться, а он… Я даже бренди с собой взял… и пару сигар… А он на меня как кинется! Мне пришлось убить его, иначе он убил бы меня. Клянусь, Ма'элКот, это правда!»

Легко. Быстро. Чисто.

Так же чисто, как одежда после купания.

Впрочем, есть одно «но» — он никак не сможет оправдать осквернения тела Кейна. На бегу Берн потер в паху — да уж, опасно, настолько опасно, что надо заранее продумать эту деталь. История будет звучать не слишком убедительно, если он появится перед Ма'элКотом в возбужденном состоянии.

И тут боги сделали ему подарок. Пробегая мимо входа в переулок, он услышал знакомый призывный шепоток шлюхи. В переулке стояла тоненькая, худенькая эльфийка, кутавшая прозрачные плечи в рваную шаль.

Берн дружески улыбнулся ей.

— Пропустила комендантский час, а? Она покорно кивнула и посмотрела на него из-под длинных серебряных ресниц.

— Мне надо уйти с улицы. Укрой меня на ночь, и я научу тебя… — она чувственно облизнула губы, — …древним тайнам…

— Ладно, — согласился Берн, — но сначала покажи мне кое-что прямо здесь.

Когда он, удовлетворенный, вышел из переулка, ее изломанное тело, напоминавшее паучью ногу, осталось лежать на булыжниках.

В конце концов, комендантский час — это комендантский час, а граф просто обязан соблюдать законы.

Теперь во дворец, быстренько переодеться в сухое. У себя Берн послал слугу за мехами хорошего бренди и ящиком сигар — он предложит Кейну мировую, проникнет в его комнату и убьет.

Напевая себе под нос, Берн легко шел по залам и коридорам в отведенные Кейну покои. Его рука уже почти лежала на двери, как вдруг с ним заговорил Ма'элКот.

— Берн, что ты делаешь?

Граф вздрогнул. Речь — умение Ма'элКота говорить в голове любого из его Детей, прошедших Ритуал Перерождения, — рокотала в его голове, словно глас божий. Казалось, череп не выдержит и разорвется на следующем слове. Берн едва удержал в руках мехи с бренди.

— Ничего, — сказал он в пустоту, — Я пришел к Кейну, мириться…

— Почему Ламорак оказался в Театре правды? Берн прижал запястье к глазам, словно опасаясь, что они могут выпасть.

— Я… ну, я просто хотел избавиться от него. Все равно он бесполезен, так зачем тратить деньги на его кормежку?

— Деньги не твои, не тебе их беречь или тратить, Ламорак вовсе не бесполезен. В этот момент Кейн находится в Донжоне, чтобы инсценировать спасение его и женщины, которая была с ним. Таким образом Кейн сможет войти в доверие к Саймону Клоунсу.

— Войти в доверие? — Берн уставился на закрытую дверь, и мысли его понеслись со скоростью вертящегося меча. — Ма'элКот, я могу отменить приказ — верхом я буду у Донжона через пять минут.

— Нет, пусть он умрет. Если ты отменишь приказ, это по родит подозрения среди стражи и у самого Ламорака. У Саймона Клоунса всюду уши. Никто не должен ничего заподозрить Женщины для нашего плана хватит — однако знай, Берн, я очень тобой недоволен.

— Прости, Ма'элКот, ну, пожалуйста, — пробормотал Берн, однако больше не ощущал у себя в голове Присутствие. Берн глубоко вдохнул и оставил бренди и сигары возле порога комнаты Кейна. После этого он рванул изо всех сил, прыгая через ступени и огибая углы, пока не добежал до небольшой конюшни, где держали своих коней Рыцари двора.

Он не мог рассказать Ма'элКоту о своих подозрениях и о том, что знал о Кейне — этот жалкий ублюдок сумел втереться в доверие к императору, — однако Берн все еще может спасти Империю.

Он доберется до Кейна и убьет его собственными руками, не пролив ни капли крови.

В этом была и отрицательная деталь — смерть Кейна придется списать на кого-то другого. Впрочем, в такой момент все истинные патриоты должны быть готовы к жертвам.

Он не стал терять время и седлать коня, ограничившись уздечкой. Один золотой ройял купил молчание стражи у ворот Дил-Финнартина, и Берн помчался к дому суда.

«Ну, умрет Кейн от чужой руки, и что?» А после этого, если хоть чуть-чуть повезет, Берн за один-два дня доберется до Пэллес Рил, и это станет его утешительным призом, гораздо более приятным, чем эльфийская шлюха.

Уж с Пэллес он сумеет повеселиться на славу.

2

— Администратор? Администратор! — Чья-то рука неуверенно коснулась плеча — Артуро Коллберг проснулся, чувствуя во рту мерзкий привкус, и лениво отбросил ее.

Администратор, Кейн снова на связи!

Что?..

Шумный мир снова обрушился на Коллберга. Двухсотсемидесятидюймовый экран, занимавший всю стену кабины техников, развернулся перед его глазами; Коллберг уснул прямо здесь, в кресле помощника режиссера, ожидая, когда Кейн выйдет из дворца Колхари.

— Он ранен? Сколько прошло времени? — Коллберг резко встряхнул головой и обеими руками потер лицо, пытаясь окончательно проснуться.

Он до боли ясно видел горящую кнопку контроля активного аварийного переноса, сверкающую на консоли словно радиоактивная поганка. Он отлично понимал, какую ответственность она на него накладывает.

— Нет, похоже, не ранен, — ответил кто-то из техников. — Прошло без малого двадцать семь часов. Он движется к западу по закоулкам Старого Города. Он… э-э… только что вооружился заново, а на одном плече несет тяжелый моток веревки.

— Ну так буди зрителей! — рявкнул Коллберг. — У нас сто пятьдесят человек в виртуальных кабинах! Если с ним что-нибудь произойдет, а они это проспят…

Не было необходимости доканчивать фразу — все поняли его с полуслова. Несколько минут в кабине были слышны только стук клавиш да шепоток мысленной речи Кейна,

— Бога ради, раздобудьте мне кофе.

Один техник вылез из кресла и стал пробираться к кофейнику, пока Коллберг критически разглядывал телеметрию Кейна. Так, содержание адреналина повышенное, и, хотя пульс едва за сотню, он заметно учащается. Кейн не ранен — он неслышно движется по закоулкам, легко прячась в тенях, чтобы избежать встречи с патрулем констеблей.

Техник сунул Коллбергу в руку чашку, и администратор равнодушно прихлебнул обжигающий кофе. Этого было мало, он не мог снова отключиться. На присоединенной к креслу пластине Коллберг нацарапал несколько строчек и нажал на клавишу «послать». Через пять минут швейцар принесет коробочку амфетамин-сульфата, который обычно лежит в виртуальном кресле личной кабины Коллберга.

Мысленная речь Кейна лилась без передышки, удачно смешиваясь с рассказом о происшедшем за последние двадцать семь часов. Коллберг кивнул, отдавая должное искусству Кейна — этот человек умеет повествовать. Зная, что до сих пор был вне связи, он теперь описывал всю историю так ярко, что зрителям покажется, будто они сами прошли вместе с ним через все это. И в то же время Кейн ухитрялся создавать иллюзию слегка сбивчивого размышления.

Так… значит, он договорился с Ма'элКотом, что найдет Саймона Клоунса; в этом была очаровательная ирония. Такое положение вещей позволит Кейну спасти Пэллес и убить Ма'элКота практически одновременно, если он будет работать на подъеме — как всегда.

Однако чем он занят сейчас?

POV Кейна замигал, когда убийца оглядывал улицу, перед тем как пересечь Дворянский путь и спрятаться в черных лунных тенях под Рыцарским мостом. Он все еще пересказывал происшедшее, упомянул о какой-то огромной статуе и кровавой клятве, однако до сих пор не сказал ни слова, зачем отправляется на запад Старого Города в два часа ночи.

Да, умению нагнетать интерес издавна посвящали много часов в училище Студии, и Кейн усвоил урок. По крайней мере на Коллберга это действовало. Администратор пожевал губу и вытер потные ладони о подлокотники кресла.

POV Кейна показывал, что актер крадется к какой-то громадине, чуть более темной тенью высившейся на фоне посеребренного луной неба. Это здание возвышалось над ограждавшей Старый Город стеной.

— Что это? — пробормотал Коллберг. — Куда он пробирается?

Один из техников сверил сигнальное устройство Кейна с виртуальной картой города.

— Я думаю, это дом суда, администратор. Бог знает, что ему там надо…

Не успел Коллберг нахмуриться, как Кейн был уже на углу дома и скользнул в его черную тень. Пальцы на руках и ногах ловко отыскали щели между огромными известняковыми глыбами, и актер пополз по стене со скоростью восходящего по лестнице человека. Прошло чуть больше минуты, и он достиг площадки стражников, окружавшей наклонную крышу здания. Здесь Кейн остановился, спрятался в тени, отдышался и начал мысленно отсчитывать дымовые трубы. «Одна, две, три вверх, еще две, вот она!» Труба, которую рассматривал Кейн, курилась густым белым дымом, отбрасывавшим красные отблески от фонаря приближавшейся стражи.

«Этот дым может идти из-за того, что метрах в шестидесяти внизу кто-то опрокинул в огонь котел каши», — продолжал размышлять Кейн.

Шестьдесят метров? Коллберг озадаченно нахмурился. Само здание едва достигало тридцати метров.

«Ага, стража».

У охранника не было ни единого шанса. Он обошел изгиб стены, не заметив, как Кейн скользнул через стену и кошачьим шагом подошел ближе. К удивлению Коллберга, Кейн не стал резать стражнику глотку; вместо этого он молча и уверенно ударил его локтем по шее, попав под нижнюю кромку шлема. Колени у жертвы подогнулись; в это время Кейн схватил в одну руку фонарь, в другую тело и в полной тишине опустил и то, и другое наземь. Прежде чем стражник очнулся и застонал, Кейн затянул вокруг его шеи веревочный пояс, соорудив простейшую удавку. Через несколько мгновений стражник надолго отключился.

Еще двадцать секунд ушло на то, чтобы связать стражника и воткнуть ему в рот кляп. Покончив с этим, Кейн стал подниматься по покатой крыше к намеченной трубе.

«О том, что что-то происходит, знает только тот доверенный заключенный, который возится там внизу с кашей. Но даже он не знает точно, в чем дело. Ему известно только, что Тоа-Сителл пожелал допросить узника, который как раз готовит себе ужин, а потому он приказал вывернуть эту кашу в огонь. Больше ему ничего не известно, да и не надо знать.

Все остальное зависит от меня».

Добравшись до трубы, Кейн вытащил из пояса стальной прут с длинным мотком веревки, привязанным к зарубке в центре прута. Положил прут поперек трубы и бросил веревку вниз, в дымную темноту. Достал пару толстых перчаток из сыромятной кожи, надел их и полез в дымоход.

«Через пятнадцать минут придут заключенные, которые готовят завтрак. Мне нужно как раз пятнадцать минут, чтобы вывести двоих друзей из заточения. Если я промедлю, тогда все пропало — это может стоить мне жизни. Впрочем, не важно. Если я провалюсь, Пэллес умрет там, внизу».

Он в последний раз высунулся из трубы, чтобы глубоко вдохнуть, задержал дыхание и заскользил по веревке так быстро, что перчатки задымились и начали припекать ладони.

«Нужно, чтобы все удалось с первой попытки».

«Ламорак, — внезапно подумал в ужасе Коллберг. — Там внизу Ламорак — Кейн идет к Ламораку и Пэллес. Нет, он не стал бы тратить время на Ламорака… Или стал бы? Лучше не надо. Неужели я не предупредил его?»

Пальцы сами сжались в кулак, и администратор автоматически занес его над экстренным переключателем; понадобилось немалое усилие, чтобы заставить себя отвести руку. Он не мог сделать это сейчас, без разрешения; его счеты с Ламораком были чересчур деликатного свойства для экстренного вызова — это могло не понравиться Совету попечителей.

Кейн скользнул из закопченного дымохода в темную тесноту кухни имперского Донжона. Коллберг не мог оторвать глаз от пульсирующей кнопки экстренного вызова.

Он понял, что вопрос «если» больше не стоит. Остается только вопрос «когда».

3

Таланн вырвалась из мира лихорадочных сновидений, разогнала туман в голове и вернулась в реальность, где царили темнота и боль.

Она не могла вспомнить, когда ее допрашивали последний раз; не знала, сколько времени была прикована, касаясь обнаженной, в ссадинах кожей холодного известнякового пола. Железные кандалы, пригвожденные к полу, охватывали ее щиколотки; заржавелая цепь с наручниками на запястьях отходила от стены. Цепь была чересчур коротка, и Таланн не могла ни встать во весь рост, ни лечь вытянувшись. Ощущение чего-то мокрого и мягкого подсказало ей, что она снова опорожнила мочевой пузырь и кишечник, пока спала, неудобно свернувшись.

Тяжело дыша, она заставила себя сесть. На нее сразу же нахлынули волны боли от многочисленных ранений — содранная кожа там, где железные кандалы врезались в щиколотки и запястья, мокрые от собственных испражнений ссадины на ягодицах и на бедрах; небрежно зашитые раны от мечей Котов, воспалившиеся и зудящие, — и венчала все это лихорадочная дрожь, от которой кружилась голова. Таланн подозревала, что шишка над правым ухом от удара стальным эфесом, погрузившего ее в беспамятство, скрывает травму черепа.

«Великая Мать, — не то подумала, не то взмолилась она, — не дай мне умереть так».

Она была уверена, что на допросе вела себя правильно. Оставалась последовательной и верной своим убеждениям; из нее не смогли вытянуть даже имени. Палачи переместили ее из стен Донжона, задерживающих Силу, во дворец, и император лично учинил ей допрос.

Таланн все еще чувствовала его любопытную волю, открывающую двери ее разума, однако она могла противостоять ей так, как учили в школе аббатства, — концентрируя обостренное медитацией внимание на всем, что есть вокруг; она считала кусочки дерева в дверной инкрустации и пепельные волоски в бороде Ма'элКота, отыскивала мелодию в жужжании залетевшей в комнату мухи.

Поняв ее стратегию, Ма'элКот с помощью магии лишил ее всех чувств — зрения, слуха, обоняния, вкуса, осязания. Таланн плыла в бесконечном нигде, и только его вопросы бились о мозг, словно прибой о дамбу. И все же она устояла, наполнив сознание детскими стишками, отрывками песен и полузабытыми фрагментами истории Монастырей.

После этого император вернулся к более простому способу: она вновь была отправлена в Театр правды, к серебряным иглам мастера Аркадейла. Измученная этой болью, она могла бы и проговориться, сказать всю правду, но это не помогло бы ей.

Ведь правда состояла в том, что она не имела ни малейшего понятия, кто такой Саймон Клоунс, как он выглядит и каковы его планы.

У нее было смутное ощущение, что она знала все это чуть ли не несколько дней назад, однако теперь знание утекло из головы, словно вода сквозь пальцы. Она помнила только, что старалась держаться поближе к Пэллес Рид, потому что та была женщиной Кейна, потому что жизнь чародейки была связана с жизнью убийцы, потому что в глубине души Таланн знала: когда-нибудь она сможет взять Кейна за руку, поймать его взгляд, сражаться бок о бок с ним, а может быть — хотя такие мечты она позволяла себе не часто, — даже лечь с ним в постель.

Теперь же она лежала в собственных испражнениях на выщербленном полу темной камеры, с взрывающимися цветными фигурами в глазах, пытаясь поверить, что все ее мечты осуществятся в будущем.

Что у нее все еще есть будущее.

Она изо всех сил старалась убедить себя в том, что песня ее жизни не оборвется, затихая, в этой беспросветной ночи.

Таланн будет забыта. Песня не будет спета.

Таланн умрет.

Она не могла сказать, открыты у нее глаза или закрыты, но это было не важно. Она снова вызвала свое любимое воспоминание.

Десять лет назад она была еще подростком и служила пажом у аббата Дартелна на Колючем Хребте над полем великой битвы при Серено. Тогда аббат целых три дня из последних сил собирал войска Анханы и Монастырей, численностью намного уступающие противнику, яростным бойцам Кхуланской орды. Он проигрывал сражение и отчаянно пытался отступить в боевом порядке.

Таланн вновь испытала охвативший ее тогда ужас от пронесшегося над длинными рядами орды тревожного крика; посмотрев вниз, увидела огромное личное знамя Кхулана, объятое желтым чадящим пламенем.

Таланн обладала зрением орла, поэтому сумела разглядеть с расстояния в милю черную одежду и даже бородку человека, который еще мгновение держал горящий стяг, а потом швырнул его в грязь. Таланн словно загипнотизированная смотрела, как Медвежьи стражи смыкаются вокруг человека подобно челюстям дракона. По пыльной щеке девушки скатилась слеза, ей было жаль неизвестного героя, однако вскоре она снова увидела его, живого — он сражался, прорубал дорогу сквозь строй лучших бойцов Кхуланской орды, точь-в-точь боевой корабль, режущий волны.

После этого Таланн видела его только раз, месяц спустя, когда вместе с аббатом была свидетелем формального отказа Кейна от баронского титула, предложенного ему королем Тел-Алконтором. Кейн двигался осторожно, так как все еще болели медленно заживающие раны, полученные в той же битве, а левая рука была закована в лубок. Дартелн заметил восхищенный взгляд девушки и, улыбнувшись, пообещал представить ее Кейну. Сразу после церемонии он выполнил свое обещание.

Кейн пожал ей руку как боевому товарищу и серьезно выслушал ее сбивчивые, полные восторга слова. К сожалению, вокруг было много важных персон, желавших оказать Кейну честь своим знакомством, — и герой ушел, забрав с собой сердце Таланн.

С этого дня ее жизнь превратилась в подражание идеалу. Она отказалась от монастырских должностей, попросила освободить ее от послушания и отправилась на поиски приключений, постоянно совершенствуясь, чтобы снова повстречаться с Кейном на равных и быть достойной того уважения, которое он так великодушно продемонстрировал ей при первой встрече.

Она повзрослела и теперь могла полностью осознать всю наивность своей мечты, но так и не сумела избавиться от нее — мечта спасала ее в самые тяжелые минуты жизни.

Однако таких тяжелых минут у нее еще не было.

Таланн так глубоко задумалась о своем невозможном будущем, что едва отметила лязг засова. Потом раздались скребущие звуки, которые заставили насторожиться: тюремщики открывали дверь совсем не так.

Кто-то шуровал в замке отмычкой.

Затем послышался звук открываемой двери. В тусклом, далеком свете Таланн увидела фигуру мужчины, проскользнувшего в камеру. Заскрежетал кремень, посыпался рой искр и, наконец, зажегся фонарь.

Сердце ее остановилось, мир вокруг померк.

Вместо обычной черной кожи человек был одет в свободную робу заключенного, его лицо покрывал слой копоти. Но бородка и слегка повернутый сломанный нос выглядели точно так же, как она представляла их себе все эти десять лет. Таланн подумала, что это всего лишь мечта, фантазия и что она окончательно потеряла сознание.

Однако если б это была мечта, он схватил бы ее в объятия и шептал ее имя, пока кандалы падали бы на пол. Вместо этого в свете разгорающегося фонаря Кейн выглядел ошеломленным.

Он смотрел на Таланн с удивлением и неприязнью, а может, с чем-то вроде застывшего неудовольствия. Потом замотал головой и прикрыл глаза рукой, охватив лоб большим и указательным пальцами.

— Ты Таланн, — хрипло прошептал он. — Ну конечно. Иначе все было бы слишком просто.

Ее сердце пело. Эти запинающиеся слова и растерянное лицо могли означать только одну простую и радостную вещь.

— Кейн… ты помнишь меня… — произнесла Таланн.

— А? — Он вскинул голову и посмотрел на нее испытующим взглядом.

Секунду спустя он скривился и начал шарить в своей робе.

— Да, как же, — пробормотал он, — помню.

— Значит, я не сплю. Ты пришел, чтобы спасти меня. На его полускрытом лице угадывалась внутренняя борьба; впрочем, наткнувшись на то, что искал, он немного успокоился. Когда он снова заговорил с Таланн, глядя ей в глаза, его лицо было угрюмо и хладнокровно.

— Да уж, поверь, я собираюсь вытащить тебя отсюда. Он держал в руках мелкий глиняный горшочек размером с кольцо, образованное из большого и указательного пальцев. Широкая горловина горшочка была заткнута пробкой.

— Смажь этим раны и съешь немного. Станет легче, и боль исчезнет. Не трать слишком много — Ламораку, может быть, еще хуже, чем тебе.

Таланн держала горшочек, пока Кейн отпирал несложные замки кандалов и наручников. Затем она быстро выполнила приказ. Какая бы магия ни была заключена в снадобье, оно помогло почти мгновенно — краснота и зуд в зараженных ранах от меча начали исчезать, а лихорадка почти сразу же отступила.

— Я не совсем так представляла себе нашу новую встречу, — заметила Таланн, втирая последнюю каплю зелья в раны на щиколотках и запястьях. — Вообще то я не из тех, кого надо спасать каждые пять минут…

Ее слова прозвучали неестественно, а исторгнутый вслед за ними смешок — и того хуже, однако Кейн, благодарение богу, ничего не заметил. Он стянул через голову робу заключенного, под которой обнаружился его обычный кожаный костюм с ножнами, и бросил ее Таланн.

— Одевайся. У нас меньше десяти минут, чтобы вытащить Ламорака и скрыться.

На миг Таланн полностью отдалась благословенному чувству прикрытой наготы.

— Спасибо. О Кейн, я даже не могу…

— Потом. Поговорим, когда выберемся отсюда. Там уж хоть благодарственный обед устраивай. Пошли к Ламораку.

— К Ламораку… — медленно повторила Таланн. — А ты знаешь… — «что он спит с Пэллес Рил?» — закончила она про себя, однако не смогла сказать это ему в лицо, тем более здесь.

— Что?

— В какой он камере? — поспешно исправилась она. — Я никого не видела — кто-нибудь еще спасся? Пэллес ушла? Она-то жива?

— Да… думаю, жива, — ответил Кейн, скривившись так, словно у него вдруг заболел живот. — Пока. Ну, пошли.

Однако вместо того чтобы открыть дверь, Кейн разжал пальцы, и фонарь упал на пол; животный рев вырвался из его груди, руки поднялись к голове. Лицо исказилось агонией, и, секунду постояв, он сполз по стене, цепляясь за нее руками. Ногти проскребли известняк, и Кейн упал на пол.

4

Коллберг вскочил с кресла помрежа; его мясистые подбородки тряслись.

— Господи, что это?

— Не знаю, сэр, — ответил техник, — но ему больно до чертиков. Вот, взгляните!

Телеметрия мозга показывала что-то невероятное, датчик боли просто зашкалило. Невозможно было сохранить сознание при такой боли. В мыслеречи сейчас звучал только утробный стон.

— Это что, припадок? — взревел Коллберг. — Да объясните же мне, что происходит!

Один из техников поднял взгляд от пульта и покачал головой.

— Для этого, сэр, вам придется дождаться Кейна. И тут снова раздалась мыслеречь актера, от которой сердце Коллберга упало.

«Похоже, все хотят, чтобы я бросил Ламорака умирать».

5

На полном скаку Берн добрался до дома суда. Когда молоденький перепуганный стражник выставил свою пику и потребовал остановиться и представиться, Берн соскочил с седла и бросился к нему, словно голодный волк.

— Посмотри на меня. Знаешь, кто я? Охранник кивнул, широко раскрыв глаза.

— Я делаю тебе подарок, солдат. Ты получаешь повышение по службе.

— Милорд?

— Ты не видел меня. Мы никогда не встречались. Этой ночью произошло вот что: ты шагал на посту и вдруг услышал какой-то звук… приглушенный крик, стук падающего тела, не важно. Придумаешь что-нибудь. Тебе нужно только отправиться к своему командиру и заставить его послать людей проверить каждого часового. Понял?

С тем же испугом солдат кивнул еще раз.

— Один из ваших, вероятно, уже мертв. Его убийца сейчас в Донжоне.

Солдат нахмурился.

— Не понимаю. Если он в Донжоне, то как он… Берн отвесил ему подзатыльник, и солдат пошатнулся.

— Он не арестованный, идиот! Он помогает арестованному сбежать!

— Сбежать? Это невозможно.

— Все зависит от тебя, солдат. Если этого человека поймают и убьют, я стану твоим другом, понял? Понимаешь, что означает для простого солдата иметь в друзьях имперского графа?

В глазах охранника зажегся интерес, и он кивнул еще раз.

— Но если хоть одна душа узнает, что я был здесь этой ночью, я стану твоим врагом. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит.

— Я вас не знаю, милорд.

Берн потрепал его по заалевшей щеке.

— Хороший мальчик.

Стражник побежал, стуча сапогами, а Берн оседлал своего скакуна. Он хотел вернуться прежде, чем здесь последует взрыв.

6

Казалось, рокотание вот-вот разорвет череп Кейна на части.

«Прошу прощения за крик, мой милый, но стены Донжона задерживают силу, поэтому мне приходится говорить громче.

Забудь о Ламораке. Он в Театре правды. Ты не доберешься до него за условленное время. Возможно, нам хватит женщины, если ты сумеешь вывести ее.

Если план не удался, возвращайся, и мы придумаем что-нибудь получше».

Присутствие исчезло из его мозга так же молниеносно, как появилось. Кейн вспомнил, что говорил Коллберг в артистическом фойе перед отправлением. Он словно наяву услышал:

«Да, и еще, насчет Ламорака… Если он жив — например, попал в плен, — вы ни в коем случае не должны помогать ему бежать».

Кейн не мог посмотреть на Таланн, не мог заглянуть в глубокие сиреневые озера ее глаз.

Он хрипло кашлянул и произнес про себя: «Похоже, все хотят, чтобы я бросил Ламорака умирать». «Коллберг, ублюдок старый, — добавил Кейн мысленно, хотя техника Студии ни за что не позволила бы ему произнести это вслух, — если существует способ показать людям, что ты такое, то берегись!»

Вслух Кейн произнес:

— Как нам добраться отсюда до Театра правды?

Глаза Таланн распахнута и в полумраке похожи на фиалки,

— Я… я не знаю точно, — мямлит она. — Ты… с тобой все нормально?

Я прислоняюсь ноющей головой к холодному известняку и силюсь выглядеть спокойным и уверенным — должно быть, своим «припадком» я до смерти перепугал ее. Да и сам перепугался не меньше.

— Ты там была? В Театре правды? Она неуверенно кивает и отводит глаза.

— Ламорак там?

— Да, его камера была пуста, когда я туда забрался, — ловко лгу я. — Если только он не обедает с Ма'элКотом, значит, он в Театре правды.

Смуглыми руками она ерошит свалявшиеся грязные волосы.

— Не знаю, не представляю, как туда добраться. Когда меня туда водили, мне на голову надевали мешок. Я ничего не видела.

У нас остается не больше пяти минут.

Вот так вот, говорит мне мое подсознание. Ты выиграл, Ма'элКот. Ты выиграл — другой ты, — жирная личинка, человек, которого я не могу назвать по имени.

Ты выиграл. Ламорак умрет. Игра закончена.

Я не знаю, как работает заклинание. Не знаю, мог ли еще кто-нибудь слышать рев Ма'элКота, сообщившего мне, что Ламорак лежит в комнате ужасов, что он слишком далеко и слишком хорошо охраняется. Это вам не средневековая камера пыток, нет; это очень современная, чистенькая и толковая комната пыток. Ею управляет выходец из Липке, чье имя давно стало синонимом бессмысленной жестокости.

И все же что-то мокрое и липкое шевелится у меня в груди, убеждая, что бросить Ламорака очень легко. Легко и просто.

Он спал с моей женой.

Оставь его умирать. Его все равно не спасти. Мои руки чисты.

Даже Пэллес не сможет обвинить меня.

Я вскакиваю на ноги и чуть пошатываюсь — голова у меня все еще гудит от рева Ма'элКота.

— Как ты себя чувствуешь? Можешь бежать? Можешь лазать? Чтобы выбраться, нужно подняться по стопятидесятифутовой веревке. Сумеешь?

— Кейн, — с чувством говорит она, — чтобы выбраться отсюда, я смогу все что угодно.

— Оставайся на два шага позади меня, справа. Не отставай. Ты ведь из Монастырей? Умеешь ходить монашьим шагом?

Она кивает. На грязном лице глаза светятся так, словно ей пообещали королевскую награду. На этот раз отвернуться приходится мне.

— Ну, пошли.

Я закрываю за нами дверь, опускаю засов, и мы бежим.

Монаший шаг — это одна из разновидностей медитации, а также способ быстро двигаться по незнакомой почве. Мы наклоняемся вперед, держим спины прямыми и ступаем сразу на всю ступню, при каждом шаге поднимая колени чуть ли не до подбородка. Руки болтаются по сторонам, помогая удержать равновесие, а три пальца каждой руки сплетены в хитрую фигуру. Я вижу пол на три шага вперед в свете, проникающем сквозь щель моего фонаря. Я дышу медленно и ровно — три шага, вдох, три шага, выдох, — чувствуя, как меня подхватывает и несет вселенское дыхание. Хороший ходок может бежать с марафонской скоростью через лес, не уставая, не спотыкаясь о скрытые корни, не производя лишнего шума. В аббатской школе мы каждый день перед тренировками пробегали три мили по лесу монашьим шагом. Впадины и выступы неровно выдолбленного известняка не могут помешать нам даже в темноте.

Таланн легко поспевает за мной.

— Куда мы идем?

— Заткнись.

Я считаю боковые проходы, которые мы минуем, нараспев, словно молитву повторяя про себя наш маршрут. «Прямо, прямо, направо, прямо, налево, прямо, прямо, направо». После того как мы проходим поворот или перекресток, я перестаю повторять эти слова. Ни один из здешних коридоров не может называться прямым, а некоторые из них изгибаются гораздо круче, нежели нам кажется. Я полностью концентрируюсь на задаче: если я пропущу хоть один проход — нам каюк. И вообще, время тоже поджимает.

Когда от моей «молитвы» остается только «прямо, направо», я торможу и вытягиваю руку, останавливая бегущую позади Таланн.

— За углом, — тихо говорю я, — есть дверь без засова. Там в дымоходе висит веревка, она как раз до крыши дома суда. Придется поспешить. Если повара заново разожгут огонь, мы задохнемся. Ясно?.

Она хмурится и кивает.

— Но… где же Театр правды? Как же Ламорак?

Я угрюмо качаю головой.

— Мы не сможем помочь ему. У нас нет времени. Если бы он был в своей камере…

Похоже, она сжимается, замыкаясь в себе, и отводит глаза.

— Значит, придется его бросить, — с вымученной сдержанностью говорит она. — Неужели ничего нельзя сделать?

Она хочет, чтобы я возразил ей; она поворачивается ко мне и смотрит с таким обожанием и надеждой, что мне хочется выпороть ее.

— Это правда… — Внезапно мне в голову приходит ужасная мысль. — Вы, ну, ты и Пэллес… у вас есть место встречи? Ну, где вы могли бы встретиться, если бы пришлось разделиться?

Она бросает на меня косой взгляд.

— Да, конечно. Почему ты спрашиваешь? Разве тебя послала не Пэллес?

— Нет, это долгая история.

Я вздыхаю свободнее — ирония оказалась бы слишком жестокой, если б я оставил Ламорака здесь, внизу, а потом обнаружил, что он единственный знал, где найти Пэллес.

Где-то в глубине души я все же чувствую угрызения совести, Это не потому, что я знаком с Ламораком, что он мне даже нравится… скорее это нечто вроде разочарования.

Теперь я понимаю — я надеялся на то, что Ламорак окажется единственным, кому известно место встречи.

Я искал повод спасти его.

Мы не должны были даже говорить об этом. Мне следовало отвести Таланн в кухню, помочь ей вылезть в трубу и беспокоиться об этом дерьме, только оказавшись вне опасности.

Ма'элКот приказал мне не возиться с Ламораком; другой жирный слизняк отдал такой же приказ.

Все хотят, чтобы я бросил Ламорака умирать.

Один умный человек как-то сказал мне: «Они думают, что купили тебя. Думают, что теперь ты будешь делать все, что скажут».

А ведь есть и другой выход…

Я ставлю фонарь на пол и в темноте беру Таланн за руки. Ее лицо как будто светится — в сотне шагов у меня за спиной горят факелы и слышен постоянный гул из Ямы. Дыхание застревает у Таланн в горле, а глаза сияют.

— Поднимешься по веревке, — приказываю я. — Найдешь Пэллес Рил и скажешь ей так: «Кейн передает, что ты четыре дня вне связи». Она знает, что делать.

Таланн щурит глаза, ее голос обретает твердость.

— Сам скажешь.

— Надеюсь, у меня будет такая возможность. Она делает шаг назад и высвобождает свои руки из моих простым рывком и ударом ладоней по запястьям. Она оказывается в защитной стойке и тычет мне в лицо пальцем.

— Даже и не думай отправиться туда без меня.

— Таланн…

— Нет. Ламорак — мой компаньон и мой друг. Если ты скажешь, что у нас нет шансов спасти его, — я поднимусь по веревке вслед за тобой. Если ты попытаешься, я буду рядом.

Долгое мгновение я смотрю на нее и наслаждаюсь одной только мыслью, что могу стереть с ее лица это дурацкое выражение твердости. Да чтоб тебе! Но в ее глазах горит такая непреклонная, яростная уверенность, а на руках видны такие сильные мышцы, что я понимаю: мне не дано сделать это. И потом, не могу же я силой заставить ее подняться по веревке.

Кроме того, мне может понадобиться помощь.

На моем лице она легко читает решение.

— Как мы доберемся до Театра правды?

— Это несложно. Поймаем стражника и будем пытать до тех пор, пока не укажет дорогу. Пошли.

8

— Итак, пока сознание не вернулось, мы проводим последнюю проверку оборудования. Любой пролом в решетке или дыра в вашей одежде может иметь ужасающие последствия, в частности — как в данном случае — если нам неизвестны особые способности допрашиваемого.

Прошло несколько тысячелетий, прежде чем сознание вернулось к нему. Безотчетное неудобство оказалось жаждой — сухостью во рту, привкусом песка на зубах.

— Различные маги, подвергающиеся допросу, применяют собственные оригинальные методы. Многие из них могут частично или полностью блокировать болевые ощущения тела; таким образом, мы вынуждены работать с ними на эмоциональном уровне или, если вам больше нравится, на психическом. Рушалл, ты меня слушаешь? Обратите внимание на то, что магов необычайно сложно допрашивать. Далее: отвращение и ужас — весьма сильные инструменты, однако сами по себе они приносят очень мало пользы. Вероятно, наиболее весомым орудием в процессе прогрессирующей деградации является собственное воображение допрашиваемого. Его следует стимулировать при малейшей возможности.

Никак нельзя пошевелиться — веревки впиваются в запястья, щиколотки и шею, еще несколько витков чувствуются на коленях и бедрах.

«Моя шея, — появляется мысль. — Это все я чувствую». Легкое движение в поисках более удобной позы вызвало взрыв боли в левом бедре, а инстинктивно поставленный в мыслезрении блок против боли окончательно вернул ему сознание.

Когда глаза снова увидели свет, Ламорак вспомнил, кто он такой.

Мгновением позже он понял, где находится. Сердце начало биться словно барабан, сотрясая все тело, и выбросило его из мыслезрения в море невыносимой боли.

— Следите за его глазами. Видите, они снова приходят в фокус. Это означает, что теперь мы можем сделать первый надрез.

Над Ламораком стоял костлявый человек, спокойно читавший лекцию на Западном наречии с липканским акцентом. Человек был облачен в своеобразный костюм: неуклюжий мешковатый комбинезон, похожий на одеяние пасечника, в которое вплетена серебряная проволока. Его голову покрывал огромный колпак, а черты лица смутно виднелись сквозь маску из серебряного плетения.

В затянутой в перчатку руке сверкал небольшой скальпель,

Сооружение, к которому был привязан Ламорак, представляло собой нечто вроде стола или высокой кровати, покрытой материей и так замысловато устроенной, что спина Ламорака удерживалась в полусидячем положении. Отсюда он прекрасно видел нож, аккуратно разрезавший ткань его брюк на раненом правом бедре.

— Эй, — хрипло произнес Ламорак, — не возитесь без всякого повода. Я не герой, так что просто спросите, что вам надо.

Челюсть с трудом шевелилась, рот все еще болел от удара о стену камеры и от побоев стражников, которые привели его сюда.

Человек в одежде пчеловода не повел и ухом. Он крест-накрест разрезал одежду на колене Ламорака и повел надрез выше, к паху. Ламорак невольно вздрогнул.

— Мастер Аркадейл, — послышался еще один голос. — А почему бы не вставить ему кляп?

— Хороший вопрос, — сухо ответил человек со скальпелем. — Допрашиваемый должен иметь возможность говорить, даже кричать, невзирая на то что ни один из его ответов не будет оказывать влияния на ход допроса. Это необходимо, чтобы уравновесить его беспомощность. Малейшая надежда на то, что сказанное может облегчить его участь, не даст осужденному впасть в отчаяние и заставит его голову усиленно работать. Это жизненно необходимо, в частности для того, чтобы нейтрализовать шок на более поздних стадиях допроса. Таким образом, вы заставляете допрашиваемого принимать активное участие в процессе; он надеется стать вашим помощником. Поняли? Прекрасно. Изредка вы даже можете задать ему пару вопросов. К примеру… — увенчанная колпаком голова склонилась над Ламораком, — не хотите ли пить? Дать водички?

— Вот тебе водичка, — прокаркал Ламорак и попытался плюнуть в палача, однако во рту было сухо, как в пустыне. Изобразив слабую усмешку, он добавил: — А пивка не найдется?

— Прекрасно, просто превосходно. — Мастер Аркадейл снова повернулся к своим слушателям. — Видите? Это все, что требуется.

Ряд треножников, удерживающих лампы с керамическими отражателями, окружал небольшое возвышение, на котором стоял стол. Лампы бросали на него яркий желтый свет, а остальная часть комнаты тонула в сумраке. Там едва можно было заметить нескольких человек, сидевших на расставленных на каменном полу скамьях. Все они сосредоточенно слушали Аркадейла. Позади них угадывались бесконечные ряды скамеек, поднимавшихся к неразличимому в темноте потолку.

«Лекционная аудитория», — подумалось Ламораку. Комната очень напоминала классы училища Студии. А здесь — гибрид аудитории и анатомического театра.

Ламорак прислушался к себе и был приятно удивлен, не заметив даже намека на панику. Он решил, что пока неплохо держится, — однако, возможно, какая-то часть его уверенности вызвана к жизни надеждой на то, что все происходящее ему только чудится, что на самом деле он вовсе не привязан к столу в Донжоне Анханы и что его не станут использовать как наглядное пособие для начинающих заплечных дел мастеров. Нереальность происходящего, на которое он смотрел как бы со стороны, казалась ему лентой о чужом Приключении.

Ламорак старательно пытался отыскать хотя бы каплю веры в то, что он умрет здесь, и снова обрадовался, когда ничего не нашел. Он ни на миг не забывал о записывающем устройстве у себя в черепе и ужасно боялся показаться трусом — именно эта боязнь и заставляла его рисковать все отчаяннее на протяжении актерской карьеры. Именно из-за нее он совершал самые головокружительные трюки; если бы Студия вложила в него столько же денег, сколько, например, в Кейна…

— Помните, — продолжал тем временем Аркадейл, — ключом ко всему является прогрессивная деградация, поэтому мы начнем с самого малого разреза.

Нож опустился на бедро Ламорака, как раз над коленом.

— Будь добр, Ламорак, не двигайся. Любое шевеление в поражаемой области сделает разрез неаккуратным и более чувствительным. Хорошо? Вот и ладно.

— Ты совсем этого не хочешь, — убежденно произнес Ламорак и перешел в состояние мысленного зрения.

Он хотел подкрепить свои слова воздействием на психику мучителя, заставив его отказаться от своих планов. Он не увидел позвякивающих цветных линий, с которыми всегда ассоциировал Силу, однако и не ожидал этого: три дня тщетных попыток, предпринимаемых в камере, лишили его последней надежды. Донжон был непроницаем даже для магов именно потому, что содержавшиеся в известняке минералы препятствовали проникновению Силы. Те же ее частицы, что все-таки проходили сквозь барьер, бывали поглощены бесконечными фантазиями и молитвами о свободе, которые возносили сотни узников. Здесь невозможно было творить достаточно сильную магию, чтобы воздействовать на мозг мучителя, тем более что от всей фигуры Аркадейла исходило не больше Силы, чем от мраморной статуи.

И все же Ламорак попробовал генерировать Силу для «толчка» с помощью своей Оболочки. Он представил себе толстую лапу, похожую на лапу насекомого, которая якобы вылепилась из его Оболочки и ухватилась за маску, укрывавшую лицо Аркадейла. Ламорак пытался протолкнуть ее сквозь серебряную сеть в самый его мозг, однако мешал какой-то щит, алая стена за сетью поверх костюма Аркадейла.

Ламорак добавил Оболочке Силы, надеясь преодолеть защиту одним неожиданным ударом. Под этим ударом алая стена стала ярче, в то время как его собственная Оболочка выцвела и приобрела цвет опавших листьев — вначале стала желтой, потом посерела и, наконец, рассеялась, словно разорванная ветром паутина.

Изогнутый конец скальпеля погрузился в его плоть не слишком глубоко, сделав полукруглый надрез вокруг колена. Из стоявшей рядом корзинки Аркадейл достал тканевый тампон и стер выступившую кровь.

— Похоже, это не причиняет особой боли, — заметил один из наблюдателей.

— Верно, — согласился Аркадейл. — Скальпель должен быть чрезвычайно острым; если нет возможности приобрести сталь соответствующего качества, лучше всего использовать обсидиан. Это замедляет, а иногда и препятствует возникновению шока. «У меня в голове до сих пор туман от побоев, — сказал себе Ламорак, когда Аркадейл поднес нож к верхней части обнаженного бедра. — Но я должен пытаться. Голова пройдет».

Он снова начал накапливать Силу, однако скользнувшая в его плоть холодная сталь нарушила концентрацию внимания. Аркадейл сделал второй разрез, параллельный первому. Как и предупреждал палач, было не слишком больно, но по коже поползли мурашки, и Ламорак отвлекся, чтобы вызвать в мыслезрении серый туман, заслонивший все ощущения. полупрозрачную стену, за которой он мог бы подготовить свою атаку.

Третий надрез Аркадейла прошел вертикально, соединив центральные точки двух сделанных ранее. Мучитель бросил скальпель на поднос и взял в руки сильно изогнутый большой нож и нечто похожее на кухонные щипцы.

— Вот теперь пора начинать задавать вопросы, — наставлял он учеников.

У Ламорака свело желудок. Состояние мыслезрения исчезло.

«Это нож для свежевания. Он хочет содрать с меня кожу».

Щипцами Аркадейл приподнял край кожи там, где сходились разрезы, и начал широко и плавно взмахивать ножом. Кожа легко отходила, обнажая подрагивающие красные мускулы и маслянистые пузырьки подкожного жира.

Ламорак подавил панику и замедлил биение сердца. Он смутно вспомнил что-то, связанное с Шенной и Конносом, вспомнил серебряные сети, которые его семья носила на голове. Следовало бы уделить этому побольше внимания и слушать Конноса вместо того, чтобы позировать в солнечном свете, но. теперь было уже поздно.

Он бросил взгляд на учеников Аркадейла, однако понимал, что это бесполезно: даже если б он смог заставить одного-двоих броситься на учителя, остальные без труда задержали бы их.

«Надо было получше заниматься магией», — с горьким сожалением подумал Ламорак.

Вскоре после своего первого перехода в Поднебесье он стал пренебрегать магией, отдавая предпочтение фехтованию. Он считал, что Приключения мечников гораздо реалистичней и занимательнее, к тому же пользуются гораздо большим спросом на долгосрочном рынке записей. Итак, в его активе остались только обрывки воспоминаний о простеньких трюках да груда мускулов, от которых нет никакого проку.

«Интересно, сколько времени я еще смогу держать хорошую мину, сохранять героическое выражение лица?» А впрочем, какая разница? Если он умрет здесь, то запись и передатчик в его мозгу будут утеряны. Единственными, кто будет знать, что он умер достойно или, напротив, трусливо визжа и воя, останутся присутствующие здесь — а уж они-то ничуть не волновали Ламорака.

Актер предпринял еще одну попытку войти в мыслезрение и атаковать Аркадейла, однако легкое скольжение ножа по его плоти не давало ему сосредоточиться. И потом, он знал, что это безнадежно — мучитель обладает источником Силы без брони, позволяющим противостоять атакам. Значит, повлиять на Аркадейла будет практически невозможно.

Ламорак обнаружил, что не может ни вздохнуть, ни сглотнуть от перехватившего горло ужаса. Он не мог даже удерживать блок, заглушающий боль в ногах.

Аркадейл отвернул оба куска кожи и обратился к аудитории:

— Сейчас у вас есть выбор. При нехватке времени вы можете постепенно срезать мускул, конечно, осторожно обходя большие артерии и вены. Здесь необходимо умение, поэтому я рекомендую вам найти несколько незначительных экземпляров для тренировки. Ошибка может привести к тому, что допрашиваемый очень быстро истечет кровью. Дальнейшее же свежевание будет выглядеть неизящно, однако может дать мощный психологический эффект. Если у вас есть время на более интересное решение, стоит применить несложную технику, которая в конце концов окажется высокоэффективной.

Он поднял кусок сложенного пергамента и продемонстрировал его ученикам.

— Соберите яйца любого небольшого роящегося насекомого — лучше всего подойдут некоторые разновидности пчел и пауков, хотя сгодятся и мухи или, на худой конец, тараканы.

— О господи! — негромко выдохнул Ламорак. Его скрутила конвульсивная рвота, а ногу снова пронизало болью.

— Просто нанесите эти яйца на мускул и зашейте над ними кожу, — ораторствовал тем временем Аркадейл, следуя собственным инструкциям на практике. — Через несколько дней, когда яйца начнут проклевываться, допрашиваемый будет слезно умолять, чтобы ему разрешили поведать все, что вам нужно.

Палач быстро зашил кожу грубой черной нитью, а потом вытер руки.

— Теперь, — бойко продолжал он, снова беря в руки скальпель, — давайте перейдем к схожим приемам, ориентированным на кишечную полость.

9

Я облизываю костяшки пальцев, разбитые о подбородок стражника, и чувствую на языке медный привкус крови. Одновременно я слежу из-за угла за двумя вооруженными арбалетами охранниками, сторожащими дверь ниже по коридору. Интересно, как я ухитрился ввязаться в эту дурь?

Эти ребята торчат там уже давно; они даже перестали болтать. Вот один из них сползает по стене и устраивает задницу на полу. В коридоре горит один-единственный фонарь, свисающий с крюка над решеткой.

— В чем дело? — шепчет у меня за плечом Таланн. Не оглядываясь, я поднимаю два пальца,

— Мы можем взять их, — говорит она мне. Это правда. Проблема только в шуме. К тому же будет нелегко оказаться на расстоянии вытянутой руки от стражников, не проглотив при этом пару фунтов стали.

«L'audace, toujours l'audace»[1] — кажется, так говорил Наполеон. А, не важно — сейчас это сказано обо мне.

— Жди здесь.

Я беру из ее руки окованную железом дубинку, тяжелую, как булава. Мы отняли ее у стражника, которого бросили связанным в пустой камере. Его кольчугу мы не взяли — она все равно не подошла никому из нас.

— Может, твои метательные ножи? Я качаю головой,

— Слишком далеко, а они в кольчугах. Придется метить в горло, а с такого расстояния я могу промахнуться или сделать недостаточно сильный бросок.

— Я могу сделать много чего интересного, — предлагает Таланн.

— Можешь, можешь, только подожди.

— Кейн, — говорит она, кладя мне на плечо теплую руку, — дай мне два ножа. Пожалуйста. Даже если это не сработает, если у нас ничего не получится, не оставляй меня безоружной. Я не смогу, ни за что не смогу вернуться в камеру…

Я так отчетливо представляю себе ее обнаженное тело, прикованное к полу и валяющееся в собственном дерьме, что меня пробирает дрожь. Я все еще чую этот запах. Я вытаскиваю из ножен на бедрах пару ножей и молча протягиваю ей. Она берет их обеими руками, словно чашу для причастия. Каждый ее жест исполнен благоговения; мои ножи означают для нее нечто важное, однако у меня нет времени понять, что именно.

— А теперь не двигайся. Прошу, не обижайся, но твой вид может все испортить.

— Я не дура, — отвечает она.

Великий Тишалл, пусть это будет так на самом деле! Я выхожу в коридор и ровным шагом направляюсь к стражникам. Когда их головы поворачиваются на звук моих шагов по известняку, я произношу властным голосом:

— С каких это пор стражники на посту сидят на своих толстых задницах?

Один из них встает, второй отклеивает спину от стены. Оба превращаются в слух и буквально едят меня глазами, однако тусклый свет не позволяет разглядеть меня как следует.

— И нечего таращиться на меня, недоумки хреновы, — вкрадчиво добавляю я.

Теперь мне видна дверь между ними: она закрыта, и на ней нет даже глазка. Хорошо. Ни на одном из стражников нет шлема — человеку в броне бывает жарко даже в холодном Донжоне. Шлемы лежат у их ног. Мне нужно только подойти поближе и размахнуться дубинкой. Один быстрый горизонтальный взмах по голове первого… потом развернуться и ударить второго прежде, чем он успеет что-либо понять…

Один из них снимает с плеча арбалет и натягивает его.

У меня перехватывает горло, однако я продолжаю идти вперед.

— И что ты делаешь?

Стражник кладет в желобок стрелу.

— Третий общий приказ, сэр, — извиняющимся тоном говорит он. — Вы не на посту.

Я продолжаю шагать. Арбалет поднимается. Второй стражник неуверенно возится со своим оружием. Ну, давай же; дерзость, только дерзость!

— А ты что, заснул? — рычу я. — Почему у тебя не натянут арбалет? Где стрелы?

— Прошу прощения, сэр, — бормочет он, покрываясь мурашками.

Мне нужно всего десять шагов.

— Я прибыл для проверки.

Это почти срабатывает — стражник-недотепа совсем опускает арбалет, но зато его напарник поворачивается и направляет на меня свое оружие плавным движением, свидетельствующим о долгой практике.

— Вы не в форме, сэр. Откуда мне знать, что вы не сбежавший заключенный? Еще пять шагов.

— Я что сказал насчет таращиться?

Теперь арбалет поднимает и второй стражник.

— Да, — хрюкает он, — откуда нам знать? Вот дьявол! Какая будет глупая смерть! Они ожидают, что я начну браниться или отступлю; пройти дальше мне не дадут.

— Назад, или я стреляю! — говорит стражник.

Но тут я подхожу к нему и отвожу арбалет вниз и в сторону ладонью левой руки. Оружие срабатывает — стрела с громким «спанг» ударяется в пол. Я быстро отступаю влево, чтобы защищенное броней тело оказалось между мною и арбалетом недотепы, и в то же время обрушиваю ему на голову дубинку. Делаю поворот на левой ноге и пинаю его согнувшееся тело к недотепе, однако тот отпрыгивает, не выпуская арбалет. Я знаю с точностью до тошноты, что ему хватит одного удара сердца, дабы прокричать тревогу, а еще через один удар стрела со стальным наконечником сорвется с его арбалета и ударит в меня. На таком расстоянии она пробьет меня насквозь, а добраться до противника раньше я не успею.

Я швыряю в него дубинку в надежде испортить ему выстрел, однако тот пригибается, и она пролетает мимо. Я взвиваюсь в прыжке с боковым ударом, предполагая позже вытащить стрелу из мякоти ноги и молясь, чтоб она не попала мне в пах, но не успеваю толком подпрыгнуть, как что-то шелестит в воздухе мимо моей головы, задевает волосы, а между ключицами стражника торчит рукоять ножа.

Его глаза широко открыты, брови сдвинуты; он роняет арбалет, и мой удар едва не сносит ему голову еще до того, как оружие достигает земли. Из арбалета выпадает стрела, и он делает холостой выстрел с хлопающим звуком. Затылок стражника тяжело падает на пол.

На мгновение я замираю, пораженный тем, что еще жив.

Я достаю свой нож из горла стражника и вытираю его о штаны, Таланн легко бежит ко мне. Края раны пузырятся и слегка подрагивают в такт свистящему дыханию раненого. Возле обнаженного хряща появляются фонтанчики крови. Немного крови брызгает мне на лицо, щекочет щеку и исчезает в бороде. Я переворачиваю тело, чтобы его кровь стекала на пол — возможно, он еще не задохнется.

Когда Таланн подбегает ко мне, я молча возвращаю ей нож. Она метает намного лучше, чем когда-либо буду метать я.

— Я же говорила, что могу сделать много чего интересного, — улыбается она,

— Никогда не видел ничего подобного, — честно говорю я ей, умалчивая о том, что нож едва не отрезал мне ухо. — Бросок был замечательный. Ты спасла мне жизнь.

— Давай не будем считать это чем-то особенным, а?

Я дружески сжимаю ее руку и смотрю в светящиеся глаза.

— Ладно, давай не будем.

Она кашляет и отворачивается, потом слегка краснеет и смотрит на тела стражников.

— Перерезать им горло? Я качаю головой.

— Думаю, они не придут в себя раньше, чем мы смоемся. Если же у них разбиты головы, они вообще могут не прийти в себя, так что ладно уж — дадим им шанс. Они ведь не какие-нибудь сволочи, у них просто такая работа.

Она искоса бросает на меня задумчивый взгляд.

— А ты не совсем такой, как я представляла.

— Ты не первая, кто говорит мне это. Ты можешь стрелять так же хорошо, как метать нож? Она пожимает плечами.

— Наверное.

— Тогда бери оружие и пошли.

Пока она подбирает арбалеты, взводит их и заряжает, я не могу помочь ей, зато получаю возможность оценить весьма примечательные изгибы ее тела под робой заключенного. Я вспоминаю, как Таланн выглядела в глазах Пэллес, однако Пэллес не смогла сделать ее настолько манящей, какой она кажется сейчас, — существует, знаете ли, немного вещей, столь же притягательных, как чистое обожание.

Я отворачиваюсь и снимаю с крюка лампу.

— Готова?

— Я всегда готова.

Она держит в каждой руке по арбалету, а ее улыбка очень похожа на мою.

— Тебе нравится, правда?

— Поверишь, если я скажу, что это воплощение моей многолетней мечты?

Надеюсь, это риторический вопрос. Я молча задуваю лампу, и коридор темнеет. Ставлю лампу на пол, чуть-чуть приоткрываю дверь и заглядываю в чашеобразный Театр правды.

На самом дне этой чаши возвышается платформа, на которой лежит привязанный к столу Ламорак. Вокруг горит нечто вроде прожекторов. Высокий мужчина в какой-то странной хламиде и маске ножом режет пах Ламорака. На правом бедре актера красуется еще одна рана, уродливый I-образный разрез, зашитый грубой черной нитью. Левое бедро вздуто, словно там чудовищных размеров опухоль.

Десять человек сидят на скамьях внизу, спиной ко мне, и ловят каждое слово мужчины в маске — должно быть, это и есть Аркадейл.

Он говорит:

— Теперь, обнажив брюшную стенку, мы вновь стоим перед выбором. Здесь можно и даже нужно использовать яйца насекомых, в том случае если у вас нет постоянной хирургической практики. Открыть здесь брюшную стенку очень трудно — легкий надрез в кишке позволит желудочному соку проникнуть в брюшную полость. Смерть такого рода крайне болезненна, однако она может наступить слишком быстро и помешать эффективному допросу. Таким образом, мы снова оказываемся в опасной близости от нашего главного врага — шока. С другой стороны, если вы чувствуете себя достаточно уверенно, чтобы вскрыть брюшную стенку, следует помнить о существовании различных ос, личинки которых особенно хороши для применения в этом месте. Детальное описание сбора. этих личинок содержится у вас в записях. Просмотрите их, пока я открываю мускул,

Я сжимаю зубы, стараясь сдержать подступающую рвоту.

— Это класс. Это урок мучительства.

— Ламорак там? — шепчет за моим плечом Таланн. — Как он выглядит?

— Плохо. Левое бедро у него совсем паршивое. Здесь есть другой выход?

— Я не видела. По-моему, нет,

— Ладно. Тогда я вхожу. Ты втащишь тела стражников внутрь и будешь удерживать дверь. Кто бы ни появился в коридоре — стреляй.

— С удовольствием. А ты что будешь делать?

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю.

— Я буду импровизировать.

Я проскальзываю в дверь и неторопливо иду по широкому пролету ступеней, вырезанных в известняке. Заложив большие пальцы за пояс, я прохожу изогнутые ряды скамеек с таким видом, словно у меня впереди вечность. Ученики Аркадейла там, внизу, одеты только в ткань, без брони или даже кожаных доспехов. Благодарение Тишаллу, у них нет оружия. Должно быть, Ламорак краем глаза замечает мое движение — он со стоном отрывает взгляд от гипнотизирующего мерцания скальпеля и встречается с моими глазами. В его взгляде заметно спокойное удивление.

Аркадейл поворачивается и смотрит туда же. За блеском серебряной сетки я не могу рассмотреть его лицо.

— Чем могу служить? — вежливо спрашивает он.

— Можешь, — дружелюбно отвечаю я (услышав мой голос, студенты подпрыгивают от неожиданности). — Удели минутку, ладно?

Я прохожу последние две ступеньки, миную учеников, которые покорно сидят и ожидают, пока их учитель объяснит причину задержки.

Удобнее всего было бы подойти прямо к Ламораку, однако Аркадейл достаточно умен и осторожен, а Ламорак портит мне всю игру — по его щеке стекает слеза, и он хрипло бормочет:

— Кейн… господи боже мой, Кейн… Идиот. Уж лучше бы он сдох!

Аркадейл прижимает острие скальпеля к подрагивающей коже над сонной артерией Ламорака.

— А-а, Кейн? Какая честь. Думаю, ты здесь из-за вот этого вот?

Я останавливаюсь и вытягиваю пустые руки.

— Поторгуемся, Аркадейл. Я слышал, ты человек разумный. Давай так: твоя жизнь в обмен на его.

— Не пойдет. — Взмахом затянутой в перчатку руки он подзывает учеников. — Взять его!

Позади меня шуршит ткань. Я оборачиваюсь к ученикам, стоящим за моей спиной. Они переминаются с ноги на ногу и смотрят в пол, на стены, друг на друга — только не на меня. По их опущенным глазам мне сразу становится ясно, что они меня знают.

У нескольких явно не хватает мозгов, и они заставляют себя сделать несколько шагов на нетвердых ногах, не торопясь, так, чтобы не оказаться первым, кто бросится на меня.

— Отвагу я уважаю, — говорю я им, улыбаясь сквозь покрывающую мое лицо кровь стражника, — но тут вам не проверка на выживание.

— Ну, давайте же, — поспешно говорит один из учеников, тем не менее оставаясь на месте. — Он не сможет справиться со всеми сразу.

Разумеется, он прав. Еще несколько человек неуверенно встают.

Я показываю им столько зубов, сколько помещается в моей широкой волчьей ухмылке, таящей в себе одновременно и вызов, и подначку.

— Те ребята снаружи думали то же самое, — напоминаю я им. — Они были в кольчугах, с арбалетами и дубинками. Они были профессиональными солдатами. Я даю им время обдумать сей факт. Ученики смотрят на меня, как олень на охотника. Я развожу руки, словно собираясь обнять их всех.

— Где ваши доспехи, ребята? Нет ответа.

— Садитесь.

Они валятся обратно на скамьи словно оглушенные. Я опять поворачиваюсь к Аркадейлу, скрещиваю на груди руки и жду.

— Что ж, ладно. — Аркадейл говорит спокойно, однако в его голосе чувствуется скрытое напряжение. Он стоит на дальнем конце стола. Из-под острия скальпеля на горле Ламорака стекает струйка крови. — Я не думаю, что тебя можно заставить сдаться, однако если ты немедленно не исчезнешь, спасать будешь труп.

— Кейн, — хрипло говорит Ламорак, глядя побелевшими глазами, — заставь его убить меня. Бога ради, пусть он меня прикончит!

— Успокойся, детка. Здесь убиваю только я.

— Я не блефую, Кейн, — предупреждает Аркадейл. Я пожимаю плечами.

— Перережь ему горло — и ничто не помешает мне оторвать тебе голову.

— Тогда мы в тупике. А время работает на меня.

— Между прочим, у меня тоже есть помощники. Таланн, в плечо!

Почти мгновенно раздается шлепок; вероятно, моя умная помощница прицелилась заранее. Ученики вскакивают и издают крик, когда в плечо Аркадейла ударяется арбалетная стрела. Она попадает в сустав и бьет не слабее молота. Скальпель красиво звенит, падая на камень. Аркадейл корчится на полу, сжимая стальное оперение стрелы и тонко воя.

— Я уже почти привык к тому, что ты рядом, — говорю я в окружающую меня тень.

— Похоже на то, — мягко отзывается Таланн, а потом кричит: — Шевельнешься — получишь следующую стрелу в голову,

Аркадейл сдается и затихает. Я подхожу к столу и начинаю развязывать ремни. Едва я успеваю освободить руку Ламорака, как он хватает меня за кисть с отчаянной силой, а его глаза затуманиваются слезами.

— Кейн, я не могу поверить… — шепчет он. — Тебя послали за мной? Там узнали, куда я попал, и послали тебя спасти меня?

Он не может толком сказать, кто узнал, не может произнести имя; я тоже не могу сделать этого, но отвечаю жестоко и правдиво:

— Нет.

— Нет? Как «нет»?

— Мне приказали бросить тебя на смерть. Я здесь только потому, что мне нужно, чтобы ты вывел меня на Пэллес Рид. Подумай об этом в следующий раз, когда наденешь броню и взмахнешь мечом. Кстати о мече — он попал к Берну, ты в курсе?

Похоже, он не слышит меня. Он все еще потрясен тем, что наш неназываемый хозяин так мало озабочен его судьбой, что пожелал бросить его на мученическую смерть.

— Господи, господи, мне необходимо выбраться отсюда… Я развязываю последний узел.

— Ну так пошли.

Он слепо смотрит на меня.

— Нога… я не могу идти. У меня сломана нога.

— Сломана? — тупо повторяю я.

Ламорак — здоровила, каких мало, а я человек некрупный. Он потяжелее меня килограммов на двадцать пять, а Таланн еще меньше меня.

О боги, будьте вы прокляты, как я вытащу его отсюда?

10

Коллберг вцепился зубами в костяшки пальцев. Он не мог поверить в глупость Кейна — рисковать своей драгоценной прибыльной жизнью ради Ламорака! Да еще сказать вслух то, что должно было оставаться известным лишь немногим!

Администратор уже начал склоняться к тому, что Совет попечителей был прав насчет Кейна: этот человек действительно опасен. Он вел себя очень странно, рисковал без нужды, делал несуразные вещи, не желал совершать то, к чему имел талант: убивать людей — а теперь еще и высказал вслух конфиденциальную информацию!

Кулак Коллберга приблизился к кнопке вызова. Он боялся только одного: полмиллиона человек в виртуальных кабинах вынесут из этого Приключения знание того, что жизнь актера стоит немного.

«Ладно, — решил Коллберг, — поиграем еще». Ламорак искалечен, а Кейн чересчур умен, чтобы отдавать свою жизнь за другого. Ламорак наверняка умрет, а смерть актера произведет всплеск на рынке записей.

Что касается отзывов Кейна о самом администраторе, Коллберг воспринял их со спартанским спокойствием — он считал себя более чем профессионалом, чтобы обижаться на прозвища вроде «жирной серой личинки». Вероятно, тут сыграл свою роль амфетамин; впрочем, Коллберг не слишком разбирался в его действии. Последнее оскорбление он спокойно и почти любовно присовокупил к растущему списку оскорблений в свой адрес. Когда-нибудь, возможно, даже очень скоро, он поквитается с Кейном.

11

Угрюмый, переполненный злостью, Хабрак смотрел на спутанную, черную от копоти веревку, не так давно привязанную к зазубренному куску металла. Стражник, который принес эту вещь и положил на стол, стоял смирно и рассказывал, как нашел своего товарища связанным и с кляпом во рту на крыше возле площадки для стражников.

— Когда я ушел, его освобождали от пут. Я подумал, он вряд ли что-нибудь знает, и потому гораздо важнее доставить вам вот это немедленно.

— Все правильно, копейщик.

«Будь у него хоть капля мозгов, — подумал Хабрак, — он оставил бы веревку на месте и хватал вылезающих из трубы по одному».

В любом случае эти чужаки, эти нарушители закона, кто бы они ни были, пробрались в его Донжон и теперь были в ловушке. Оставалось только схватить их.

— Собери солдат, не поднимая шума, — проворчал он. — Мы спустимся вниз и осмотрим каждый дюйм. Наши приятели могут и не знать о том, что мы у них на хвосте. Прикажи ребятам не особо беречь пойманных — обойдутся без допроса. Я хочу, чтобы каждый не стражник и не арестант, находящийся в Донжоне, умер. Застрелите их. Без пощады.

Он встал и потянулся к оружию.

— Мне нужны все тела, ясно? Все тела.

12

— Если б ты не подстрелила меня, вы могли бы еще на что-нибудь надеяться, — пыхтит Аркадейл, пытаясь скрыть за вежливостью боль. — Но с этой раной никто не поверит, что вы находитесь под моим попечительством. Осмелюсь заметить, что как заложник я также ничего не стою, поэтому ни один стражник не пропустит вас, чтобы сохранить мою жизнь.

— Я не собираюсь убивать тебя просто так, — отрезаю я. — Заткнись.

— Кейн, — тонко выдыхает Ламорак, пытаясь обмотать остатки своей рубашки вокруг полукруглого надреза на паху, — пусть он снимет эту свою шляпу.

— Не приставай ко мне.

Десяток перепуганных студентов на передней скамье дрожат и облизывают пот с верхней губы. Я тычу пальцем в самого здорового и по виду самого сильного из них.

— Эй, ты, иди сюда!

— Я? — Он прижимает ладонь к груди и оглядывается в слабой надежде, что я показываю на его соседа.

— Ну, быстро!

— А почему я? Я же ничего не…

— Таланн, — резко говорю я, — пристрели этого тупицу. Он вскакивает на ноги со скоростью чертика из коробочки и машет перед собой руками.

— Не надо! Не надо! Я уже иду!

Он бросается ко мне, замаскировав искаженное страхом лицо улыбкой готовности помочь.

— Как твое имя?

— Р-рушалл, если вам уго…

— Заткнись! Ламорак, — я поворачиваюсь и протягиваю ему руку, — Рушалл поработает у тебя верховой лошадью. Иди сюда, посадим тебя верхом.

Ламорак бросает на него взгляд, пожимает плечами и выдавливает болезненную улыбку.

— Все лучше, чем пешком.

— П-пожалуйста, — мямлит Рушалл.

— Сказано тебе, заткнись! — повторяю я. — Лошади не разговаривают. Ну-ка, повернись!

Рушалл продолжает неразборчиво бормотать, однако покорно позволяет Ламораку взгромоздиться на себя. Оба чуть постанывают — Рушалл от тяжести, Ламорак от боли.

— Пусть Аркадейл снимет шляпу, Кейн, — с усилием повторяет Ламорак. — Тогда я, быть может, сумею помочь… Иначе он нам ни к чему…

Его лицо зеленовато-бледное, как у трупа. Кажется, ему стоит немалых усилий просто оставаться в сознании. Он дышит глубоко и медленно, стараясь не поддаться шоку, — похоже, этот сукин сын будет повыносливее, чем я думал. Однако на объяснения у него не хватает сил, и я не задаю вопросов. Я подхожу к валяющемуся на полу Аркадейлу.

— Слышал, что сказали? Снимай!

Он норовит отодвинуться от меня и хватается за шляпу, пытаясь удержать ее на месте. Без лишних слов я резко вытаскиваю и поворачиваю оперение торчащей из его плеча стрелы. Сталь дрожит у меня в руке и скрежещет по кости плечевого сустава. Аркадейл кричит и выпускает шляпу, которую я и сдергиваю с него свободной рукой.

У него угловатое высокоскулое лицо липканского аристократа, а слипшиеся от пота волосы не намного отличаются по цвету от его бледного лица. Аркадейл едва слышно стонет сквозь сжатые зубы, изо всех сил стараясь не уронить липканского достоинства.

— Встань! — приказывает Ламорак.

Я прекрасно понимаю, что Аркадейл не станет помогать нам — однако этот сукин сын действительно встает, медленно разгибая свои паучьи ноги. Я оглядываюсь на Ламорака и понимаю, в чем дело. На его безупречном лице застыло знакомое выражение — сверхконцентрация мысленного зрения.

— Дай сюда источник питания твоего костюма, — негромко приказывает Ламорак.

Здоровая рука Аркадейла механически ныряет за ворот костюма «пчеловода». Глаза палача стекленеют, и он начинает говорить, словно не замечая движений собственной руки:

— Вы все равно не сможете сбежать…

Он твердит это все время, пока его рука шарит за воротом и наконец достает крошечный блестящий черный камушек размером с горошину. Я уже видел такие: это грифонов камень.

Такие камни добывают из внутренностей птиц-чудовищ размером с лошадь; камни концентрируют бездну магической энергии. В отличие от драконов, которые могут привлекать Силу точно так же, как маги-люди или нелюди, грифоны полностью зависят от камня, помещенного у них в зобу. Без грифонова камня они так беспомощны и смешны, какими могут быть только полусоколы-полульвы, встречающиеся в природе выродки. С камнем же они превращаются в стремительных летунов и опасных противников, а также в мишень охотников за камнями, которые уже практически извели этих редких животных. Все это вмерте превращает грифоновы камни в большую редкость, имеющую огромную цену, даже если они так же невелики, как этот.

Аркадейл механически подходит к Рушаллу с Ламораком на закорках и кладет в вытянутую руку актера грифонов камень. По лицу Ламорака блуждает улыбка, глаза закрываются, как будто он испытывает плотское удовольствие.

— Вот теперь все в порядке, — бормочет он. — Можно идти,

— Слышал, что сказано? — говорю я Рушаллу, кивая на лестницу. — Ну, пошел!

К тому времени как мы добираемся до верхних ступенек, Рушалл уже покачивается под тяжестью Ламорака. Это плохой знак. Я переступаю через лежащих стражников — они без сознания, однако все еще дышат — и киваю Таланн.

— Давай выбираться. Можем заложить дверь снаружи.

— Подождите, — внезапно просит Ламорак. — Секундочку.

— Зачем?

Вместо ответа Ламорак поднимает руку с зажатым в ней грифоновым камнем и медленно прикрывает глаза.

— Возьми скальпель, — отчетливо говорит он. Стоящий далеко внизу на возвышении Аркадейл берет в руки инструмент.

— Твой глаз соблазняет тебя. — Ядовитый голос Ламорака приводит меня в изумление, — Вырежь его.

С безотказностью автомата Аркадейл погружает скальпель в свой левый глаз.

Таланн содрогается и тихо роняет:

— Мама!

— Не мама, а мать! — В сатанинской усмешке Ламорака обнажаются зубы. — Мать его!

По щеке Аркадейла стекает кровь вперемешку с прозрачной жидкостью, однако мастер старательно продолжает водить скальпелем туда-сюда по глазнице.

Рушалл стонет от ужаса и отвращения.

— Да-а, — тяну я ошеломленно. — Напомни, чтобы я не попадался тебе в темном углу.

Мы выходим в коридор и запираем дверь на засов. Пока Ламорак высекает огонь, пытаясь разжечь лампу, Таланн приближается ко мне.

— Как мы поднимем его по веревке? — спрашивает она, кивая на актера. — Он же не сумеет залезть по ней сам.

— Мы не полезем по веревке. — Я бросаю взгляд в ту сторону, откуда мы пришли. — Там больше нет выхода: повара уже приступили к работе, да к тому же их стерегут стражники. Но у нас есть другой вариант.

— Правда? Я ухмыляюсь.

— Чтоб у меня да не было запасного выхода! Я кто, новичок зеленый?

— И как туда добраться?

— А вот в этом-то и весь фокус. Нам придется идти через Яму.

— Через Яму? — Глаза у Таланн становятся круглыми. — Ты с ума сошел?

— У нас нет выбора, — пожимаю я плечами. — А выход? Выход находится в Шахте.

Ламорак и Таланн мрачно переглядываются, а Рушалл бледнеет — они немало наслышаны об этом месте. Ламорак сжимает грифонов камень, и Рушалл успокаивается. Даю ему в руки лампу.

— За мной.

Мы идем по коридору и за углом обнаруживаем четырех стражников.

За то мгновение, что понадобилось им, дабы осмыслить наше появление, Таланн успевает навести один из своих арбалетов. Стражник, едва успевший открыть рот, чтобы крикнуть:

«Стоять!» — получает стрелу прямо в глотку.

Стрела пробивает позвоночник и выходит из загривка, поэтому удар не сбивает его с ног. Он стоит и покачивается — уже мертвый. Остальные стражники начинают беспорядочную стрельбу, и их арбалеты высекают искры из каменных стен. Что-то с силой ударяет меня в край правого колена. При этом раздается такой звук, словно бухнули на стол шмат сырого мяса. Стражники кричат, призывая подмогу, а сами тем временем отступают за угол, чтобы перезарядить арбалеты. Их командир, пронзенный стрелой, падает вниз лицом, чуть подергиваясь.

Я бегу за ними, но нога подводит меня, и я падаю на пол. Таланн, бежавшая рядом, прыгает через мою голову, а я валяюсь, обхватив колено и чувствуя, как сквозь пальцы течет кровь, С грациозностью газели Таланн прыгает за угол. К моменту ее появления только один стражник успевает перезарядить арбалет, однако Таланн уже набрасывается на него. Тот отскакивает за угол, но она никогда не промахивается.

Не успевает стражник взять ее на мушку, как Таланн взвивается в воздух и стреляет, причем рука ее так же тверда, как если бы девушка стояла на земле. Она находится метрах в трех от стражника. С такого расстояния не спасет даже кольчуга: стрела пробивает ее и исчезает в левой стороне груди.

Таланн бросает арбалет и, не останавливаясь, устремляется к стражнику, который что-то бормочет сквозь всхлипывания. За углом его бормотание сменяется криком боли, затем слышится мягкое шмяканье и хруст рукопашной схватки.

Теперь я понимаю, что у меня с коленом: совсем рядом на полу лежит стальная арбалетная стрела с изогнутым и искривленным наконечником. Она, видимо, попала в меня рикошетом, Однако, даже погнутая и почти утратившая скорость, ударила по коленной чашечке словно молотком. Вся нога ноет, пальцев я вообще не чувствую — должно быть, раздроблена кость. Через несколько минут навалится дикая боль.

Сегодня мне определенно не везет.

Впрочем, на исследование ран нет времени. Я позабочусь о них позже, когда пойму, что моей жизни ничто не угрожает.

Звуки схватки резко обрываются, и через секунду из-за угла выходит Таланн, на губах довольная улыбка.

— Ты не ранена? — спрашиваю я,

— Кейн, — серьезно отвечает она, — я разминаюсь.

— Ты просто самородок, — кисло замечаю я. Она пожимает плечами и улыбается мне. Ее улыбка была бы ослепительна, не будь ее лицо таким загвазданным.

Я все еще не чувствую правой ноги, хотя бедро уже начинают покалывать маленькие иголки.

— Помоги встать, — прошу я. — Не уверен, правда, что смогу идти…

Она берет меня за руку — при этом наше оружие брякает, столкнувшись, — и легко поднимает на ноги. Ее взгляд пронзает меня, словно копье. Когда последний раз так смотрела на меня жена?

Не могу сейчас думать об этом.

Мое колено уже вспухло сбоку, натянув кожу штанов, как оболочку сардельки. Похоже, ничего не сломано, однако я вряд ли почувствовал бы перелом сквозь тупое покалывание и жгучую боль.

Лучше не останавливаться в надежде, что все обойдется.

Таланн подставляет под мою руку свое мускулистое плечо, и я иду. Рушалл и Ламорак все еще стоят, пошатываясь, в середине коридора. Ламорак едва держится, его голова качается, словно у гонщика после двухдневных состязаний.

Но вот со стороны Ямы доносятся крики, явно принадлежащие жертвам Таланн.

Воительница переводит взгляд с бледного потного лица Рушалла на мое колено.

— Нам от них не убежать,

— Ясен пень. Ламорак, помогай-ка! — Я осторожно трясу его за плечо. — Ну, давай, приходи в себя. Сейчас на нас набросится куча охраны. Можешь каким-нибудь образом отпугнуть их?

Его взгляд с трудом фокусируется.

— Н-не много. М-м… бесполезно… мечники, ну… колдуны проклятые…

Я снимаю руку с плеча Таланн и отвешиваю Ламораку хорошую пощечину.

— А ну очнись! У нас нет времени, понял, ты, мешок с дерьмом! Быстро соберись — или я перережу тебе горло прямо и дальше мы будем пробиваться без тебя! Его лицо светлеет, губы растягиваются в слабой улыбке.

— Хорошо тебе… а я не вооружен, нога сломана… Ладно, давай так…

Он резко встряхивает головой, стараясь сфокусировать взгляд.

— Только тебе придется присмотреть за моим скакуном. Я смогу удерживать его… одновременно с остальными.

— Не беспокойся. — Я вытаскиваю из ножен на боку длинный боевой нож.

Взгляд Рушалла становится осмысленным. Я показываю ему кончик ножа.

— Как тебе такая шпора? Не заставляй меня использовать ее, ладно?

Рушалл бормочет что-то неразборчивое, и мы, пошатываясь и хромая, идем в недра Донжона под нарастающий топот за спиной.

Преследователи находятся между нами и Ямой, поэтому мы стараемся сделать круг. Изредка Ламорак бормочет: «Поворот» — и мы поворачиваем. Впереди показывается патруль. Солдаты оживленно болтают о чем-то, невольно указывают другое направление и бегут в другой коридор, пересекающийся с нашим под прямым углом. Какую бы иллюзию ни создал Ламорак, она явно работает.

Теперь мы слышим в разных местах Донжона бестолковые крики, противоречивые приказы и споры на тему, по какому пути мы прошли. Заклинание действует, однако вокруг слишком много этой проклятой стражи — она повсюду, а Ламорак еле-еле удерживается в сознании.

Внезапно на нас бросается кто-то из патрулирующих, которые видят нас, а не сотворенную иллюзию, и даже успевает выстрелить прежде, чем голова Ламорака поднимается наподобие головы марионетки на ниточке. После минутного замешательства стражники бегут в другую сторону.

В дело вступают разбуженные криками заключенные. Они с готовностью подхватывают вопли стражников: «Сюда! Сюда! Нет, туда! А у себя в заднице искали?» — и просто гудят без слов, благодаря чему все команды тонут в шуме.

Мы снова и снова поворачиваем за угол, удирая от преследователей, и наконец за следующим поворотом возникает свет над благословенной Ямой.

Я задуваю лампу, которую несет Рушалл. В желтовато-розовом свете его лицо кажется серым и обвисшим — черт, да он выглядит хуже Ламорака: его грудь вздымается, по лицу текут слезы.

«Я не могу, — без слов говорит он снова и снова. — Не убивай меня». Я даже испытываю к нему некоторое сочувствие — пока не вспоминаю, чему он учился и кем собирался стать.

Я жестом приказываю оставаться всем на месте, а сам крадусь вдоль изгибающейся стены и выглядываю в коридор.

Увиденное мне совсем не по нутру.

Дверь в Шахту находится на противоположном конце Ямы, которая имеет в диаметре тридцать бесконечных метров. Добираться туда по балкону очень долго. К тому же рядом с ней блещут бронзой двойные двери, ведущие в здание суда.

У этих двойных дверей стоят девять бдительных стражников во всех своих доспехах и со взведенными арбалетами. Их прикрывает высокое, по пояс ограждение из камня. Несомненно, им приказано сражаться до последней капли крови.

Я бормочу себе под нос, чтобы никто не услышал: «Мы по уши в дерьме».

Может, еще не поздно переиграть план побега? Впрочем, я оптимист — у этой проблемы есть и светлая сторона. По крайней мере нам не придется пересекать Яму понизу, пробираться сквозь толпы вопящих арестантов. И еще… лучше умереть быстро, захлебнувшись кровью, которая хлынет пробитые стрелой легкие, чем живым попасть в Театр правды.

Я крадусь обратно, к остальным.

— Таланн, помнишь, что я просил передать Пэллес Рид, если не смогу выйти отсюда?

Ее лицо каменеет, и воительница упрямо трясет головой.

— Нет. Ничего я не помню. И не будем начинать все заново. Или все пройдем — или никто. Глупый ребенок.

— Ламорак, слушай внимательно!

Он словно пытается высмотреть затуманенными дымкой глазами что-то призрачное в камне у меня над головой. Я трясу его до тех пор, пока его взгляд не становится осмысленным.

— Ламорак, чтоб тебе сдохнуть, скажешь Пэллес, что она не на связи, понял? Когда встретишь Пэллес, скажешь ей, что она не на связи!

— Пэллес? — бормочет он. — Кейн… черт, Кейн, прости… Он сейчас витает в своем ирреальном мире.

— Ладно, времени у нас немного. Слушай: Пэллес умрет через три дня, а может, и раньше — через два. Слышишь меня? Пэллес умрет!

Ламорак хмурится и опускает голову на плечо Рушалла. Думаю, сказанное мною все же осталось где-то в его помраченном сознании.

Однако теперь на меня непонимающе смотрит Таланн.

— Что значит «умрет через три дня»? Она отравлена? Что значит «не на связи»?

Я борюсь с отчаянием и говорю сквозь сжатые зубы:

— Таланн, клянусь, я все объяснил бы тебе, если б мог. Будет время — попытаюсь. Но не сейчас. Сейчас поверь мне на слово!

— Хорошо, но…

— Отлично. Ламорак, все понял? Скажешь ей, что она не на связи.

Он медленно сдвигает брови.

— Не на связи… Пэллес не на связи… Господи, Кейн… она же умрет!

— Точно.

Теперь у Пэллес больше шансов. Если хоть один из актеров выберется отсюда, она узнает о случившемся вовремя и успеет добраться до точки переноса. Она будет жить.

— Ну, за мной!

Я веду их вверх, к выходу в коридор. Мы останавливаемся в тени, где нас не смогут разглядеть стражники на балконе напротив.

— Нам нужно только добраться до двери в Шахту. Таланн выглядывает из-за угла, и на ее лице появляется жесткое выражение. Впрочем, она молчит. Она не хуже меня понимает грубую тактику строителя, сделавшего этот балкон круглым. Я оттаскиваю ее назад и тихо инструктирую — чтобы не слышал Рушалл. Для этого нам не нужно отходить далеко — Яма под нами шумит, как ночная дискотека.

— Если мы доберемся до этой двери, считай, мы свободны. На нижнем конце Шахты есть яма, ну, просто дыра в камне, сквозь которую сбрасывают тела. Падать высоко, но на дне лежит слой дерьма и разлагающихся трупов высотой в несколько футов. К тому же там проходит подземная река. По ней мы и выберемся. Поняла? Прыгай вниз, но не плыви, просто задержи дыхание, и пусть течение несет тебя, пока не досчитаешь до шестидесяти, вот так: «один-анхана, два-анхана, три-анхана». Потом плыви к берегу — речушка неширокая, так что греби посильнее и обязательно упрешься в камень. Поддерживай Ламорака — он может не доплыть. Вы окажетесь в пещерах под городом. Если я буду с вами, все будет в порядке — я знаю пещеры. Если нет — идите вверх и погромче кричите. Вы обязательно наткнетесь на кого-нибудь из кантийцев: они используют эти пещеры для передвижения под городом.

— Откуда ты все это знаешь?

Ма'элКот показывал мне карту, вот так-то. Мы вместе нашли запасной выход — на случай, если на кухне что-нибудь пойдет не так. Хмуро улыбаюсь Таланн.

— Я много чего знаю об этом городе. Он мне почти родной. Мы возвращаемся туда, где Рушалл стоит, опираясь на стену и пошатываясь под весом Ламорака.

— Ладно, пошли! — командую я. Рушалл стонет, из глаз текут слезы.

— Успокойся, детка. Когда мы доберемся до Шахты, ты нам больше не будешь нужен. И калечить тебя нам без надобности.

Он неуверенно кивает.

— Ламорак, нужна твоя помощь. Отвлеки стражников, прежде чем мы пересечем Яму.

Дыхание клокочет в груди актера. Через секунду-другую он отвечает чуть слышным из-за рева заключенных голосом:

— У меня больше ничего нет… извини, Кейн… Вот дерьмо! М-да, задачка усложняется.

— Ладно, — повторяю я. — Тогда попробуем ползком. Держитесь ближе к балконной стене, старайтесь забраться как можно дальше.

— Это, по-твоему, план? — недоумевает Таланн. — Ты когда-нибудь ползал в робе?

— Ничего, потерпишь. Пойдешь первой. Давай сюда оружие, я буду замыкающим.

Она отдает мне арбалеты с двумя стрелами и закручивает робу на бедрах.

— Я не смогу, — стонет Рушалл. — Пожалуйста, отпустите, я не могу…

— …могу ползти, — ровным голосом произносит Ламорак. — Для этого он мне не нужен…

— Не можешь и нужен, — отрезаю я. — А ты… — я тычу арбалетом в Рушалла, — твои проблемы меня не волнуют. Если устал, представь, как эта стрела будет сидеть у тебя в заднице. Пошел!

Парень отшатывается чересчур энергично — не ожидал от него такой прыти.

Я поворачиваюсь к Таланн.

— Когда будешь у двери, не жди меня, открывай. Я пойду следом.

Они начинают ползти мучительно, душераздирающе медленно. Вот они попали в полосу света. Я остаюсь в тени, прижимаюсь к стене — в каждой руке по арбалету — и наблюдаю за стражниками на том конце Ямы.

— Три минуты, всего три минуты. Тишалл, если ты меня слышишь, подари мне всего три минуты, и я выведу их отсюда.

Таланн уже исчезла из поля зрения, Рушалл движется за ней. Ламорак цепляется за его спину, словно ребенок, висящий за спиной матери.

Я держу арбалеты по обе стороны головы. От их тяжести у меня ноют плечи, а когда я переношу свой вес на другую ногу, в колено как будто вонзается нож. Надеюсь, я смогу бежать. Выравниваю дыхание, пытаюсь снять боль медитацией — этим упражнениям меня научили много лет назад в школе при аббатстве.

Дверь Шахты недвижима. Как только она приоткроется или стражники вдруг подадут признаки тревоги, я выскочу, выстрелю из обоих арбалетов и рвану к охране. Может быть, мне повезет, и я свалю одного. Человека, бегущего с той скоростью, с какой я покрою разделяющие нас тридцать метров, застрелить невозможно.

Точнее, бегущего с той скоростью, с какой я мог бежать этим утром. Колено словно рассыпалось на мелкие кусочки.

Остается лишь надеяться, что ни один из стражников не умеет стрелять так, как стреляет Таланн.

Никаких признаков тревоги. Похоже, у нас все получится.

Должен сознаться, я обожаю такие моменты.

Ради этого я и живу. Поэтому я и стал собой. В схватке за жизнь есть некая чистота; она превыше любых философских поисков истины.

Ставки сделаны, правила отменены: нет больше блужданий в сером тумане морали. Все просто — черное или белое, жизнь или смерть,

Однако даже жизнь или смерть мало значат сейчас для меня. Это лишь следствие, побочный эффект. Меня снедает жажда Насилия, я предвкушаю его. Если я выйду из укрытия, поставлю на карту свою жизнь и жизни своих друзей, я испытываю блаженство — такое чувство ощущает святой, когда его коснется бог,

Мою лирику прерывает Рушалл. Он вскакивает из-за стены, словно мишень в тире. Хватает Ламорака за руки и удерживает его на спине — тот выглядит пойманным. Сквозь гул я слышу панический визг Рушалла:

— Не стреляйте! Не стреляйте! Я его поймал!

Я, кажется, говорил, что мы по уши в дерьме? Нет, дудки — мы там по самую макушку.

Я выпрыгиваю на балкон — пристрелил бы эту сволочь, если б не боялся зацепить Ламорака, — и направляю арбалеты на стражников на том краю Ямы. Их не смущает то, что остановило меня, они поднимают арбалеты и стреляют — все восемь сразу. Некоторые промахиваются, но не меньше пяти стрел вонзаются Рушаллу в грудь и швыряют его на стену. Он оседает на пол, поверх Ламорака.

Я стреляю с бедра. Одна стрела высекает искру из балконной стены, другая летит одному из охранников под ребра. С такого расстояния кольчуга не может защитить его — стрела входит в тело по самое оперение; стражник падает на бронзовые двери — они открываются. Но возникают все новые и новые его однокорытники…

Я ныряю под прикрытие балконной ограды, чтобы перезарядить арбалет, а тем временем кто-то из стражников Трубит некий сигнал. Звук горна отдается по всему Донжону.

Похоже, ситуация стремительно ухудшается.

Мне бы добежать до противоположного края Ямы и свалить стражников, но едва я собираюсь встать, как что-то свистит мимо моей головы и ударяет в плечо сзади. Я падаю и перекатываюсь, стрела с красным оперением ударяется о пол у моих ног. Я разворачиваюсь и вижу еще четырех стражников, бегущих по тому коридору, из которого мы пришли.

Нет уж, обойдетесь — я не такой герой, чтоб умереть на этом балконе ради пяти лишних секунд для остальных.

Двое стражников бегут ко мне по коридору; еще двое останавливаются посреди прохода и целятся мне в голову.

Я отбрасываю арбалеты, кувыркаюсь через плечо и вскакиваю на ноги, одновременно вытаскиваю из сапог небольшие метательные ножи и швыряю их в коридор. Бросок слаб, но его хватает, чтобы заставить стражников пригнуться и сбить прицел.

Я подхватываю арбалеты и свергаю их через ограду вниз; за арбалетами летят стрелы. Когда пара заключенных неожиданно получает оружие, из Ямы доносится кровожадный рев. Я без колебаний прыгаю вперед, на заряжающего арбалет стражника, и бью по оружию. Затем падаю на спину и впечатываю ступню ему в живот. От удара он взмывает в воздух, перелетает через перила и падает в Яму.

Я качусь дальше и наконец встаю на ноги. Второй стражник с арбалетом пытается затормозить и останавливается на балконе. Похоже, он не горит желанием сразиться со мной один на один.

— Эй, послушай… — говорит он, однако я прыгаю вперед и молниеносным ударом разбиваю ему губы.

Он моргает, и этого мгновения мне вполне достаточно, чтобы взять его шею в захват и повернуть в резком «броске повешенного». Он напрягается, отчаянно борясь за жизнь, но, не в силах остановить мой рывок, низвергается через перила прямо в толпу заключенных внизу. У него, так же как у напарника, болтался на ремне арбалет.

Теперь вооружены уже четверо узников.

Два стражника в коридоре все еще возятся со своим оружием: один не успел натянуть тетиву, другой пытается дрожащими руками вставить в желобок стрелу. Я показываю им зубы и киваю; они обмениваются тревожными взглядами.

Я бросаюсь к ним — они разворачиваются и в панике бегут, за считанные секунды покрывая внушительное расстояние. Я тотчас устремляюсь обратно на балкон за Рушаллом и Ламораком.

Вокруг свистят стрелы; меня жалит выбитая ими из стены каменная крошка. Одна стрела запутывается в коже костюма, чуть не втыкаясь мне под ребро. Стражники на том краю дыры отвлеклись на вооруженных заключенных — значит, в меня стреляет кто-то другой, возможно, новые охранники, подоспевшие на подмогу. Впрочем, у меня нет времени остановиться и посмотреть.

Надеюсь, плечо меня не подведет, хоть я и чувствую, как течет из раны теплая кровь. Вероятно, стрела попала в мякоть возле шеи, в двух дюймах от позвоночника. Каждый шаг отдается взрывом боли в правом колене,

Я бегу вокруг Ямы, вижу лежащую на полу Таланн. Она старательно пригибается, пытаясь отцепить Рушалла от Ламорака.

— Иди, иди же! — кричу я. — Иди к двери! Я займусь им! Услышав мой крик, она поднимает голову, кивает и перекатывается на ноги. Двое стражников на том краю взводят арбалеты вслед бегущей воительнице.

— Пригнись! — кричу я.

Прежде чем они успевают выстрелить, из Ямы раздается пара хлопающих звуков. Над головами стражников пролетают стрелы; те нервно отшатываются и промазывают.

Зато другие палят вниз, в Яму. Но меня заботят сейчас только четверо стражников, что бегут за мной по пятам. С ними и те двое, которых я прогнал раньше.

У меня есть пятнадцать секунд.

Я хватаю Рушалла за обмякшую руку и пытаюсь оттащить его. Ламорак кричит от боли — что ж, по крайней мере он в сознании. Рушалл конвульсивно дергается и стонет; несмотря на пять засевших в груди стрел, ему понадобится еще минута или две, чтобы умереть.

Мне становится ясно, в чем дело: Рушалл и Ламорак сколоты стрелой — она прошла под ключицей несостоявшегося палача.

Бегущие стражники в сорока… нет, уже в тридцати футах от меня.

Я вбиваю ступню между грудью Ламорака и спиной Рушалла; раздается тройной вскрик — я собираю все силы и делаю рывок вверх, поднимая Рушалла, словно уснувшего ребенка Из живота Ламорака бьет фонтан крови; второй вырывается из глубокой, с рваными краями раны возле правого соска.

— Беги, ублюдок недоделанный, беги, чтоб тебя! — кричу я и грубо пинаю его в ребро.

Шестеро стражников подбегают ближе. Ламорак перекатывается на живот, стонет и с трудом тащится на руках и здоровом колене.

Я поворачиваюсь к стражникам, все еще держа на руках бьющегося в агонии Рушалла, и бросаю его тело в первого бегущего. Они сталкиваются с глухим стуком, Рушалл визжит и яростно цепляется за что попало, в том числе за стражника, пытаясь удержать равновесие. Они шатаются и падают на барьер, раскачиваются в странном объятии и, наконец, низвергаются в Яму. Над ними смыкается орущая толпа арестантов.

Оставшиеся пять стражников бросаются вперед с поднятыми дубинками, пытаясь обойти меня с флангов.

Теперь, бросив ползущего Ламорака, я могу бежать и наверняка успею уйти. Этим ребятам в броне никогда не схватить меня, даже раненого. Однако я жду их в боксерской стойке, а затем принимаю на ладони удары окованных железом дубинок, Где-то стреляют арбалеты и кричат от боли люди.

Выходы из коридоров извергают все новых и новых стражников, ринувшихся на сигнал тревоги.

Я жду, тяжело дыша.

Я исполнен поэзии борьбы.

Стражники переглядываются, готовясь атаковать.

Я бросаюсь в атаку, отринув размышления.

Вот передо мной один из них; я бью его ногой, и он сгибается пополам, взлетая. Пока он хватает ртом воздух, мои пальцы уже добираются до глаз его напарника. Я переношу вес тела на другую ногу и ударяю сбоку третьего; тот летит через барьер прямиком в Яму. Повернувшись на месте, я бью ребром ладони по основанию черепа первого стражника. Он падает и судорожно подергивается.

Но не успеваю почувствовать первую радость победы — какой-то ублюдок пыряет меня ножом сзади; я не могу вздохнуть, колени подгибаются сами собой, от почек по всему телу расползается леденящий жар.

Еще один удар дубинки по суставу между плечом и шеей — я едва успеваю увернуться и принять его на мякоть левой руки и правую ладонь. Они немеют, зато удар возвращается к стражнику. Шея у меня целехонька, вот только в очумевшей голове вспыхивают звезды.

Я рычу от боли и жахаю стражника по челюсти острием локтя. Оборачиваюсь как раз вовремя — успеваю нырнуть под занесенную вновь руку стражника. Из такой позиции я бью его апперкотом в бронированный пах — он глухо стонет и приподнимается на цыпочки. Онемевшими пальцами я хватаю его за пояс и тяну на себя в качестве прикрытия от ударов остальных охранников. Я чувствую, как по нему молотят дубинки, однако этого недостаточно, чтобы пробить его броню. Стражник с выдавленными глазами моргает, словно что-то видит, и я понимаю, что попался.

Не знаю уж, с чего я решил, будто могу справиться с пятью вооруженными людьми… Впрочем, психов у нас в семье хватает.

Я выкатываюсь из-под стражника. Он мечется и попадает сапогом мне в глаз — снова передо мной звезды. Я продолжаю катиться до тех пор, пока у меня не проясняется в голове: если я остановлюсь, они забьют меня за пару секунд. Когда возвращается зрение, первое, что я вижу, это сверкающий черный камушек в шести дюймах от моего носа.

Трое стражников с дубинками на изготовку бросаются ко мне, а я хватаю камушек. Быстрый взгляд назад — Ламорак сумел отползти всего метров на пять или шесть и теперь рывками двигается вперед. До двери ему еще метров десять, не меньше.

— Ламорак! — кричу я. — Лови эту хреновину и помогай!

Он оглядывается, и я пускаю грифонов камень по полу, словно шарик для детской игры. Он подпрыгивает на неровностях, потом натыкается на каменный выступ и взлетает в воздух.

Я слежу за камушком, позабыв о стражниках у себя за спиной.

Ламорак щурит глаза, как будто пытается разглядеть что-то в свете факелов. Он шарит вокруг себя трясущимися руками. Ну где же этот камень? Неужели он упал за ограждение, в Яму? И в ту же секунду грифонов камень падает прямо в руки Ламораку.

Он сжимает камушек в пальцах, и на его лице появляется мечтательная, живая улыбка.

Он отчетливо произносит:

— Убей их прежде, чем они убьют меня.

Я прекрасно понимаю, что эти слова предназначаются не мне. Я вскакиваю на ноги, подальше от стражников, и вижу, как один из них разворачивается и опускает свою дубинку на незащищенное лицо соседа. Этим ударом он буквально дробит кость. Стражник падает, словно гнилая груша, испустив дух еще до того, как достигает пола.

Первый стражник поворачивается к следующему товарищу, слишком потрясенному, чтобы защищаться, и хлещет его. Потом он бежит в противоположную от меня сторону, чтобы напасть на десяток приближающихся к нам солдат.

Ламорак полностью концентрируется на происходящем, поэтому я просто мчусь к нему и хватаю поперек груди. Еще десять метров — и мы свободны. Никто уже не стреляет в нас; все стражники заняты перестрелкой с арестантами. Я смотрю вперед…

Таланн открывает дверь Шахты наружу, на балкон, и распахивает ее настежь, перекрывая половину прохода, чтобы стражники могли подбираться к ней только по одному. Ее роба раскрашена алыми разводами, но сколько там ее крови — сказать невозможно.

Я тащу к ней Ламорака, тащу, прихрамывая и сопя, тащу целую вечность.

Заколдованный стражник погребен под железной лавиной; двое новоприбывших останавливаются возле него и бьют до тех пор, пока голова несчастного не превращается в месиво. Ламорак пытается взять под контроль одного из них, однако едва дышит — он потерял много крови, — и вторая попытка оказывается для него непосильной. Из носа течет кровь, и он обмякает у меня в руках.

Стражники бегут к нам, причем с каждым шагом их становится все больше. Я оглядываюсь через плечо — мы уже почти на месте. Я подтаскиваю Ламорака к двери, а Таланн тем временем использует два моих ножа для ближнего боя в каком-то необычном стиле, напоминающем вин-чун. Она не только ухитряется перерезать сухожилие на запястье стражника с дубинкой, но и успевает вонзить нож ему под подбородок.

Затем отпихивает корчащееся тело, предоставляя его заботам солдат, а мы наконец оказываемся в дверном проеме. Я роняю Ламорака, хватаю Таланн за край робы и тащу к себе. Она оборачивается с воинственным криком и узнает меня как раз вовремя, чтобы остановить сверкающий клинок в нескольких дюймах от моих глаз.

Я делаю шаг вперед и захлопываю дверь, потом упираюсь ногой в стену и цепляюсь за ручку, дабы помешать стражникам снаружи ворваться в Шахту.

— Значит, не ждать тебя, да? — задыхается Таланн. — Значит, ты пойдешь замыкающим?

— А ну, тихо! — приказываю я.

Сквозь щелочку захлопнутой двери пробивается только тонкий лучик света факелов. Стражники делают несколько попыток открыть дверь, причем тянут так сильно, что я чувствую, как в моем раненом плече что-то хрустит.

— И что теперь?

— Подождем.

Я отпускаю дверь и переношу тяжесть тела на подушечки пальцев на ногах, одновременно обнажая длинный боевой нож. При следующем рывке дверь распахивается, и я делаю фехтовальный выпад, вонзая острие ножа в рот ближайшему стражнику — у него крошатся зубы и разрывается щека где-то над челюстным суставом. Он отшатывается и с криком падает. Я снова захлопываю дверь и держу ее.

— Теперь, — негромко говорю я, — остается только дождаться, чтобы кому-нибудь из них пришла в голову замечательная идея…

— Какая идея?

Сквозь дверь я чувствую скрежет и удар — кто-то задвинул тяжелый засов.

— Да, вот эта. Они заложили дверь снаружи. Видно, надеются взять нас в оборот после того, как разрешат остальные проблемы.

За тяжелой дверью почти не слышно шума, не видно ни лучика света. Теперь доносятся отчаявшиеся голоса откуда-то снизу; они вопрошают, что происходит.

Я нащупываю щель под дверью и рукоятью боевого кинжала забиваю туда клинок метательного ножа. Так я запирал дверь квартиры, где жил в детстве, — только вместо ножа у меня была монетка. Запор не остановит стражников, но задержит их и предупредит нас — мы услышим скрежет.

Из поясного кармана я достаю зажигалку Кайрендал и высекаю огонь. За светлым кругом колеблющегося пламени из темноты на нас нерешительно смотрят чьи-то глаза.

— Что случилось? — шепчет кто-то. — Вы ведь не стражники — неужели вы наконец-то пришли за мной?

Таланн перестает дышать, и я кладу руку ей на плечо.

— Не отвечай. Мы ничего не можем сделать для этих людей. Заговорить с ними означает дать им ложную надежду.

Оттуда исходит тяжелый дух застарелого пота и нечистот, сладковатый запашок гангрены, зловоние газов, образовавшихся во вздутых трупах — все это смешивается в ужасный смрад, от которого першит в горле, а на глаза наворачиваются слезы.

Я даю Таланн зажигалку.

— Веди. А я понесу этого героя,

В неясном свете Ламорак выглядит еще хуже. Впрочем, бившая фонтаном кровь из ран теперь едва-едва течет. Не знаю, выживет ли он. Вот дерьмо! Что ж, в конце концов, я вытащил его из Театра правды — а это уже немало,

— Держись, дурень, — бормочу я, смазывая его рану на груди мазью, которую дал мне Ма'элКот; может, она остановит кровотечение.

Я беру его на руки, от чего мои раны на колене и на плече словно взрываются.

— Держись! Я не хочу сказать Пэллес, глядя ей в глаза, что ты умер здесь, внизу. Она не поверит, что я не убил тебя.

Мы идем вниз по длинному ступенчатому спуску в Шахту. Пол очень скользкий — таким он стал от дыхания сотен арестантов. Таланн сейчас как раз проходит мимо первого из них — все они прикованы к стене за одно запястье.

Шахта имеет в диаметре около пяти метров. Этого хватает, чтобы прикованные вдоль обеих стен арестанты не могли дотянуться до нас, идущих посередине. Все узники обнажены и выпачканы фекалиями, своими и соседскими.

У заключенных Шахты нет шансов на освобождение, разве только по какой-то невероятной случайности кто-нибудь из них будет помилован и выпущен из Донжона. Их кормят по минимуму и не снимают с них оковы до самой смерти. Отходы их жизнедеятельности стекают вниз по спуску, так что нижние пленники буквально купаются в этих отходах. Изредка — примерно раз в месяц — сюда приходят стражники, чтобы снять оковы с трупов и окатить несчастных водой. Тела скатываются еще ниже и гниют там.

В свете нашего крошечного фонаря видны мужчины и женщины, превращенные в нечто, не похожее на людей и даже на животных. Они представляют собой кучи изъязвленного мяса, брошенные здесь непонятно для какой цели. Сам Данте не вынес бы этого зрелища.

Таланн едва держится. Ее плечи дрожат, изредка до меня доносятся тихий всхлип и мольба к Великой Матери, чтоб она была милосердна к этим людям и убила их.

Представьте, я уважаю Ма'элКота, кроме шуток, но если когда-нибудь он мне понравится, в эту минуту достаточно будет напомнить себе об этом месте — таким его сделал именно он.

С другой стороны, здесь вряд ли намного хуже, чем в трущобах наших рабочих. Они рассказывают, что в узких улочках дерьмо точно так же течет вниз, от дома к дому, — но зато там умирают гораздо быстрее, чем в Шахте.

Я прикладываю такие усилия, чтобы нести Ламорака, что у меня в груди все сильнее разгорается боль. От смрада на глаза наворачиваются слезы, живот сводит судорогой тошноты…

Сверху долетает визг петель. Далеко позади возникает проблеск света. Времени у нас больше нет.

— Я вижу! — хрипло выдыхает Таланн, глядя вниз. Вероятно, она имеет в виду отверстие.

— Отлично. Когда будешь там, не вздумай останавливаться. Погаси свет и зажми зажигалку в кулаке. Пока Ламорак не придет в себя, света у нас больше не будет.

Окажешься на дне — быстро отходи в сторону. Мы с Ламораком последуем сразу за тобой.

Мы у самой ямы — это всего лишь естественная полость в каменном полу. Внизу чуть слышно капает вода.

Сверху доносятся громкие голоса и топот. Очень скоро стражники окажутся в пределах арбалетного выстрела, несмотря на низкий потолок, — эти стрелы летят по очень пологой траектории.

Ярко-фиолетовые глаза Таланн на мгновение заглядывают в мои; через секунду она тушит зажигалку, и на нас наваливается темнота, такая густая, что ее можно попробовать на вкус.

Ее рука дотрагивается до моей, а губы легко касаются моего рта. После этого она исчезает.

Проходит целая вечность, прежде чем я слышу ее неясный голос: «Идите!»

Я глубоко вдыхаю и переношу тяжесть Ламорака на плечи. Приходится собрать всю свою храбрость, чтобы ступить с каменного пола в никуда.

Мы падаем, падаем, падаем, ударяясь о стены и скользя по изгвазданному дерьмом камню. Ничего не видно — сколько нам еще падать, сколько осталось позади? Мы снова ударяемся, кувыркаемся и падаем, падаем…

Наконец мы на земле, глубоко погруженные в какую-то мягкую массу, которая слегка потрескивает.

Я выкапываю проход наружу, стараясь не думать о том, что сейчас соприкасается с моими ранами,

— Таланн?

Она высекает огонь. Господи, неужели я выгляжу так же мерзко? Невозможно понять, в чем она извалялась с головы до ног, потому что мое обоняние притупилось еще несколько минут назад в Шахте, когда мы с Ламораком лежали в груде трупов, покрытой толстым слоем человеческих отходов.

Ну, это вынести нетрудно; примерно в такой же куче находишься после Ритуала Перерождения.

В свете крошечного дымного огненного язычка мы находим Ламорака. Подземная речка тоже оказывается недалеко, всего в нескольких метрах. Вот почему куча отходов не растет и не закупоривает дыру в Шахте: часть их уносит вода.

Ламорак в отключке, и мне остается лишь снять свой пояс-гарроту, чтобы крепко привязать к одному его концу руку Ламорака, а к другому — свою.

— Помни, — говорю я Таланн, — нельзя плыть, пока не сосчитаешь до шестидесяти.

— Помню, — отвечает она. — Один-анхана, два анхана.

— Давай!

Она задувает огонь и бесшумно соскальзывает в воду. Я обеими руками зажимаю рот и нос Ламорака и следую за ней.

Вода покрывает мою голову, словно материнское благословение, и я несусь в абсолютно черном потоке, ничего не чувствуя и не думая ни о чем, — только мозг автоматически отбивает секунды. Если б я не был так истощен, если б вода была не такой холодной и не успокаивала боль в ранах, я мог бы запаниковать. Однако сейчас у меня просто нет сил, чтобы волноваться.

Секунды мелькают куда быстрее, чем бьется мое сердце.

Я начинаю подозревать, что приложил слишком много усилий, что зря гнался за мечтой, за миражом, что я мог бы быть счастлив, просто плывя по жизни, так же как плыву сейчас по течению.

Я потерял счет времени, меня больше ничто не волнует. У меня едва хватает сил, чтобы задержать дыхание, и я знаю, очень скоро я не смогу этого. Я вдохну воду, и она охладит мои легкие и сердце так же, как охлаждает рану в плече…

Луч света смешивается с призрачными огоньками, а знакомый голос зовет меня по имени. Если это тот самый туннель, о котором столь много говорят, то это может быть голос моей матери… Однако сильная мозолистая рука хватает меня за запястье и рывком вытаскивает из воды.

Зажигалка стоит на камне у речки, а Таланн бьет меня по щекам.

— Да приди же в себя, черт бы тебя побрал!

Я встряхиваю головой и начинаю понимать, что происходит.

— Все-все, я в порядке. Таланн плывет рядом.

— Ты уверен?

Свет зажигалки дает мне ориентир, и вместо ответа я делаю сильный гребок по направлению к нему. Ламорак болтается на веревке позади меня.

Мы с Таланн несколько минут возимся, пытаясь выдавить воду из его легких. Когда дыхание восстанавливается, мы валимся рядом на камень.

— У нас получилось, — негромко говорит Таланн. — У тебя все вышло, Кейн. Я не могу в это поверить!

— Ага, — отвечаю я.

Ну что тут еще можно сказать?

— У нас получилось, но надо идти вперед. Один-два стражника могли совсем свихнуться и пойти за нами.

— Еще минутку. — Она положила теплую руку мне на предплечье.

Вода смыла с нее грязь — и теперь Таланн действительно очень красива. И к тому же боготворит меня.

— Нет, — отвечаю я. — Идем немедленно. Ну, вставай. Масло в зажигалке вечно гореть не будет. Она заставляет себя встать.

— Да ты просто мелкий ублюдок, ясно? Я пожимаю плечами.

— Вот и моя матушка говорила то же самое. Ну, пошли.

13

Прежде чем представить отчет, Тоа-Сителл заглянул в бумаги, в последний раз сверяясь со своими заметками.

— По самым оптимальным предварительным оценкам — это без учета истинного состояния стражи и арестантов, отвезенных в госпиталь еще живыми, — было убито двенадцать стражников. Еще пятнадцать человек получили ранения различной степени тяжести. Четырнадцать заключенных погибли во время бунта, сопутствовавшего побегу, еще восемь получили серьезные ранения, пятьдесят шесть — легкие. Убит один из учеников Аркадейла, а сам Аркадейл полуослеплен и вряд ли сможет восстановить до конца двигательные функции правой руки.

Каменная ограда балкона над Ямой затрещала под мощными руками Ма'элКота. Он так сжал челюсти, что зашевелилась его борода.

— Жены и дети солдат думали, что здесь их отцы и мужья будут в большей безопасности, чем на полях сражений, — низким голосом пророкотал император. — Каждый из них должен получить пенсию. Никто не познает нужды по моему небрежению.

Ма'элКот настоял на личном посещении Донжона, желая своими глазами увидеть картину разгрома.

— Плохо, очень плохо, — проходя, сказал он Тоа-Сителлу, — ибо даже бог не должен чураться боли своих детей. Такие боги очень скоро становятся фикцией. Мне самому надо попробовать плоды своих приказов, особенно если из-за них возникает смерть.

Ко времени их прибытия мятеж уже давно был подавлен.

Лекари сновали по Яме, заботясь о людях с тяжелыми ранениями от стальных стрел. Первым приказом Ма'элКота было относить раненых в госпиталь, где лежала стража; он лично проследил за исполнением этого приказа.

В то время как Тоа-Сителл и Берн следовали за повелителем с циничным равнодушием, Ма'элКот останавливался у постели каждого раненого, говорил с ним и прогонял боль отеческой лаской огромных рук.

Император за счет государственной казны оплатил услуги двух криллианских воинов-священников, спешно поднятых с кроватей в крошечном святилище Божьего Пути. Тоа-Сителл видел гримасу боли, все яснее проступавшую на лице императора, когда он подходил к людям, которым не могла помочь даже магия; он видел, как из черных глаз Ма'элКота, благословляющего каждого мертвеца, катятся слезы.

— Даже я, император и бог, не могу заглянуть за эту грань, — пробормотал он, не зная, что Тоа-Сителл все слышит. — Желаю вам блага в вашем путешествии или же спокойного сна в забвении, смотря во что вы верите.

По возвращении в Донжон они не нашли никаких следов бунта, кроме пятен засыхающей на полу крови.

— Ничего себе работа, — скучным голосом произнес граф Берн.

Он стоял, опершись на балконные перила, рядом с Ма'элКотом, и чистил ногти, повернувшись к Яме спиной. Впрочем, даже равнодушие Берна имело предел; Тоа-Сителл почувствовал, что граф переигрывает, но не мог понять, зачем он это делает.

— Кейн оказался дорогой игрушкой, а? Вместо ответа в груди у Ма'элКота заклокотало. Тоа-Сителл вежливо откашлялся и произнес достаточно тихо, чтобы его услышали только император и Берн:

— Я до сих пор не понял, что же пошло не так. Часовой на крыше был найден гораздо быстрее, чем должен бы при обычном распорядке службы. Не желает ли император приказать мне начать расследование по этому поводу?

Говоря, он смотрел на Берна, а не на Ма'элКота, и потому заметил легкий блеск в глазах графа, маленькую трещинку в его маске безразличия. Значит, вот как: Берн знал, куда заведет такое расследование.

Однако Ма'элКот решительно качнул головой.

— Нет. Ты должен подобно согнутому луку сконцентрировать все свои усилия на одной цели — поимке Ламорака, женщины и Кейна. Все прочее будет слишком подозрительно для наших врагов. У Кейна должны быть все шансы на успех.

Берн бросил взгляд в сторону и обнаружил, что на него смотрит Тоа-Сителл. На краткий миг их глаза встретились на уровне груди Ма'элКота. Берн выдавил из себя дружелюбную, слегка глуповатую улыбку, которую Тоа-Сителл вернул ему вместе со взглядом, словно говорившим: «Уж я за тобой присмотрю» Берн пожал плечами и продолжал чистить ногти.

— А что, если, — медленно вымолвил Тоа-Сителл, — что, если мы его поймаем?

— Думаю, в этом случае ты потеряешь немало людей. Император грустно покачал львиной головой, словно не веря в происходящее, и посмотрел на кровавые пятна, испещрявшие дно Ямы и балкон.

— Двадцать семь мужчин и женщин погибли. Еще двадцать пять ранены, возможно, искалечены. Это все добавляется к кровавому счету Саймона Клоунса — счету, который я поневоле должен делить с ним.

— Надеюсь, император простит меня за дерзость, — негромко произнес Тоа-Сителл, — но случившееся кажется мне неизбежным последствием работы с Кейном.

Ма'элКот задумчиво наклонил голову, как при молитве.

— Да. И я знал это, когда разыскивал его. — Он испустил долгий тяжелый вздох. — Двадцать семь погибших… сколько жертв…

Он поднял глаза, словно углядел что-то за каменной стеной.

— Кейн не сумел бы наделать больше бед, даже если бы был актиром.

14

Диктор как всегда бодр и свеж, улыбка сияет белыми зубами.

— Это «Свежее Приключение», единственный всемирный круглосуточный канал новостей со Студии. С вами Бронсон Андервуд. По анханскому времени сейчас полдень. Передаем последние новости об успехах Кейна в его отчаянном поиске пропавшей жены, Пэллес Рил. Как видите, на Часах Жизни Пэллес Рил в углу экрана осталось меньше восьмидесяти часов плюс-минус еще десять, то есть от почти четырех до менее чем трех дней. Весь мир затаив дыхание ждет и молится, чтобы Кейн отыскал ее вовремя. Репортаж Джеда Клирлейка.

— Спасибо, Бронсон. Согласно сообщению со Студии, Кейн все еще находится в системе пещер под Лабиринтом. С ним местная женщина, Таланн, и Ламорак — актер Карл Шанкс. Имперские войска проводят невиданную по масштабам охоту за людьми, город наводнен войсками, обыскивающими каждый дом. Таким образом, Кейн вынужден затаиться, и это вряд ли ему на руку.

— Наверняка это так. Каковы результаты поисков Пэллес Рид?

— Как ты помнишь, Бронсон, прошлой ночью Кейн организовал беспрецедентный побег из имперского Донжона с риском для жизни, надеясь, что хотя бы один из друзей Пэллес отведет его на условное место встречи с ней. Но в результате активности, проявленной войсками Империи, Кейн не может свободно передвигаться по городу. По слухам, друзья Кейна именно сейчас обшаривают условные места.

— Как мне сказали, ситуация весьма пикантна в политическом отношении.

— В политическом?

— Я говорю о взаимоотношениях актеров, Джед.

— Ах да, — сухой смешок, — конечно. Практически всему миру известно, сколько усилий Кейн приложил прошлой ночью, чтобы спасти жизнь Ламорака. В реальной жизни Кейн и Ламорак довольно близкие друзья — не знаю, известно ли это тебе, Бронсон. Наши зрители, может быть, и не предполагают, что Ламорак и Пэллес Рил также являются хорошими друзьями, очень близкими; вероятно, даже более чем близкими.

— Я знаю о подобных слухах…

— Это не слухи, Бронсон. Не так давно это стало секретом Полишинеля. Вопрос в другом — что знает Кейн? Студия молчит на этот счет. Я думаю, любой сейчас гадает, что сделает Кейн, когда узнает все?

— Хороший вопрос, Джед, даже интересный. Впрочем, для Ламорака он должен быть страшным.

— Что ж, Бронсон, как гласит народная мудрость, Ламорак пожнет то, что посеял. — Еще один сухой смешок. — Вы слушали новости из Центральной Студии Сан-Франциско. С вами был Джед Клирлейк.

— Спасибо, Джед. В следующем часе мы свяжемся с экспертом Студии — вы готовы к этому? Он расскажет нам о «хаотической пертурбации в мультимедийных сверхсетях» и ответит на ваши звонки. Он объяснит вам, почему на Часы Жизни Пэллес Рил дают такую большую погрешность, и ответит на ваши вопросы об Уинстонском Переносе. Я — Бронсон Андервуд. Оставайтесь с нами.

15

Артуро Коллберг запихнул в жирные губы очередной блинчик и снова уставился на огромный выгнутый экран. Всякий раз, когда Кейн переводил взгляд с залитой солнцем улицы на изодранный, с лезущей из него соломой матрас, на котором лежал завернутый в грязные одеяла Ламорак, Коллберг с новой силой начинал повторять про себя то, что уже почти стало для него молитвой: «Умри же, ублюдок, умри. Да умри же ты, сволочь, ну, подыхай!»

Однако Ламорак не торопился умирать. Когда Кейн и Таланн наконец вытащили его из пещер, он был без сознания и в глубоком шоке. Странно, что он еще не умер. Кейн и Таланн согрели его, и теперь, когда он изредка просыпался, кормили теплым бульоном, который им принесли кантийцы. Ламорак призвал какую-то магию, чтобы та помогла ему прийти в себя, а друзья даже сумели наложить шину на его ногу, пока воин отгонял своей магией боль и заставлял расслабиться сжатые вокруг излома мускулы,

Когда нога была вправлена, Ламорак заявил, что уже к ночи сможет ходить с костылем, а потом мгновенно заснул. Кейн, Таланн и какой-то коновал из кантийцев воспользовались его состоянием, чтобы распороть шов на бедре, самым крепким бренди вымыть оттуда яички насекомых и снова зашить. Кроме того, они зашили его живот.

Наблюдавшего за этим Коллберга разбирала холодная ярость. Он знал, что не должен позволять эмоциям взять верх над рассудком. Он проглотил еще одну капсулу амфетамина и набил рот сластями прежде, чем лекарство должно было подействовать на его аппетит. Ему стало немного лучше.

И все это время в мозгу билась одна и та же фраза, уже потерявшая всякий смысл и превратившаяся в набор звуков. Будь во вселенной хоть капля справедливости, Ламорак давно уже должен был испустить дух, а его сердце — перестать биться,

Всякий раз, как администратор улавливал краем глаза свечение кнопки аварийного переноса, у него в груди что-то давило и зубы сами собой сжимались. А ведь он не беспомощен, не переставал напоминать себе Коллберг. Одной оговорки Кейна, сравнившего Шахту с рабочими районами, достаточно, чтобы оправдать прерывание его Приключения. «Сейчас важно выбрать момент, — подумал Коллберг. — Да, правильно выбрать момент».

16

— Король сейчас придет, — говорит юноша с почтением в голосе. — Я никогда не видел, чтобы он сам шел к кому-то…

Я отворачиваюсь и смотрю в окно: я не хочу признавать, что не помню имени юноши. Отсюда мне виден кусочек базара, где пару жизней назад я отделал его бараньей ногой — в лавочке Лама у выгнутой стены Стадиона.

— Что известно о Пэллес?

— Никто не знает, где она, барон. Мы с Томми сходили туда, но никого там не нашли. Ну, мы, конечно, подождали, а потом Томми вообще остался там, но все равно ничего не известно.

Бросаю взгляд на бодрствующую подле спящего Ламорака Таланн. В ответ воительница пожимает плечами.

— Я не знаю других мест. Ничем не могу помочь. Да, не может. Достойно удивления уже то, что хотя бы одна крупица информации просочилась сквозь накатившее на всех забвение — результат проклятого заклинания. Когда я пытаюсь объяснить Таланн, что совершила Пэллес, она постепенно отключается — и я не могу винить ее за это.

— Ага, — говорит стражник, — ее так никто и не видел со времени вчерашнего дерьмового боя.

— Ты с ней встречался?

Сжавшая грудь боль ослабевает, я наконец могу дышать и выдыхаю:

— Она жива? Не ранена? Как она выглядит? Юнец улыбается.

— Совсем неплохо, если учесть, что за ней гналась половина Серых Котов. Тут-то и начался дерьмовый бой.

— Дерьмовый бой?

— Ну да. Извините, барон, я думал, вы знаете.

Он вкратце рассказывает о том, как Пэллес схватилась в Рабочем парке с целым отрядом Котов. По его словам, она стала уводить их в сторону Лабиринта, подорвав при этом полрайона. Парень с нескрываемой гордостью говорит, что сам был там, откликнулся на призыв и своими руками швырнул горсть мокрого дерьма и оно попало в лицо самому графу Берну.

Я не могу удержаться от смеха, глядя, как юнец изображает графа Берна после такого казуса. Неожиданно я начинаю относиться к парнишке теплее — господи, ну почему меня не было там, почему я не видел случившегося своими глазами! А юнец замечает мою реакцию и все повторяет и повторяет рассказ, всякий раз приукрашивая его, пока я наконец не машу руками, чтобы он перестал. Даже рассказ о Берне, схлопотавшем горсть дерьма в рожу, перестает быть смешным… если его повторять сто раз.

В моей голове копошится неприятная мысль, что Пэллес вполне справляется без моей помощи. Неужели я мог некогда надеяться, что без меня у нее ничего не выйдет, что она нуждается в моей помощи гораздо больше, чем сама признает? Возможно, на меня влияет тот факт, что она схватилась с Берном, который почти убил меня, и с Ма'элКотом, который мог раздавить меня как муху, — схватилась и не сдается. Она свободна, ей все удается, даже ее подопечные все еще где-то скрываются. Не случись непредвиденного сбоя в связи, я был бы ей и вовсе ни к чему.

— Ты хоть приблизительно знаешь, как она сцепилась с Берном и его Котами? — спрашиваю я. — Ну, как все началось? Что она делала в Рабочем парке?

Юнец пожимает плечами.

— Без понятия. Кто-то мне что-то рассказывал… нет, не помню. А разве это важно?

— Думаю, нет. Спасибо, парень. Окажи мне услугу — спустись вниз и посмотри, не идет ли король.

Парень бьет себя в грудь, изображая этот их дурацкий салют, потом кашляет и клацает рукоятью меча, проверяя, свободно ли выходит из ножен клинок. Наконец, исчерпав все причины оставаться в моем обществе, он поворачивается на пятках, видимо, демонстрируя строевой поворот, и вылетает из комнаты. Я слушаю, как его сапоги стучат по мягкому гниющему дереву пола, и пытаюсь вспомнить, каково оно — быть таким молодым.

Это бесполезно — прошло слишком много жизней. Я снова выглядываю в окно.

У Стадиона толпится обычный полк тяжелой пехоты. Солдатам душно в броне, вид у этих бедолаг довольно жалкий. Они наугад выдергивают из толпы жертву, задают несколько вопросов и изредка дают пинка. Тяжелые тучи наползают на солнце с западного побережья; скоро пойдет дождь, и у солдат заметно поднимется настроение. Ну конечно, это же заветная мечта солдата: из потного и безликого стада превратиться в мокрое и дрожащее безликое стадо, имеющее при этом целую армию простолюдинов, на которых можно выместить свою досаду. — На самом деле я помню еще кое-что. Таланн, подумав немного, говорит таким невероятно обыденным тоном, что мне начинает казаться, будто она репетировала эти слова по меньшей мере несколько часов.

— Это насчет Пэллес. Что бы она там ни наколдовала, я все равно помню, как близко она сошлась с нами. Как она заботилась обо всех нас — а особенно о Ламораке.

Мне не раз доставалось от всяких там великих, один раз даже от Джерзи Капцина, тогдашнего чемпиона мира в тяжелом весе. Но даже тогда мне не было так больно.

Ну есть ли хоть один человек, еще не знающий об их связи?

Я долго-долго сооружаю ответ, долго-долго смотрю вниз, на лицо Ламорака, все еще прекрасное даже под слоем ран и синяков. Больше я не могу разглядеть ничего: из одеял торчит лишь голова актера. Под закрытыми веками подрагивают зрачки, Ламорак невнятно мычит, досматривая сон, а я гадаю, не снится ли ему Театр правды.

Надеюсь, снится.

— Да уж, она такая, обо всех заботится, — говорю я.

— Я знаю, она будет очень благодарна тебе. — Таланн пододвигается ко мне поближе. — Особенно за Ламорака.

Еще одну-две долгие минуты смотрю на Таланн, она теперь находится на расстоянии вытянутой руки от меня. Она отмыта до блеска и одета в свободные хлопковые штаны и куртку, точно такие же, как на записи. К тому же она одна из самых прекрасных женщин, которых я имел удовольствие видеть за всю жизнь.

Даже если бы ткань ее одежды была плотнее и оставляла что-нибудь воображению, то в этом сейчас просто нет нужды — у меня уже была куча времени там, в Донжоне, чтобы оценить мягкие изгибы ее тела, переливающиеся мускулы на ногах и ягодицах. Ее платиновые волосы, отмытые от грязи и гнили, сияют, солнечным ореолом обрамляя нежные щеки и подбородок. Она так красива и так отважна, она такой храбрый и умелый боец, что заслуживает всяческого признания своих талантов, далеко превосходящих мои. Сейчас я мог бы вытянуть. руку и дотронуться до нее, провести кончиками пальцев по подбородку, привлечь ее к себе…

Ее сиреневые глаза так глубоки, что в них можно утонуть. Заметив мой взгляд, она делает медленный вдох и почти незаметно выгибает спину; ее груди вырисовываются под тканью куртки и приковывают мой взгляд.

Я видел то же самое в лучшем исполнении — но сейчас не могу вспомнить, когда это было.

Она явно забрасывает удочку — не клюнет ли тут. Потому и наговорила все это о Ламораке, замутила воду, чтобы загнать рыбу в свои сети. Похоже, я круглый идиот.

Я действительно идиот, потому что не хочу быть пойманным.

— Брось, — прошу я, — я все знаю. Она распахивает глаза.

— Все про…

— Ламорака и Пэллес. Я знаю, что между ними. Она выглядит ошарашенной.

— Знаешь? Так почему же ты… как же ты мог… Ну, Ламорак с Пэллес… а ты…

Какой-то силач начинает колотить изнутри в мой лоб — по меньшей мере шипастым кистенем.

— Давай не будем об этом, пожалуйста.

— Это?.. Кейн, извини, что лезу, но… у вас с Пэллес все прошло? Все в прошлом?

Мой мучитель сменяет одну пилу на другую, и она немедленно начинает визжать у меня в ушах.

— Она думает именно так.

— Кейн…

Рука, лежащая на моем плече возле повязки на ране, очень теплая и сильная, а от ее легкого пожатия мускулы расслабляются. Я встречаю взгляд фиолетовых глаз и… Она не просто заигрывает со мной, она предлагает мне нечто более сильное и соблазнительное, нежели физическая близость. Она предлагает мне понимание.

— Должно быть, это очень больно! Я умышленно не понимаю ее слов.

— Да нет, в реке рану промыло. Не думаю, что там осталась грязь.

Мне не удается провести ее. Она снова садится в позу воина, скрестив под собой ноги, и смотрит на меня с добротой, не требующей слов.

Я пожимаю плечами, и боль вновь вгрызается в плечо. Я несколько раз глубоко вдыхаю и вхожу в мысленное зрение, которое принято в Монастырях, чтобы контролировать свое тело. Силач с пилой медленно уходит, хоть все еще находится у меня в голове, а боль в плече ослабевает. Я старательно растираю раненое колено, мечтая о кубике льда. Сконцентрировавшись на своих ранах, я получаю возможность разбередить еще одну.

— Что там у Ламорака с Пэллес, касается только их двоих, — тихо замечаю я, — А ко мне это не имеет отношения.

Таланн ухитряется изобразить недоверие, не изменившись при этом в лице.

— Это действительно так, — упорно повторяю я. Голос у нее такой же теплый, как руки,

— Но, Кейн, это действительно важно. Даже со стороны видно, что ты обеспокоен.

— Это их дело, — стою я на своем, — А мои чувства к Пэллес — это мое собственное.

— Значит, для тебя… — ее ресницы чуть вздрагивают, — для тебя это еще не ушло в прошлое? Голова у меня тяжелая, словно гиря.

— Да, для меня это не в прошлом. И никогда не будет в прошлом. Я дал обещание, Таланн, и сдержу его. До тех пор, пока смерть не разлучит нас.

Ей, конечно, не знакома эта фраза — в Империи брак является скорее сделкой, чем таинством, — однако смысл до нее доходит: она удивленно и разочарованно качает головой.

— Каким же должен быть человек, чтобы зайти так далеко: едва не потерять жизнь, спасая жизнь сопернику? Он должен быть полным кретином.

— Понимаешь, это трудно объяснить…

Она накрывает ладонью мою руку, лежащую на раненом колене, и ждет — вот сейчас я встречусь с ней взглядом. В глубине ее глаз что-то умирает, какие-то крупицы сна, который не можешь даже толком вспомнить, когда проснешься. Она говорит:

— Надеюсь, Пэллес Рил понимает, какого замечательного человека отшвырнула.

Теперь я должен рассмеяться: это единственная альтернатива слезам. Я уже готов, но мне приходится приложить усилия, чтобы выдавить горький смешок.

— О, это она прекрасно понимает. В этом и заключается часть проблемы: она слишком хорошо все понимает.

Вряд ли Таланн найдет на это ответ. И она в самом деле молчит, просто сидит рядом со мной на полу и смотрит, как я растираю колено.

В медитации время проходит быстро. Луч солнца падает а окно уже под другим углом. Через некоторое время боль утихает, и я вновь всплываю на поверхность сознания. Тут обнаруживается, что Ламорак уже пришел в себя и что-то жует.

Он смотрит на меня исподлобья, с неуклюжей застенчивостью.

— Похоже, ты промыл мне ногу, да? Я смотрел в мыслезрении, там больше нет этих яичек. Спасибо.

Ему явно не по себе. Надеюсь, это угрызения совести.

— И еще спасибо за то, что спас мне жизнь. Я твой должник.

Да ну? Я рычу про себя. Отплати мне — держись подальше от моей жены! Однако вслух я произношу:

— Ничего ты мне не должен. Если б ты не помог мне на балконе над Ямой, я бы уже гнил в той самой куче. Так что мы квиты.

Он отводит взгляд.

— Нам никогда не рассчитаться.

В его голосе слышится отвращение к самому себе, от чего я испытываю удовольствие.

— Ну, как знаешь.

Недалеко от нас рокочет гром. Он напоминает мне голос Ма'элКота. Первые крупные капли бьют по переплету окна, и я закрываю ставни. Стук дождевых струй по дереву смахивает на крысиный топоток.

Через полчаса появляется король. Он входит в дверь без сопровождения и с какой-то особенной яростью сбрасывает плащ. Таланн рывком поднимается и принимает боевую стойку — откуда ей знать, кто это такой. Она не желает рисковать. Я накрываю своей рукой ее руку и приветствую короля.

Он оглядывает нас, многозначительно ухмыляясь, и качает головой.

— Ну, Кейн, умеешь ты расшевелить дерьмо!

— Это особый дар. Таланн, познакомься с королем Канта. Ваше величество, это Таланн, воительница и друг Пэллес Рил.

Он оглядывает ее с откровенным восхищением и протягивает руку — женская мускулатура нравится ему не меньше, чем мне. Когда я представляю ему Ламорака, король вновь начинает ухмыляться.

— Это ведь ты носился со своим Косаллом? Знаешь, что твой меч теперь у Берна?

Ламорак в ответ моргает, а король присвистывает с насмешливым сочувствием.

— Неприятно, правда? Все равно что орган у тебя выдрали.

Мы переключаемся на другие темы — немного говорим об охоте и растущем возмущении в городе; конечно, приходится сообщить о нашем побеге из Донжона — так сказать, понаставить деревьев, чтобы он не увидел за ними леса. Если хоть один из присутствующих узнает, что я работаю на Ма'элКота… Не уверен, что проживу достаточно времени, дабы все объяснить,

Это не так волновало бы меня, если б его величество перестал есть меня своими проницательными глазами, словно он знает что-то, чего не знаю я.

Наконец Таланн доводит повествование до сцены схватки на балконе, и я не могу больше слушать.

— Да разве это важно? — говорю я таким тоном, что двух вариантов ответа быть не может. — Мне необходимо найти Пэллес. Сегодня же. Прямо сейчас.

— Это сложная задача, — хмурится король. — Мне самому хотелось бы найти ее, но я не могу поставить на уши королевство…

— Не можешь? Твое величество, мы так долго были друзьями…

Он устало отмахивается.

— Не в этом дело, Кейн. Вчера во время заварушки с Котами они ждали ее у того места в Рабочем парке, где она прятала токали…

— Они… она… — начинаю заикаться я. — Ты знаешь?

— Про Саймона Клоунса и Вечное Забвение? — Он снисходительно смотрит на меня, как бы спрашивая: «Я что, идиот?» — Конечно. Разве я не король Канта? Кстати, интересно, почему оно не действует на тебя…

— Это секрет, — спокойно отвечаю я. — Ладно, давай дальше. Коты дожидались ее возле убежища токали.

— Точно. Думаю, они обнаружили ее точно так же, как нашли здесь дня три-четыре назад. Кто-то выдал ее. Мое сердце бешено заколотилось.

— Твой подданный? Он кивает.

— Вероятно. Никто другой не мог ничего знать. У моего человека в Глазах нет никакой зацепки, а потому, кто бы это ни был, он имеет дело непосредственно с Берном и Котами. Паслава, Деофад, кто-нибудь из баронов… ну, не знаю. Те, что пониже рангом, вообще ничего не знали. А в укрытии у нее не было помощников — Пэллес им больше не доверяет.

— Вот почему ты теперь ходишь в одиночку.

— Поверь уж мне. Нам придется увести тебя. Мне нужны имена всех, кто знает, что ты здесь. Если Коты придут сюда за тобой… что ж, это немного сузит круг поиска.

— Когда его найдут, — мрачно говорю я, — постарайся, чтобы он уцелел и я смог добраться до него лично. Сделаешь это для меня?

Он пожимает плечами.

— Ничего не обещаю. У меня тоже есть к нему счет. Так сдать Пэллес… Если я доберусь до этого ублюдка…

Его пальцы гневно сжимаются, кровь бросается в лицо. Я смотрю на него. Что-то изменилось в нем с нашей позавчерашней встречи. Тогда это был всего лишь «укол в задницу Ма'элКота». Теперь все серьезно, его величество разве что огнем не дышит.

— Просто помоги нам встретиться. Сейчас это действительно важно.

В его затуманенных глазах внезапно вспыхивает подозрение.

— Почему вдруг важно?

До сих пор я не замечал, какие у него маленькие глаза. Вокруг них набухли вены — нешуточная ярость правит королем.

— Эй, да это же я! Потрогай, если не веришь!

— Да, — медленно говорит он, и краска сползает с его лица. — Знаю, Извини. Но ей не нужна твоя помощь, Кейн. Я абсолютно уверен, что прошлой ночью она была на Чуде, а потом ушла оттуда.

— Правда?

— Ну да. На ней было что-то вроде плаща, а поверх еще один Плащ, если понимаешь, о чем я.

Я полтора года изучал в училище боевую магию и только потом был отправлен в Поднебесье. Я мгновенно понимаю суть:

Пэллес не удастся найти даже магу, потому что он не сможет отследить ее через Силу. Вероятно, это ее заклятие не слабее Вечного Забвения.

Впервые за все дни у меня на лице появляется счастливая улыбка.

Все смотрят на меня, а король спрашивает:

— Ну, в чем дело? — Я знаю, точно знаю, где ее искать.

17

— Администратор, это Клирлейк из «Свежего приключения». Он хочет сообщить в сеть о воссоединении Пэллес и Кейна.

— Скажите ему… нет, откажите ему. Бесповоротно.

Артуро Коллберг грыз ноготь и смотрел на экран. Кейн, профессионально нагнетающий обстановку, настоял на том, чтобы Ламорак и Таланн отправились вместе с ним и королем вопреки возросшей опасности разоблачения и ареста. На приготовления понадобилось всего несколько минут — для Ламорака привели лошадь, остальным принесли тяжелые плащи и шляпы, чтобы они могли спастись от заливавшего Лабиринт ливня. Идти подземельями было опасно — там могло укрываться от дождя слишком много кантийцев.

Отряд из двенадцати кантийцев должен был заслонять короля с товарищами спереди и сзади и отвлекать солдат, которые могли заострить внимание на группе. Кантийцы вынуждены были держаться плотнее друг к другу, так как дождь усилился и дорога просматривалась всего на десять — пятнадцать метров. Впрочем, дождь должен был помешать также и солдатам, а потому являлся скорее преимуществом.

Разумеется, почти сразу же после заявления Кейна о местонахождении Пэллес Рил Коллберг связался с персоналом «Свежего Приключения». У этого Клирлейка оказалось неплохое чутье. В мозгу администратора уже развернулась сцена: предвкушение, приближение, первый взгляд, глаза в глаза, диалог — и конец.

Закончить надо прежде, чем они поцелуются или коснутся друг друга. Это произведет ошеломляющий эффект и наверняка удвоит количество заказов на записи.

Разумеется, такой ход полон риска, учитывая, что в игре не кто-нибудь, а Кейн, и за каждым шагом следит Совет попечителей. Здесь нужна личная инициатива, что так редко встречается среди администраторов, дерзкий ход, уверенность, свойственная даже — про себя Коллберг произнес это слово шепотом — бизнесменам.

В жилах звенела кровь, нарастала уверенность. Дерзай, ну же, вперед!..

На огромном экране группа Кейна пересекла улицу Мошенников, пригибаясь под струями ливня. У Коллберга могло быть не более минуты на принятие решения. Но если б Кейн продержался еще хотя бы десять минут — достаточно для того, чтобы новость успела распространиться по сети, — все бы захотели урвать от этого лакомого кусочка. Так зачем же отдавать его задарма какому-то там «Свежему Приключению»?

Они заплатят, все они заплатят. Они кинутся на приманку, как стая леммингов. Разве они смогут удержаться? Ни один канал не захочет упустить возможности видеть воссоединение Кейна и Пэллес Одна лишь плата за лицензии на эти несколько минут с лихвой покроет затраты на все проклятое Приключение!

Итак, решение, Коллберг принял решение и, не тратя времени зря, приказал коммуникативному центру Студии приготовиться к работе на прием. Сто марок за секунду? Тысячу? Он предоставил ребятам из отдела по продаже назначить цену, от которой сетевые директора будут скрежетать зубами и рвать волосы, однако примут ее. После этого Коллберг позвонил в офис «Свежего Приключения».

— Дайте мне профессионала Клирлейка, — потребовал он. — Это биз… администратор Коллберг.

«Это ненадолго. Я уже чувствую, что мне недолго оставаться простым администратором».

18

Голоса, вещающие с пяти миллиардов экранов по всей Земле, слишком торопливы — так обычно объявляют о войне. Почти все они говорят по-английски; не многие из существующих узконациональных каналов, которые располагаются где-то на задворках, могут наскрести денег, чтобы заплатить назначенную Студией цену. Эти бесплотные голоса произносят различные слова, но смысл в них один и тот же: «Вы должны увидеть это Вам должно быть интересно. Это самое важное, что только может быть в вашей жизни».

И лицо, симпатичное, честное, безупречно выбритое лицо, обрамленное вьющимися напомаженными волосами. В этом лице заключена особая власть, некое сочетание религиозной экзальтации и заносчивости, оно как бы заявляет: «Я здесь, и я все знаю. А вот вы узнаете только то, что я расскажу вам».

В нем есть сила, оно просто светится ею. Из искренних глаз на десять миллиардов зрителей изливается поток энергии.

— Прямой репортаж из центральной Студии Сан-Франциско. С вами Джед Клирлейк.

19

Король повышает голос, пытаясь перекричать шум дождя;

— Это тут!

Сердце у меня замирает.

Неужели я действительно подошел так близко?

Огромный остов склада смутно виден за стеной ливня. У меня холодеет позвоночник и подгибаются ноги. Я смотрю на сидящего верхом Ламорака и на Таланн, ведущую его лошадь под уздцы; они похожи на призрачные силуэты. Я наклоняюсь поближе к уху короля; поля наших шляп смыкаются — мы можем вздохнуть и поговорить.

— Пусть твои ребята войдут, — предлагаю я. — Пусть они ждут здесь, пока Пэллес не будет готова уйти, — мы не можем позволить им разговориться с каким-нибудь нехорошим дядей.

Его величество снова бросает на меня косой взгляд, словно проверяя, действительно ли я выгляжу так, как выгляжу.

— Ну ладно, — кивает он.

Затем поднимает руку и машет, призывая кантийцев. Мне кажется, они не видят этого жеста, однако вскоре начинают появляться ссутулившиеся под дождем фигуры.

— Говорю тебе, мы уже осматривали это место, Томми до сих пор тут сидит. Черт, да сам Берн вернулся сюда и обыскал помещение после той драки с дерьмом. Здесь Пэллес нет.

Я выразительно улыбаюсь.

— Ты не знаешь ее так, как знаю я. Здесь у нее свыше тридцати человек, обеспеченных едой, водой, спальными местами и нужником. Она не бросит все это — ей больше некуда идти и некому довериться. А прятаться лучше всего там, где охотники уже искали. — Я оглядываюсь: все двенадцать кантийцев уже на месте. — Идем внутрь.

Я трогаюсь первым, за мной Таланн с лошадью Ламорака. Его величество в последний раз пересчитывает свой отряд. Оказавшись внутри, он ведет нас сквозь лабиринт рухнувших, траченных гнилью балок в заднюю комнату, откуда исходит розоватый свет.

У разожженного в центре помещения костра сидит Томми. Увидев меня, он выпрямляется.

— Эй, Кейн! Что ты…

Потом он замечает позади меня короля и вытягивается по стойке «смирно», отдавая салют вначале мне, потом ему.

— Если вы за Пэллес Рил, то ее здесь нет, — говорит он. — Поесть не принесли?

— Где у них тут подвал? Как в него пройти?

— Вон туда, — показывает он. — Но…

Сквозь дверной проем он видит фыркающую лошадь, на которой сидит Ламорак, Таланн и кантийцев и в изумлении трясет головой.

— Неужели ни один из вас — ни один! — не догадался Прихватить жратву?

Я уже завладел его фонарем и разжигаю его от костра. Тяну на себя дверь и спускаюсь по скрипучим ступенькам. Его величество следует за мной по пятам. Я не могу дышать — от выброса адреналина мое тело дрожит, как натянутая тетива.

У меня получилось. Я пришел вовремя, даже с небольшим запасом. Я не верю, что действительно нахожусь здесь, что делаю все это. Мой желудок съеживается, голова кружится… наконец я в подвале.

— Видишь, — замечает король, — никого нет. Каменный пол покрыт тонким слоем воды глубиной в ладонь; она блестит при свете лампы и плещется у моих ботинок. Комната велика, отсыревший потолок на пятиметровой высоте весь в трещинах и прогибах. Повсюду валяются куски замшелого дерева, в нос шибает запах сырости и гниения. Я направляюсь в комнату, аккуратно ступая по воде. Дверей здесь нет — только проем, явно предназначенный для лестницы. Идущий за мной король замечает:

— Черт, Кейн, посвети сюда. Тут крысы кишмя кишат. Похоже, кроме них, здесь нет ни одной живой души. Из теней на меня глядят горящие красные глаза, а иногда крысы, извиваясь, проплывают у меня под ногами.

— Ну, признавайся, Пэллес, — громко говорю я. — Хватит прятаться. Нам нужно поговорить.

— Брось, Кейн, — говорит мне король, — здесь никого нет. Тьфу ты, черт! Мне крыса на ногу залезла! Да посвети ты сюда наконец!

Неужели я ошибся? Это невозможно — Пэллес поступила бы именно так.

Или нет?

— Чтоб тебе пусто было, Пэллес, если б ты знала, через что я прошел, лишь бы попасть сюда. — Помимо моей воли у меня в голосе дрожит нотка отчаяния. — Убери Плащ. У меня новости из дома!

Эта кодовая фраза известна всем актерам.

Надо мной и сквозь меня проходит волна, в голове раздается шум, и внезапно я вспоминаю, что не один. Словно издалека, со дна глубокого колодца, я слышу судорожный вздох короля.

Я словно во сне — ну, вроде того, как попадаешь в толпу и вдруг обнаруживаешь, что забыл надеть штаны. Это сравнение возникает моментально, словно я шел с закрытыми глазами и так старательно убеждал себя, будто я один, что поверил в это. А теперь у меня внезапно открылись глаза, и тут обнаружилось, что в подвале полно людей.

Они толпятся всюду, сидят на разных частях дерева и остатках брусов крыши — мужчины, женщины, дети, жмущиеся к ногам родителей. Одежда у них самая разнообразная, от дорогой, под стать принцу, до нищенских лохмотьев. Однако все они грязны, а по лицам видно, что у них уже давно не было воды для умывания. Все они молчат и смотрят на меня круглыми от страха глазами.

Я узнаю маленькую группку — мужчину, его жену и двух дочерей. Это семья Конноса. Я едва не киваю им, однако успеваю вспомнить, что, хотя я их и знаю, они никогда не видели меня. Я вдруг испытываю невероятную радость от того, что они сумели скрыться, что Коннос по-прежнему может исследовать магию, что его жена все еще любит его, а дочери все такие же симпатяшки, несмотря на все испытания.

И она тоже здесь.

Она стоит на груде старых ящиков высоко надо мной. Руки у нее скрещены на груди, стройная нога выставлена вперед, а бедра слегка приподняты, они подчеркивают изгиб стройной талии. Мне до боли хочется обнять ее. Ее плащ спадает с широких плеч; она встряхивает головой, чтобы убрать густые кудри с прекрасных бездонных глаз. Похоже, она вовсе не рада снова видеть меня.

— Черт бы тебя побрал, Кейн, — слышу ее отчетливый выговор. — Ну когда ты наконец оставишь меня в покое!

20

— Стоп! — заорал Коллберг, выскакивая из кабины помрежа. — Стоп, стоп, стоп!

Техники бросились к переключателям и вскоре доложили, то передача во всемирную сеть прервана.

Коллберг упал обратно в кресло, дрожа от радости победы,

Это было великолепно. Это было даже лучше, чем он мог мечтать. Господи, да лучшей приманки для рынка и быть не могло, даже если б он сам написал сценарий. Выживет ли Пэллес? Не ясно. Может ли Кейн спасти ее? Неизвестно, Как он сумеет снова завоевать ее? Вот над этим будут ломать головы абсолютно все.

Он забрался поглубже в кресло. Каждый его мускул содрогался в почти эротическом экстазе.

Восхитительно!

21

Его величество бормочет что-то из-за груды хламья — отсюда его не видно. Я борюсь с гневом, тысячекратным эхом откликающимся в голове: «После всего, что я сделал ради тебя, ты так меня встречаешь!»

— Я серьезно, Пэллес. — Надеюсь, голос мой достаточно сдержан. — Насчет новостей из дома. Нам нужно поговорить. Она презрительно усмехается.

— Я знаю, зачем ты пришел, Кейн, так что передай этим жирным ублюдкам, что у меня все хорошо, спасибо. Мне не нужна твоя помощь. Можешь возвращаться домой.

Мы оба знаем, о каких жирных ублюдках идет речь.

— Это совсем не то, что ты думаешь…

— Ясно. Я должна быть счастлива, что ты пришел мне на помощь. Ну, что еще я должна чувствовать?

Я борюсь с соблазном избрать самый простой путь, позволить распирающей меня ярости вырваться наружу, сорваться на крик, как это часто случалось в последние месяцы нашей совместной жизни. В чем-то тут виновата Пэллес, она научила меня кричать. Вначале для меня было проблемой повысить голос; потом проблемой стала иная крайность.

Я держу себя в руках — ведь на кон поставлена жизнь Пэллес. Кому сейчас нужна моя раненая гордость?

— Пожалуйста, — безмятежно говорю я и ставлю лампу на ближайший обломок, чтобы освободить руки, — прошу тебя, давай разойдемся мирно. Позволь поговорить с тобой с глазу на глаз всего пять минут. Потом я уйду.

На мгновение агрессивность на ее лице сменяется растерянностью: моя неожиданная покорность озадачивает ее.

Она смотрит на меня со своего возвышения, окруженного токали. Я чувствую, что одну драгоценную секунду, когда наши глаза встретились, она видит меня самого, а не тот образ, который запечатлелся у нее в мозгу, — образ угрюмого циничного негодяя, причинившего ей столько боли.

Думаю, мы слишком долго мысленно говорили друг с другом, спорили с воображаемым Кейном и нематериальной Пэллес и при этом забыли, что на самом деле они реальны.

И вот мы встретились — теперь я могу заглянуть в ее глаза. Кажется, мы еще что-то значим друг для друга… Она приоткрывает рот и набирает в легкие воздух, пытаясь заговорить…

Внезапно со стороны лестницы раздается громкий голос;

— Эй, Пэллес! Что, уже не надеялась когда-нибудь меня увидеть?

Ламорак.

Я не вижу его, но Пэллес стоит гораздо выше. Ее лицо озаряется таким счастьем, какого я не видел много-много лет.

— Ламорак! — восклицает она. — Господи, Ламорак! Она слезает с возвышения и радостно мчится к нему.

— Таланн, и ты жива! Не могу поверить!

Она уже забыла обо мне.

По толпе проносится радостный шумок. Многие пробиваются к лестнице, окружая вернувшихся героев. Подвал наполняется ликованием, а я остаюсь в стороне.

Вода плещет о сапоги, а я стою и слушаю голоса. Не думаю, что я смог бы спокойно смотреть на то, как Пэллес упадет в объятия Ламорака и покроет поцелуями его лицо.

Чем дольше я жду этого, тем сильнее чувствую себя подростком, жмущимся в уголке на университетской вечеринке. Еще пара минут — и мне больше невмоготу терпеть ожидание. Ладно, рано или поздно все равно придется привыкнуть к тому, что ее обнимает другой.

Я с трудом заставляю себя присоединиться к остальным. Из темноты выхожу в освещенный круг.

Многие токали плачут. Многие пытаются коснуться Ламорака или Таланн, словно хотят убедиться, что они не привидения и не собираются исчезать. Пэллес стоит в центре толпы; рядом с ней находится Таланн, но Пэллес обнимает за плечи Ламорака, который сидит на ступенях, вытянув перед собой сломанную ногу.

Я никак не могу избавиться от мысли, что ни в Театре правды, ни в Донжоне — в общем, ни разу за весь побег — он не спросил, как там Пэллес. Таланн задала мне этот вопрос почти сразу же: «Тебя послала Пэллес? Она жива? Она ушла?» А Ламорак ни словом не обмолвился о ней.

Мне очень хочется сказать об этом Пэллес — но сказать так, чтобы не выглядеть ревнивой сволочью, каковой я, собственно, и являюсь.

Теперь Пэллес смотрит на меня сияющими глазами и глубоким голосом спрашивает:

— Это правда? Ты помог им бежать из Донжона? Ты? В одиночку?

Я пожимаю плечами.

— Иначе я бы тебя не нашел.

На самом деле это не так, но правда сейчас ни к чему.

Ламорак бормочет:

— Он спас меня, и не раз. Было достаточно таких моментов, когда он мог бросить меня, и никто не посмел бы обвинить его за это. Даже я.

Подобное благородство ничего ему не стоит, и он швыряет его, как объедки с барского стола.

Пэллес с обожанием заглядывает ему в глаза, а потом неожиданно смотрит на меня, словно только что вспомнив о моем присутствии. Она вспыхивает и осторожно освобождается из его объятий. Это опасение задеть меня ранит не меньше, чем созерцание ее рук, обнимающих другого.

— Кейн… извини, но я… Ну, понимаешь… Я думала…

— Знаю. Знаю, что думала. Забудь. Твои подозрения могли оказаться правдой.

— Тогда… — она мнется, — тогда у тебя действительно есть новости из дома?

— Да, — просто говорю я. — Тебя нет на связи. Ладно, я и сам понимаю, что веду себя по-детски, но я устал ходить вокруг да около. Пусть теперь она придумывает для своих подопечных какие-нибудь сказочки о том, что значит «нет на связи».

Ударь я ее — она не испугалась бы сильнее. Ее лицо бледнеет, краснеет и снова бледнеет.

— С-сколько? — выдавливает она.

— Дня четыре.

Она медленно обдумывает информацию. Потом смотрит сквозь меня, словно заметив что-то интересное на полу, переводит взгляд на Ламорака, вновь на меня.

— Ты прав. Нам надо поговорить. Втроем.

22

Мы тащим вдвоем Ламорака вверх по лестнице, а Таланн грустно смотрит нам вслед. Лицо короля багровеет, и он начинает шарить глазами вокруг, пока его не успокаивает тихое слово Пэллес. Мы проходим мимо кантийцев, весело подтрунивающих над обманутым Томми, и уходим дальше в развалины склада.

Здоровым плечом я подпираю Ламорака под мышку; Пэллес несет фонарь и поддерживает его с другой стороны. Стараюсь не думать о постигшем меня горьком разочаровании. Похоже, мы никогда не сможем поговорить наедине… Мы находим укрытие, куда не попадает барабанящий по крыше дождь, и Пэллес ставит фонарь на прогнивший насквозь пол, от которого исходит чад мокрого угля. Мы стараемся бережно усадить Ламорака на упавшее бревно, и он нечаянно хватается за мою раненую руку. Я дергаюсь и крякаю. Пэллес смотрит на меня с расстояния фута — достаточно близко, чтобы почувствовать мою боль.

— Ты ранен.

— Арбалет, — пожимаю я плечами. Я знаю, она ненавидит эту слишком мужественную привычку игнорировать боль, но от этой привычки мне не избавиться. — Стрела прошла навылет, кость не задета. Ничего серьезного.

За кратким мигом молчания накатывает внезапная волна стыда. По ее глазам я угадываю, что она не знает, стоит ли выказывать участие. Она не хочет выглядеть равнодушной, но у нее также нет желания обнадеживать меня. Она не находит слов, и это причиняет ей не меньшую боль, чем мне. Я сжаливаюсь.

— Что случилось с королем? С каких пор он ходит у тебя в охранниках?

— Я… ну… — Она передергивает плечами и отводит взгляд. — Я не была уверена в нем. На карту было поставлено слишком многое…

— Так ты что, наложила заклятие? — с недоверием спрашиваю я.

— У меня не было выбора, — почти шепотом отвечает она.

— Ладно тебе, «не было», — вворачиваю я. — Это у короля его не было. — Крохотная искорка злости у меня в груди тотчас вспыхивает при воспоминании о ее бесконечных нотациях. — А ты говорила, что это у меня нет никаких принципов.

— Да уж, ты прав как всегда, Кейн, — говорит она уже без всякого смущения. — Мне следовало поступить по-твоему — убить его.

— Пэллес…

— Знаешь, в чем разница? Хочешь знать? — Она переходит на крик. — Заклинание рассеивается — через несколько дней он успеет забыть о нем. А сколько времени нужно, чтобы прошла смерть? Я выяснила, он связан с самим Тоа-Сителлом. Что бы ты сделал?

Так король повязан с Котами? Права была Кайрендал…

— Да? — холодно произношу я.

Однако она знает меня слишком хорошо; ее запал как ветром сдувает, она устало говорит:

— Не делай этого, Кейн. Он мне нужен, ясно? Теперь со своего места я вижу, что под ее покрасневшими глазами лежат тени. Щеки запали, зато глаза кажутся еще больше и ярче. Она так истощена, что едва видит, и желание спорить у меня мгновенно улетучивается.

— Когда ты спала последний раз? Она сердито встряхивает головой.

— Я урывала по нескольку часов. Завтра утром буду готова вывозить токали. После этого у меня будет уйма времени на сон. — Она слегка успокаивается. — Тебе сон тоже не помешал бы.

Я смотрю на Ламорака: он недоверчиво хмурится — точь-в-точь как я. Мы начинаем говорить одновременно, не веря, что она действительно имеет в виду то, что сказала. Вывозить токали? Завтра? Да она что, с ума сошла?

— Перестаньте. — Пэллес снимает свой плащ, сворачивает его и садится, как на подушку. — Вы сказали, что меня не было на связи четыре дня, так?

— Так… — неохотно подтверждаю я; не хочется давать ей ни малейшей зацепки.

— Значит, даже с очень большой погрешностью у меня остается минимум двадцать четыре часа. Этого мне хватит, чтобы вывести их из города и отправить вниз по побережью.

— У тебя чересчур мало времени, — с сомнением говорит Ламорак.

— Слишком мало, — поддерживаю его я. — Даже сейчас. Вдруг что-нибудь не заладится? Вдруг тебя поймают? Что, если ты принадлежишь к той одной миллионной процента, которая, согласно статистике, может протянуть здесь меньше минимума. Ты что, не помнишь… — этих слов я не могу произнести, — что… это… сделает с тобой? Что будет, когда все вокруг начнет расплываться? Сколько времени ты сможешь оставаться в сознании?

Я развожу руками, стараясь подобрать слова, способные выразить тот ужас, который пронзает меня.

— Сколько у тебя будет времени на то, чтобы закричать?

— Здесь тридцать шесть человек, — терпеливо говорит она, в ее голосе слышна спокойная уверенность: «Я уже все решила, так что не трать время». — Это все невинные люди, они погибнут без моей помощи.

— Прекрасно. Спасай их. Но спасай их, будучи на связи. Черт, да тебе за это деньги платят!

— Думаешь, я делаю это ради денег? На мгновение в ее глазах вспыхивает новый гнев, она уже готова к новой перепалке — однако остается спокойной.

— Кейн, ты должен знать меня лучше. — Она с досадой разводит руками. — Не знаю, смогу ли я сделать это — вернуться сюда, оставаясь на связи. Виновато заклинание, да? Ну, Вечное Забвение?

— Там думают именно так.

— Я могу прервать его для одного человека за один раз, Для этого я прикасаюсь к нему и говорю, что он знает меня. Так я только что поступила с Таланн. Но до кого мне дотронуться, чтобы вернуться на связь?

«До меня! — кричит в моем мозгу первобытный человек. — Коснись меня!» Но это всего лишь мечты.

— Сними чары, — говорю я. — Нарушь проклятое заклинание, и чем скорее, тем лучше. Никто не знает, сколько времени у тебя осталось.

Она качает головой.

— Не могу. Сейчас меня спасает только Вечное Забвение. Оно скрывает то, что я тяну Силу, позволяет мне свободно проходить в Плаще мимо лучших магов планеты. К тому же Берн знает меня и уверен, что я Саймон Клоунс. Если я нарушу заклятие, он и Ма'элКот тут же сообразят, кого ищут. Как ты думаешь, сколько я смогу скрываться от Ма'элКота, если он будет знать, кто я такая?

— Дольше, чем проживешь, если не снимешь с себя чары!

— Но на карте больше, чем моя жизнь, — спокойно замечает она.

— А что, если они сумеют противостоять заклинанию? Ма'элКот ведь не просто умен, он гениален. Думаешь, он никогда не найдет действенной защиты? А потом ты будешь ожидать, что тебя защитит Вечное Забвение…

— Это меня не волнует. — Она встряхивает головой. — Человек, написавший заклинание, изобрел едва ли не самую действенную защиту против него. Сейчас он здесь, в подвале. Вряд ли он собирается продавать свое изобретение Ма'элКоту.

— Защиту? — переспрашивает Ламорак. У него на лице застывает любопытство. — Какую такую защиту?

— Серебряную сеть, в таких вся его семья скрылась от ищеек, — отвечает Пэллес. — Помнишь, сразу перед…

— Помню, — прерываю я. — Знаешь что? Этому изобретению в обед сто лет, и оно уже есть у Ма'элКота.

Аркадейл, чтоб ему сдохнуть, был в целом костюме из серебряной сетки, когда мучил Ламорака. Расскажи ей.

Ламорак смущенно смотрит на Пэллес — вероятно, ему не хочется лишний раз вспоминать о Театре правды.

— Это так, — подтверждает он. — И я ничего не мог сделать.

Она угрюмо кивает, глядя прямо перед собой на что-то незримое.

— Ничего удивительного. Изредка Коннос работал на правительство.

В горле у меня клокочет, словно я глотнул кислоты.

— В любом случае — тебе это не на руку.

— Они все еще не сумели увязать это вместе, — объясняет Пэллес. — Они не понимают, что сеть может служить защитой. Для того чтобы понять, им понадобится еще какое-то время. А мне нужно всего двадцать четыре часа. Стоит рискнуть.

— Ты что, с ума сошла?

— Токали… — говорит она.

— Плевать я хотел на токали!..

— Как всегда. Ничего иного я от тебя не ожидала. Это часть проблемы.

— У меня из горла помимо воли вырывается яростное рычание:

— Черт, черт, черт!

Делаю несколько шагов, чтобы успокоиться. Наконец я снова могу произносить осмысленные слова.

— Ламорак, поговори с ней. Что бы я ни сказал, она сделает наоборот,

— Кейн, ты знаешь, что это не так. Не будь ребенком, — осаживает она меня, и Ламорак хмурится, будто думает о том, как расшибить ей голову.

— Кейн, я… ну… — смущенно тянет он. — Мне очень жаль. Я согласен с Пэллес.

— Что?

— Понимаешь, она должна слушать свое сердце, — вычурно замечает он. Они обмениваются таким щенячьим взглядом, что мне хочется пришибить обоих. — Я поддерживаю ее во всем.

Я медленно опускаюсь на пол; мне кажется, если я сделаю резкое движение, голова у меня разлетится на куски. В животе набухает горький ком. Я не верю. Неужели после всего, что я сделал, мне суждено потерять ее.

Я ведь чувствую — это ее последний шанс.

Я могу вынести ее связь с Ламораком. Я могу вынести все, если она будет жива и счастлива. Я не смогу пережить только одного — если она исчезнет из мира, если я никогда больше не смогу обнять ее, дотронуться до ее волос, вдохнуть нежный запах ее кожи…

— Теперь твоему Приключению каюк, да? — подозрительно спрашивает Пэллес.

Я поднимаю голову и встречаю ее взгляд.

— Не понял.

— Черта с два не понял. Вот что тебя огорчает. — Она тычет пальцем мне прямо в лицо. — Тебя послали спасать меня, а я не хочу быть спасенной, значит, ты провалился,

Какое-то мгновение я сижу спокойно, пытаясь почувствовать злость, которую должен был разбудить во мне ее голос. Но злости нет.

Угли… только угли и крах.

— Пэллес, можешь верить или не верить, — с тяжестью в сердце говорю я, — но меня послали совсем не для того, чтобы спасать тебя. Мне позволили спасти тебя, если будет свободное время. Возможно, они вообще предпочли бы, чтоб ты умерла — это добавило бы происходящему драматичности.

На мгновение она отпускает Ламорака. Что-то в моем голосе интригует ее, она знает, что, невзирая на мои многочисленные грехи, я не лжец. Она наклоняется ко мне на расстояние вытянутой руки и сводит брови.

— Объясни, — тихо требует она.

Я пожимаю плечами и грустно качаю головой.

— Ты когда-нибудь… когда-нибудь думала, зачем с таким упорством борешься за низложение нынешнего правительства, которое в общих чертах столь похоже на наше?

Она озадаченно смотрит на меня.

— Я никого не хочу низложить. Я всего лишь спасаю людей.

— По твоей милости Ма'элКот выглядит круглым идиотом. Его власть над дворянством почти целиком основана на страхе перед его почти всемогуществом. Но одновременно всем известно, что он не может схватить тебя.

Она задумчиво хмурится.

— Я не хочу свергать Ма'элКота. Если так, то он прав. — На ее губах появляется слабое подобие усмешки. — Тогда актиры являются самым страшным испытанием для Империи. А он хватает не тех акгиров.

Я качаю головой, но не могу сдержать горький смешок.

— Знала бы, до чего ты права…

— Не понимаю, — мрачно отвечает она.

Потом ее лицо светлеет — кажется, что-то осознала, потом на нем появляется удивление, которое наконец превращается в ужас.

— Ты? — шепчет она.

Глупо, глупо, глупо! Я просто кретин — никогда не могу вовремя вспомнить, как она умна. У меня на языке тысяча возражений, однако ни одно из них не может вырваться на волю, потому что Пэллес кладет сухую и теплую руку мне на запястье. Это прикосновение бьет меня словно током — я не могу ни говорить, ни дышать.

— Кейн, — шепчет она, — господи, Кейн… скажи, что я ошибаюсь. Скажи, что это не так.

— Вот так мы и договорились, — сокрушенно признаюсь я. — Я у них в долгу за то, что мне позволили прийти сюда. За возможность спасти тебя.

Она цепенеет.

— Еще одна война за престол… и это лучшее, на что ты можешь надеяться. Это случится, если тебе выпадет один шанс из миллиарда и ты не умрешь ужасной смертью… Кейн, я того не стою.

Я собираю всю отвагу, чтобы накрыть ее руку своей и легонько сжать.

— Стоишь. Ты стоишь чего угодно.

Ее глаза наполняются слезами, а я жалею, что не могу выразить словами, как она дорога мне. Она качает головой, отвергая излишние эмоции, отвергая меня, отвергая саму бесценность своей жизни.

— Я в последний раз занимаюсь этим делом. Я никогда больше не окажусь между жизнью и смертью, между победой и поражением. Я хочу оставить эту часть своей жизни в прошлом, но мне не дают…

— Ты слишком долго ждал, — бормочет она. — Теперь тебе не позволят…

Ламорак вглядывается по очереди в наши лица, и наконец в том горшке, который он называет своей головой, начинает брезжить догадка.

— Ты подрядился убить Ма'элКота? — выдыхает он. — Чтоб я сдох… У тебя нет ни единого шанса!

Конечно, он прав. Я полностью согласен с ним, однако не могу сказать этого вслух, потому что сейчас, глядя на его измолоченное лицо, я чувствую, как разбилась ледяная стена у меня в голове. Осколки льда падают вокруг меня, сверкают, холодят спину и заставляют волосы встать дыбом. Кусочки складываются в новую картину, новое зеркало, отражающее правду, которой я до сих пор не видел. Каждый осколок встает на свое место с легким щелчком, похожим на щелчок тумблера.

«Чтоб я сдох» — самое обычное выражение отчаяния или недоверия. Где-то я его слышал совсем недавно.

От Берна.

Щелк.

У меня в голове звучит голос короля: «Кто-то выдал ее…»

Щелк — на этот раз громче, отчетливее.

Еще один щелчок из памяти Пэллес, которую я делю с ней. Ламорак стоит у окна, солнце освещает его великолепный профиль, он зажигает сигарету, использовав как раз столько Силы, сколько нужно, чтобы снаружи это было замечено. Это сигнал. А потом его собственные слова: «Поверь, я не хотел этого. Извини, Пэллес. Приходится мне платить…»

И еще одна фраза, которая эхом отдается у меня в голове, подобно упавшему в колодец камню, подобно последнему стуку гильотины. Сам Ма'элКот рокочет глубоко у меня в груди:

«Я обнаружил, что два агента, работающие по отдельности — даже если они пытаются обогнать друг друга, — гораздо быстрее завершат выполнение задания, причем результат будет более надежен».

Щелк.

Я смотрю в глаза этого без пяти минут мертвеца и говорю:

— Ты. Это ты.

Он сжимается; он видит в моем лице смерть, но не понимает ее причины.

— Кейн… э-э… Кейн, — мямлит он. — Пэллес, что… Она пытается удержать меня за руки, но я высвобождаю их и встаю. Ее слова звучат из какой-то невозможной дали:

— Кейн, что такое?

Ее голос не слышен за ветрами, воющими в бездне моей души. Их рев заполняет мою голову, и всю вселенную охватывает ненависть.

Я делаю шаг к нему и стараюсь говорить по-человечески, так, чтобы меня поняла Пэллес. Я должен сказать Пэллес…

— Это Ламорак.

Мой голос бесстрастен, как стук поезда. Ни крик, ни яростный рев не смогли бы отразить моих чувств.

— Это он. Это он…

Цветной сверкающий круг охватывает лицо Ламорака, бревно, на котором он сидит, фонарь, стены, бросившуюся ко мне Пэллес. Я поворачиваюсь и ползу к ней, чтобы прикоснуться к ее руке, замкнуть круг, сделать последнюю отчаянную попытку забрать ее с собой. Моя протянутая рука проходит сквозь ее полупрозрачное призрачное тело, и я падаю, задыхаясь и выташнивая свою ярость, падаю — и оказываюсь на платформе переноса в Кавеа, в Студии, в Сан-Франциско.

23

Я ползу на четвереньках, цепляясь ногтями за черный пластик, такой гладкий и холодный. Я слишком сильно дрожу и не могу встать на ноги, но исхитряюсь поднять голову и увидеть ряды зрителей, черты которых скрыты за масками шлемов, ряды, тянущиеся до зеркально поблескивающего окна технической кабины,

Я горю в агонии, и теперь, на Земле, где ничто не сковывает мой язык, я могу назвать мою боль по имени. Больше я не могу произнести ни слова.

— Колл…

24

— …берг, — закончил Майклсон, охваченный тем чувством потери, которое всегда возникало у него после окончания Приключения, на платформе переноса, когда связь уже отключена и ты перестаешь делиться пережитым с миллионами зрителей и вновь становишься одинок. Однако это чувство было слишком хорошо знакомо ему и потому напрочь растворилось в море бессильной ярости и ненависти, раздиравших его сердце.

Он был так близко! Если б только его не утащили от нее, если б он не рванулся к Ламораку, если б он действовал на полсекунды быстрее, если б не подвело раненое колено…

Она была бы здесь, рядом с ним.

Она была бы в безопасности.

Как горько и страшно! Он держал в руках ее жизнь — и уронил. Несколько долгих секунд Хэри пребывал в оцепенении, ощущая только привкус пепла.

Когда он попытался встать, бесчисленные раны, доставшиеся ему в жестоких схватках с врагами, взорвались болью. Но самой мучительной оказалась другая рана — она билась в такт ударам его сердца.

Лишь спустя какое-то время сквозь туманную пелену стали проступать вопросы: как он попал сюда и почему его отозвали?

«Что здесь, черт возьми, происходит?»

Актеров никогда не отзывают в самый разгар Приключения; так просто это не делается. Коллбергу понадобилось специальное разрешение от Совета этих вонючих попечителей, чтобы отозвать его в самом конце «Слуги Империи». Кто ему это позволил?

С какой стати ему позволили предпринять попытку, если отнимают все шансы на победу?

Хэри увидел блестевшие высоко над ним зеркальные окна кабины техников и распахнул руки. Он хотел закричать, завопить, зареветь, бросить им вызов — но из груди вырвался только шепот:

— Зачем вы это сделали?

25

Техники сидели на своих местах и молча смотрели на происходящее круглыми от недоумения глазами. Однако не нашлось ни одного смельчака, которой задал бы вопрос, произнес хоть слово или высказал малейшее сомнение, притаившееся внутри.

— Это была неисправность аппаратуры, — отчетливо сказал Коллберг. — Я ясно выражаюсь? Неисправность аппаратуры. Вы знаете, что следует делать. За работу!

Техники молча выслушали приказание и тотчас занялись остановкой механизмов переноса и прекращением связи со зрителями в виртуальных кабинах.

Артуро Коллберг прижал к своей мягкой жирной груди кулак, ушибленный о кнопку аварийного переноса. Он чувствовал, как наступает чуть замаскированное амфетамином истощение — результат постоянного недосыпа и нервного напряжения в течение последних трех дней, особенно последних двадцати с лишним часов, когда Кейн снова вышел на связь.

Коллберг едва не задремал в кресле, несмотря на транквилизаторы, уже почти отключился, когда Кейн вдруг произнес фразу о «правительстве, так похожем на наше». Он изо всех сил сопротивлялся клубившемуся в голове туману, с растущим недоверием прислушивался к беседе и проклинал себя за собственную невнимательность и нерешительность. Он слишком долго тянул и слишком много упустил. К тому времени, как страх наконец превзошел его естественную инертность в он нажал на кнопку, было уже поздно.

Он должен почувствовать триумф, пусть маленький, но триумф — наконец-то он достал этого ублюдка, наконец показал и Кейну, и Майклсону, кто здесь главный. Однако вместо радости он ощущал привкус пыли во рту и спазмы в желудке.

«Он знает. Кейн знает».

Сквозь зеркальное стекло администратор посмотрел вниз, на платформу переноса; в эту минуту Майклсон поднял взгляд к кабине техников.

«Он смотрит прямо на меня. Но… смешно… откуда ему знать, что я именно здесь?»

Один из техников тревожно присвистнул и пробормотал:

— Он чертовски зол.

Другой техник неуверенно усмехнулся.

— Как-то странно себя чувствуешь, когда он смотрит прямо на тебя, а?

Коллберг фыркнул и нажал клавишу.

— Это Коллберг. Пошлите в Кавеа группу охраны. В полном вооружении.

Одна из причин, по которым актеров никогда не отзывали в разгар Приключения, заключалась в том, что все эмоции, которые испытывал сейчас Кейн, передавались химическим путем пяти тысячам зрителей в виртуальных кабинах. Даже впрыскивание транквилизаторов не могло полностью исключить возможность неприятного инцидента.

А Майклсон вообще никаких транквилизаторов не получил!

Не успел Коллберг закончить разговор, как Майклсон шагнул и стал медленно спускаться по длинной лестнице сбоку от белого зиккурата, увенчанного платформой переноса.

Коллберг сжал губы и по очереди постукивал пальцами — указательный, средний, безымянный, мизинец — еще и еще раз, словно подражая четырехтактовому барабанному бою. Нужно было сделать или сказать нечто такое, что удержало бы Майклсона на платформе еще хотя бы несколько минут. Тогда успели бы подойти охранники в красной броне, вооруженные липкой пеной и силовыми винтовками с гелиевыми зарядами.

Коллберг включил общее оповещение, и его усиленный голос разнесся над Кавеа:

— Майклсон! Э-э… Кейн! Пожалуйста, оставайтесь на платформе. У нас сбой в работе аппаратуры. Мы пытаемся исправить его и, возможно, сможем немедленно отослать вас обратно.

Это должно удержать его. У Коллберга есть более важные проблемы. Во-первых, необходимо как-то успокоить председателей Студий всего мира; скорее всего они позвонят все как один синхронно, будут ругаться, кричать и на разные лады выражать свое неудовольствие прервавшимся Приключением Кейна. Коллберг ожидал этих звонков в любую секунду. Однако самой большой проблемой было даже не это.

Он ждал — точнее, боялся — звонка из Совета попечителей. Нужно было придумать какое-нибудь объяснение. Одна лишь мысль о разговоре с пустым экраном и механическим голосом бросала его то в жар, то в холод. Он должен был вернуть доверие к себе, оправдать свою вечную гонку, но сейчас ему казалось, что он проиграл не меньше, чем выиграл. Администратор дрожащими пальцами открыл коробочку и достал еще одну капсулу. Отвернувшись от техников, он проглотил ее, не запивая.

— Э, администратор, — с сомнением в голосе произнес кто-то из техников, — посмотрите сюда.

— У меня нет времени… — раздраженно буркнул Коллберг. Но тут его голос замер, ибо во рту пересохло, когда он механически посмотрел в указанном направлении.

Далеко внизу, в Кавеа, Майклсон мчался по центральному проходу к двери.

Это могло стать проблемой.

Впрочем, Коллбергу платили именно за решение проблем. Поколебавшись долю секунды, он вторично связался с отделом безопасности.

— Это опять Коллберг. Пошлите трех человек из группы охраны, чтобы они встретили меня в офисе. Не в Кавеа, не в кабине техников, а в офисе, понимаете?

Секретарь наверняка уже ушел домой, и встречу можно будет сделать достаточно интимной — как раз этого и хотелось Коллбергу.

— И не рядовых посылайте, а специалистов. Мне нужны три специалиста в офисе и еще три здесь, в техкабине. Прикажите им заняться Хэри Майклсоном и проводить его ко мне в офис. Применение силы разрешаю.

Он повернулся к любопытным техникам и посмотрел в их испуганные лица.

— Когда придет Кейн — а он сюда доберется, не сомневайтесь, он уже идет, — скажите, что я жду его у себя в офисе. Ни больше ни меньше. Трое охранников сейчас прибудут и отведут его туда. Лучше вам поменьше говорить с ним. Думаю, он намерен… нанести кому-нибудь увечье. Не попадайтесь ему под руку.

26

Хэри посмотрел вверх, на зеркальное окно кабины техников. Эхо, разбуженное динамиками, постепенно стихло, и актер понял, что за этим окошком он может найти ответы на кое-какие вопросы.

Хэри спрыгнул с платформы переноса и понесся по залу. Пять тысяч зрителей в виртуальных креслах даже не шевельнулись — они были слишком глубоко погружены в химический сон.

Затянутые во фраки швейцары прыснули в разные стороны, и широкие двери «черного хода» распахнулись, стукнувшись о мраморные стены, — Хэри рванул через них навылет. Раненое колено отзывалось болью при каждом шаге, плечо горело, но никакая боль не могла заглушить боль в сердце.

Когда он ударился о заграждение служебного прохода, взвыл сигнал тревоги. Каблуки застучали по рифленым ступеням технического коридора. Длинная витая лестница была довольно высока, и, взобравшись наверх, Хэри запыхался. Наконец он попал в окружавший Кавеа коридор для персонала. Далеко внизу выла сирена.

Он ударил в неприметную дверь и влетел в стерильность техкабины.

Четверо техников в белой форме уставились на него, буквально примерзнув к креслам. Их лица не выражали удивления, но у всех был одинаковый взгляд — так смотрит объятый страхом человек, ожидающий физической расправы. Один из них поднял руки ладонями вверх.

— Стой! — взмахнул он запястьем, словно перед ним стояла злая собака, которую можно остановить решительным голосом. — Прошел сбой в аппаратуре, ясно? Просто сбой.

— Да ты лжешь похлеще меня! — шагнул к нему Хэри, — Что случилось? Почему меня отозвали? Он сделал еще один шаг и оскалился.

— Если заговоришь прежде, чем я до тебя доберусь, тебе ничего не будет.

— Председатель Коллберг… — выдавил техник и закашлялся, — председатель Коллберг ждет вас в своем офисе…

— И он позвонил вам, чтобы доложить об этом? Хэри оперся на спинку вертящегося кресла помрежа и почувствовал, что кожа кресла еще теплая.

— Нет… он был здесь, так? Он говорил не из офиса.

Он был здесь.

Ну конечно, кресло нагрето рыхлым потным телом Коллберга. Хэри с брезгливой гримасой отдернул руку. Он увидел похожую на гриб кнопку аварийного переноса на самом верху стоявшего перед креслом пульта. Сейчас она была темная, но Хэри вообразил, как на нее, светящуюся, опускается круглый потный кулак Коллберга. На какой-то миг он представил себе, как по одному отрывает от этой руки пальцы и запихивает их в рот администратору. Майклсон резко мотнул головой, чтобы избавиться от наваждения, но оно не уходило.

— Он у себя в офисе, да?

— Э-э… Кейн? Он уже вызвал охрану, прежде чем уйти отсюда. Охранники должны тебя проводить. Хэри кивнул.

— Ладно. Проводят.

Он понимал, что трусоватый техник пытается помочь ему, удержать от безрассудства. Но было уже поздно, и это Хэри тоже понимал.

— Все равно. Спасибо, — произнес он и вышел. В холле его ждали трое сотрудников отдела безопасности Студии в полной амуниции: ярко-алая броня из углеродной стали с керамикой снаружи и мягкой подкладкой внутри, зеркальные антилазерные щитки, опущенные с шлемов, емкости с клейкой пеной на поясе. Вестингаузовские силовые винтовки с магазином на сто гелиевых зарядов каждая свисали с наискось надетых ремней.

Они шагали как автоматы — или как работяги. Ходили слухи, что среди сотрудников отдела безопасности Студии есть несколько киборгов. Недостаток сознания они восполняли послушанием и беспрекословно выполняли любые приказы.

Когда Хэри вышел из дверей, один сказал абсолютно безжизненным голосом;

— Вы пойдете с нами.

И актер внезапно понял, что не может отказаться. Он пожал плечами и пошел вперед в сопровождении конвоиров, шагавших по обе стороны от него и сзади на расстоянии метра.

Охранники провели его по служебным коридорам к позолоченной двери личного лифта председателя и набрали код на секретной панели. Лифт понес их вниз по длинной шахте к офису Коллберга; у Хэри даже заложило уши.

На такой глубине под башней Студии было прохладно. Хэри помнил свой последний визит сюда целую жизнь назад; здесь поддерживалась определенная температура, чтобы Коллберг не потел. Он помнил его жирную серую физиономию — от этого воспоминания тошнота подступила к горлу.

Дверь во внутренний офис была открыта. Оттуда послышался голос Коллберга.

— Майклсон. Входи. Не трудись садиться.

Охранники не пошли за актером, однако в офисе он увидев еще троих, совершенно неотличимых друг от друга, как машины с одного завода.

Коллберг сидел за столом и выглядел еще омерзительнее, чем обычно — если, конечно, такое вообще возможно. Тусклый свет ночного неба в видеоокне бросал на его бледное лицо зеленоватый отблеск, выпячивая темные тени под глазами. Щеки у администратора обвисли, а бесцветные рептильи губы были крепко сжаты. Хэри отметил про себя, что даже Коллберг мало спал в последние дни.

— Я только что разговаривал с Советом попечителей, — сообщил Коллберг. — У меня… э-э… неприятности.

Хэри почувствовал удовлетворение — по крайней мере этому ублюдку достанется, — однако это чувство исчезло после следующих слов администратора.

— У меня неприятности потому, что я не отозвал тебя раньше. Я был в техкабине. Я держал руку над выключателем аварийного переноса. Эту ответственность возложил на меня непосредственно Совет попечителей, и сейчас моя карьера под угрозой, потому что я проявил мягкотелость. Я позволил тебе зайти слишком далеко.

Хэри почувствовал щекочущее движение на своей шее — скорее всего направленный на него молчаливым охранником прицел силовой винтовки. Только это и не дало ему броситься вперед и вцепиться Коллбергу в горло.

— Может быть, объясните, администратор, — напряженно вымолвил он, презрев вежливое обращение. Коллберг переплел пальцы.

— «Если сделать мирную революцию невозможной, жестокая революция будет неизбежна», — отчетливо произнес он. — Знаешь, кого я цитирую?

Хэри нахмурился.

— Кеннеди — Джона Кеннеди, одного из лидеров старой…

Вдруг администратор неистово ударил кулаком по столу.

— Нет, отребье рабочее! Я цитирую тебя!

Хэри стоял ошеломленный, пока Коллберг пересказывал свою последнюю беседу с Советом попечителей. Председатель сердился все сильнее, вскочил на ноги, стал махать руками плеваться.

— …и в конце концов ты сделал самую идиотскую вещь которую только мог сделать за всю свою идиотскую карьеру, — взял и заявил ста пятидесяти тысячам зрителей, что Студия, Приключения Анлимитед, развлекательная корпорация, приказала тебе убить главу правительства!

Вся боль и ярость, кипевшие внутри Майклсона, готовы были взорваться в любой момент. Его отозвали, а Шенну убили ради их грязной политики!

Ради имиджа!

На шее у него вздулись жилы, он набычился и опустил голову, сказав только:

— Это была правда.

— Правда! — презрительно фыркнул Коллберг. — Если ты так зациклился на правде, почему бы тебе не рассказать своим дружкам из Анханы, кто ты есть на самом деле? Почему не сказать Таланн, каким образом ты отыскал ее в Донжоне? Не говори мне о правде, если вся твоя жизнь построена на лжи,

— Ладно, — выдохнул Хэри, снова заметив у себя в голосе скрипучие нотки. — Ладно, не буду. Скажите мне только одно. Когда все это произошло, ну, когда я рассказал об этом дерьмовом контракте, я сидел так и держал ее за руки.

Он тяжело дышал, силясь подавить подступающее бешенство.

— Если вы перенесли меня тогда, поле переноса автоматически накрыло бы и ее, и она последовала бы за мной. Она бы уже была здесь! Зачем вы ждали? Зачем вы ждали, черт бы вас побрал?!

— Не кричи на меня, — холодно оборвал его Коллберг. — Знай свое место. Хватит с меня твоего нахальства и неуважения. Еще раз повысишь голос — и я прикажу охране застрелить тебя. Ясно?

Хэри взял себя в руки.

— Зачем вы ждали?

— Здесь я спрашиваю, ясно? Хэри выдавал сквозь сжатые зубы:

— Да.

— Да, а дальше?

— Да, администратор, я все понял.

— Очень хорошо. Ответ прост. Твоя задача — убить Ма'элКота. После того, как ты это сделаешь, можешь спасать свою жену, можешь не спасать — дело твое. Но не раньше, чем ты выполнишь основную задачу.

— Так вот какова цена! Вот как на самом деле все обстоит!

— Да. И более того, если ты рассчитываешь на поддержку Студии, я советую тебе заняться Ма'элКотом вне дворца Колхари. Те двадцать семь часов, которые ты провел там, создали Для нас немалую проблему. Если самый пик Приключения придется на то время, когда ты будешь, так сказать, «вне сцены», мы не сможем продавать эту запись или сдавать ее в прокат. Станешь делать всякие возмутительные замечания — отзову снова; не сомневайся. А если понадобится, вообще отдам под суд за подстрекательство к мятежу.

Ярость стала исчезать, словно в груди открылся какой-то шлюз. Из глаз актера выглянул Кейн.

— Может быть, мне лучше убить вас? Тогда мне будет сподручнее договориться со следующим председателем.

— У меня нет времени на пустые угрозы, — заметил Колберг. — Ты не сделаешь ничего подобного.

— Вот и Крил так думал.

— А?

— Спросите меня вот о чем, администратор. Спросите, куда я знал, что те солдаты не убьют меня на месте, не пристрелят как бешеную собаку, после того как я убью посла Монастырей.

Коллберг замер.

— А…

— Я не знал этого, — скучным голосом произнес Хэри. Подумайте.

Глаза председателя округлились, а губы зашлепали, словно он хотел заговорить, потом остановился, потом снова вознамерился, но не мог сообразить, что сказать. До него медленно со всей очевидностью доходило, что он может умереть прямо здесь и сейчас.

— Подумайте об этом, — повторил Хэри. — Подумайте, прежде чем отдать жизнь Шенны за повышение рейтинга, за ваш треклятый имидж…

Хэри умолк, и только тогда понял, что сказал.

Он заморгал.

Во второй раз за последние полчаса хрустальные осколки зазвенели вокруг него и сложились в новую картину.

Длинная программа. Ламорак, отрезанный от Студии. Предатель Ламорак. А ведь Коллберг, кажется, говорил, что борьба Шенны с властями идет слишком уж примитивно и успешно… А потом внезапная ссылка на ранг, обычная уловка, позволяющая избежать ответа на простой вопрос. Почему он нажал кнопку именно тогда? Что стало последней каплей?

Что собирался сделать в тот момент Хэри?

Сказать правду о Ламораке.

А эта правда могла помешать Студии только в том случае, если актер действовал согласно своему контракту.

Значит, ему было приказано предать ее.

— О господи, — простонал Хэри. — Господи ты боже мой…

Вся эта жестокость, боль, страх, потери, страдания — не только его, но и Шенны, токали, Таланн, погибших близнецов, даже мучения Ламорака, — все началось здесь. В этом офисе. За этим столом. В заплывшем жиром мозгу этой сволочи…

— Она была права, — выдохнул Хэри. — Шенна была права. Вся игра идет за прибыль. За рейтинг. Ее аудитория была невелика, поэтому вы предали ее. Вы сделали так, чтобы я отправился спасать ее. Только вы могли разыграть подобную комбинацию. Вы. Не Ламорак, а вы.

Хэри почувствовал дрожь в желудке, по ногам побежали мурашки. Кейн ворочался внутри и жаждал крови.

— Что ты несешь?

— Что вы предложили ему? Я знаю Карла десять лет. Что вы предложили ему, чтобы он пошел на это?

Коллберг поджал мясистые губы, и они превратились в куриную гузку.

— Майклсон, я не знаю, о чем ты болтаешь, но я настоятельно рекомендую тебе не повторять столь диких обвинений вне стен этого офиса. Совет попечителей настаивает на твоей киборгизации, Майклсон, — уже за то хотя бы, что ты отпускал определенные комментарии, и только благодаря моему участию ты жив и свободен. Если ты скажешь что-то похожее публично, я не смогу защитить тебя.

Коллберг опоздал. Кейн вырвался из Майклсона и завладел его мозгом. Он наклонился над столом и обнажил зубы.

— Коллберг, — процедил Кейн, — я тебя не убью. Я тебя не убью, потому что это недостаточно больно…

Он собирался перечислить все мыслимые способы причинить боль и испытать их один за другим, но Коллберг неожиданно нырнул под стол и завизжал:

— Стреляйте, стреляйте, стреляйте!

Силовые винтовки в руках охранников взвыли, и через четверть секунды гелиевые пули превратили мускулы Кейна в воду и погрузили актера в темноту.

27

Вначале на ее щеках появились красные пятнышки, потом краска захватила скулы и, наконец, разлилась по лицу и шее подобно заре. Ее непривычно застенчивая улыбка и нерешительная попытка высвободить руку из ладоней короля вкупе с нарочито несвязными ответами вынудили короля задуматься, кто же тут кого соблазняет.

Он убивал время, проводил ночь в легком флирте, однако чем дольше заигрывал с Таланн, тем больше она ему нравилась. Он уже начинал подозревать, что она играет свою роль лучше него. Завораживающая женщина, само совершенство во всех отношениях великолепный боец, почти такой же, как Кейн, а по некоторым слухам — даже лучше. Часто король ловил себя на мысли, что рядом с ним могла бы быть королева Канта, королева-воительница, которую боялись бы враги, но любили подданные…

Она была хороша, хотя, конечно, не так, как Пэллес Рил.

Он явно проигрывал. Или, может, игра эта уже вышла за рамки обычного флирта ради развлечения? А в таких играх проиграть порой приятнее, чем выиграть.

Его скучные фантазии о семейной жизни прервались, когда вернулась Пэллес. Одна. Она встала на верхушке лестницы, освещенная костром Томми.

— Ваше величество, можно мне сюда пару крепких ребят, чтобы помогли Ламораку?

— Конечно, — машинально ответил король, но тут же нахмурился. — А где Кейн?

На фоне огня ее лицо оставалось в тени, но в голосе слышались волнение, неуверенность.

— Ушел.

Король и Таланн переспросили одновременно, не скрывая разочарования:

— Ушел? Король встал, выпустив из ладоней руку Таланн.

— Что, так просто взял и ушел? И ты его отпустила? Таланн тоже встала и недоверчиво взглянула на Пэллес.

— Что случилось? Что ты ему сказала?

— Ничего. — Непрерывное напряжение изгнало всякие эмоции из голоса Пэллес. — Я ему ничего не говорила. Он прибыл, чтобы оставить сообщение. Передал его, а потом ушел. Я не могла удержать его.

— Я думала… — замялась Таланн, — я думала, что… Она умолкла и покачала головой. Потом вновь уселась на ступени и опустила подбородок в ладони. Невидящим взглядом посмотрела на токали и кантийцев, расположившихся на обломках.

Король был озадачен — веселье весельем, но дело есть дело Он поднялся по ступеням, крепко взял Пэллес за руки повыше локтя и бережно отодвинул от края лестницы. У костра грели руки Томми и один кантиец.

Вы что, не слышали, что сказала леди? — бросил им король. — Идите за Ламораком, быстро!

Исторгая ворчание на несправедливости жизни, мужчины встали. Пэллес показала им направление, и они исчезли в темноте. Тогда король негодующе повернулся к Пэллес.

— Чтоб тебе пусто было, — зашептал он. — Совсем с ума сошла? Как ты могла позволить ему уйти? Я ведь говорил тебе, что сказал Тоа-Сителл…

Пэллес уставилась в какую-то невидимую точку; вокруг глаз собрались морщинки. Казалось, ей стоило невероятных усилий внимать словам короля, как будто он отвлекал ее от чего-то важного.

— Тоа-Сителл ошибся.

— Откуда ты знаешь, что именно сейчас Кейн не бежит к Королевским Глазам?

— Знаю.

Ее краткие спокойные ответы немного остудили короля, однако он все еще был встревожен.

— Откуда тебе это известно? Ну, я знаю, это не в его духе, но вы с Ламораком… Ревность и не на такое может толкнуть, Пэллес. Лучше б нам увести токали, чтобы уж точно не попасться.

Словно вернувшись откуда-то издалека, она сосредоточенно посмотрела ему в глаза.

— Нам не надо никого уводить. Кейн не предаст нас. Он просто не может сделать этого.

— Ладно-ладно, ты, конечно, молодец, что веришь людям, но моя задница, между прочим, тоже зависит от него…

Она усмехнулась горько — как будто услышала шутку, не столько смешную, сколько обидную.

— Доверие тут совершенно ни при чем. И вообще, он ушел час назад. Если б он отправился к Котам или к Глазам, они бы уже были тут.

— Да я ни в жизнь не привел бы его сюда, если бы предполагал, что ты еще здесь. Тебе нельзя так рисковать! Она дружески положила руку на его плечо.

— Поверь мне, твое величество, ты все сделал правильно. Этим вечером ты просто спас мне жизнь. Завтра на рассвете я вывезу токали из города, а там все будет хорошо.

Она уронила руку и пошла вверх по лестнице, погрузившись в свои мысли.

«Может, и правда все будет хорошо, — подумал король, глядя, как Пэллес устало поднимается по ступеням. — Может, будет. Но если вдруг что-то пойдет не так, Кейну придется дать объяснения. Кое-какие вещи негоже прощать даже друзьям».