— Иногда я сомневаюсь, что ты можешь уважать еще что-нибудь, кроме власти,

— А что еще можно уважать?

— Вот видишь! Я имела в виду именно это, ты же просто увиливаешь от ответа или отделываешься отговоркой. Это потому, что тебя не интересует то, что волнует меня. То, что важно, действительно важно…

— Например? Правосудие? Увольте. Честь? Это из области абстракций, которые мы придумали, чтобы нам легче было сосуществовать с реальной властью, чтобы заставлять людей добровольно ограничивать себя.

— А как же любовь? Разве это не большая абстракция, чем правосудие?

— Ради бога, Шенна…

— Разве не глупо, что мы все время сражаемся за абстракции?

— Мы не сражаемся.

— Еще как сражаемся! Может, не за правосудие и любовь, но сражаемся изо всех сил, это уж точно.

1

Круг за кругом крошащиеся каменные скамьи и крытые переходы ступенями поднимались над пятачком мокрого от дождя песка. Вся эта громадная постройка, возможно, некогда предназначалась для игрищ между богами. Внутренняя стена, отгораживающая песок от скамей, когда-то была высотой в три человеческих роста. Несмотря на то что время и вредные угольные пары сталеплавилен Рабочего парка совсем раскрошили ее, на стене все же остались параллельные царапины от алмазных когтей драконимфов, извилистые ожоги от кислотного яда из хвостовой полости дракона и выбоины от арбалетных стрел, пронзавших плоть трусливых гладиаторов.

На третьем ярусе скамеек расположилось кольцо общественных писсуаров, построенных лет сто назад для давно уже умерших зрителей. Подобные писсуары остались по всему городу после Медного короля, Тар-Меннелекила, едва не разорившего народ своими постройками на пользу общества.

Публичные писсуары в Анхане строились над шахтами, уходившими в известняк, на котором и стоял город. В этих шахтах находились три вполне современные сети, которые не пропускали твердые отходы, однако позволяли жидкости утекать в подземные пещеры под городом. Параллельно каждой шахте шла еще одна. Раз в десятидневку золотари обходили подземные пещеры, собирая драгоценные фекалии, которые затем вывозили в компанию «Навоз и удобрения» Счастливчика Джаннера, располагавшуюся на окраине Города Чужаков.

Это известно любому жителю Анханы. Однако добропорядочные обыватели даже не подозревают, что за потайными дверями в шахтах скрываются проходы в бездонные пещеры, по которым знающие люди могут беспрепятственно пройти под городом.

Они приходили из этих самых писсуаров, через императорскую клоаку, изуродованные, слепые, кривые, прокаженные, на костылях, в измазанных гноем лохмотьях. Вот и сейчас Рыцари Канта, попарно стоящие у каждого писсуара, с гостеприимными жестами помогают толпе нищих спуститься по кольцам искрошенного камня.

В ночном воздухе послышался радостный гомон и обрывки песен. Люди карабкались по скамьям, на которые их предки могли только с завистью смотреть, не имея ни малейшего шанса прикоснуться: так низко, у самой арены, сидело только поместное дворянство. Нищие достигли стены, окружавшей арену, и подобно овцам, или леммингам, или прожорливой саранче одолели ее.

Песок арены, все еще влажный от вечернего моросящего дождя, зашуршал под сандалиями и связанными веревкой остатками башмаков, под металлическими наконечниками костылей и ороговевшими босыми ступнями. Двести лет подряд этот песок впитывал кровь и дерьмо смертельно раненных гладиаторов, огров, троллей, огриллов и гномов; он поглощал полупереваренную еду из распоротых львиных желудков; сукровицу драконов с перерезанным горлом и водянистую жидкость, которая текла из чувствительных глаз драконимфов. После этого еще сотню лет громадное сооружение стояло покинутым; его единственными посетителями были бездомные.

Сегодня же с дровяных поленниц сорвали просмоленную ткань, забросив ее на кучу выше человеческого роста, и праздничные костры взвились к низкому небу, отражавшему их оранжевый свет. Вокруг костров танцевали калеки — танцевали, ибо это огромное каменное кольцо представляло собой не что иное, как Медный Стадион. Нищие были подданными Канта, а ночь издавна считалась Ночью Чуда.

В какой-то миг танцующим почудилось, будто кто-то проходит мимо них или какое-то привидение стоит за их спинами. Прокаженный на секунду прервал веселый рассказ о толстом кошельке, украденном у ротозея, пока тот давал нищему монетку; рассказчик почувствовал прикосновение к своим лохмотьям, однако за спиной у него никого не было. Он пожал плечами и стал рассказывать дальше. Теплое дыхание коснулось шеи слепой женщины: она невольно повернулась и сдвинула с глаз грязные бинты, чтобы посмотреть на подошедшего. Женщина терла глаза и трясла головой, кляня свое чересчур богатое воображение. А вот на чистом пятачке песка, вдали от людских ног, возник отпечаток ступни привидения, но увидевшие это рыцари только вздохнули — внезапное подозрение вмиг исчезло из их голов.

Даже в самых благоприятных условиях заклинание Плаща невероятно трудно поддерживать, а посреди толкущейся оравы дремучих циничных профессиональных воров и нищих это практически невозможно. Плащ не влияет на физический мир, он не искривляет лучи света и не мешает их поглощению; его действие сказывается только на мозге. При заклинании Плаща необходимо постоянно поддерживать в уме картинку окружающего мира, в том числе позицию и положение каждого из присутствующих людей, кроме самого себя. Другими словами, адепт должен мысленно запечатлеть, как все вокруг выглядело бы без него. При этом заклинатель будет видим глазу, но не мозгу; магия не позволяет глядящему на него зафиксировать его образ. С заклинанием довольно просто справиться, если рядом всего один человек; но и с двумя-тремя оно также может работать неплохо.

В толчее, среди подданных Канта, ни один заурядный адепт не мог и надеяться удержать Плащ. Да заурядный адепт не стал бы даже пробовать — чужак, пойманный на Медном Стадионе в Ночь Чуда, должен быть предан смерти, немедленной и безжалостной, без суда и следствия.

Однако ни один человек, знакомый с Пэллес Рил, не назвал бы ее заурядной.

«Сорок часов, — пробормотал тоненький дрожащий голосок где-то в отдаленном уголке сознания. — Я двигаюсь уже больше сорока часов».

Зубы словно покрылись мягким налетом, а веки царапали глаза всякий раз, когда приходилось моргнуть, однако Пэллес тихо шла сквозь толпу, прислушивалась и приглядывалась, пока ее ноги несли свою хозяйку куда им вздумается. Возможно, полностью довериться этим людям было глупо, однако Пэллес была достаточно умна, дабы понять, что ее предали.

Каждый год в Ночь Чуда здесь собирались подданные Канта. Это означало, что где-то в толпе затерялся человек, предавший Пэллес, убивший близнецов, Таланн и Ламорака. Ей даже не придется лично убивать его — король Канта будет рад этой чести.

Если только, холодно напомнил ей внутренний голос, если только этот человек — не сам король. Пэллес была не так наивна, чтобы исключить его из числа подозреваемых только потому, что этот человек ей нравился. Ей необходимо было свидетельство, палец, который ткнул бы в ее цель, — именно это и привело ее сюда. Впрочем, она совершенно не представляла, как должно выглядеть это самое свидетельство.

Пэллес привело сюда гнетущее, не покидающее ни на минуту желание двигаться, чувство, что за спиной у нее стоит кто-то невидимый. У нее не было определенного плана; удерживание Плаща, занявшее несколько последних часов, требовало столько внимания, что она почти не воспринимала происходящее вокруг. Ее состояние походило на дзен-буддистскую сознательную медитацию: Пэллес открылась настоящему и верила в то, что оно даст ей все необходимое.

Невидимая рука сотворила барабанную дробь где-то в северной части чаши Стадиона.

Там стоял зиккурат — девять восходящих ступеней, поднимающихся над каменными скамьями и заканчивающихся массивным троном с высокой спинкой, вырезанным из цельной глыбы местного известняка. Наполненный разноцветными жилами поток Силы, который Пэллес видела внутренним взором, внезапно закружился вокруг зиккурата и ушел куда-то внутрь. Пэллес кивнула самой себе — в зиккурате стоял чародей Аббал Паслава, обеспечивавший различные спецэффекты при появлении короля. Как-то раз Кейн рассказывал ей о Ночи Чуда, и она знала, чего следует ожидать.

Одноногие бронзовые жаровни без чьего-либо вмешательства выплеснули фонтаны искр. Плотные клубы белого дыма потянулись из бронзовых плошек вниз по платформе, уплотняясь до тех пор, пока трон не оказался полностью скрыт.

Смешки и разговоры в толпе подданных Канта затихли, бараньи ноги и мехи с вином почтительно отложены в сторону. Розовые от пламени костров лица повернулись к вьющемуся дыму. Барабан зарокотал в маршевом ритме, и из дыма вышли девять баронов Канта.

Пэллес покосилась на них без особого интереса; ей были известны имена и репутация одного или двух, однако не было никаких оснований подозревать их даже в том, что они знали о ее связях с подданными Канта. Бароны заняли позиции на третьей ступеньке снизу — семеро мужчин и две мускулистые женщины. Они опустили концы обнаженных клинков на камень и застыли, опираясь о рукояти.

Туман начал рассеиваться, и в нем стали медленно проявляться туманные силуэты, а затем и недвижные фигуры герцогов Канта, стоявших на третьей ступеньке сверху. Пэллес знала обоих: скелетообразный тип в мешковатом наряде звался Пас-лава — он и теперь еще притягивал Силу; напротив него стоял полководец Деофад, один из имперских стражников Липке, белобородый и спокойный.

Пэллес была шапочно знакома с ними еще с тех пор, когда приходила к королю с планами насчет операции Саймона Клоунса. Любой из этих двоих мог быть предателем.

Сквозь тающий туман на вершине зиккурата прозвучал голос короля, глубокий и чистый, словно храмовый колокол. Пэллес не заметила в нем ни малейшего напряжения, его слова отчетливо слышал весь Стадион; окружавшее его ответвление от потока Силы заставляло предположить, что Паслава усилил голос короля с помощью магии.

— Дети мои! — произнес король. — Этой ночью мы собрались здесь, на брошенной арене Империи. Мы тоже брошены всеми. Мы — отверженные, калеки, хромые, слепые!

Меж осыпающихся каменных стен прогремел единодушный ответ подданных:

— Да!

— Мы — воры, бродяги, нищие!

— Да!

— Но мы не одни! Мы не беспомощны! Мы сильны! Мы — братья!

— Да!

— Когда мы вместе, эта Арена Отчаяния дрожит под нашими ногами! Все вместе мы превращаем ее в Сцену Чудес! Здесь, рядом со своими братьями, бросьте свои костыли, сорвите бинты и повязки! Пусть хромые бегают, пусть слепые прозреют! О радость! Вы исцелены, дети мои!

— ДА!

И тотчас по всей арене костыли стали падать на влажный песок, в пустых рукавах вдруг появились руки, белесые бельма лопнули и спали с блестящих глаз, а мокрые язвы прокаженных исчезли с гладкой кожи к тому времени, когда туман наконец полностью рассеялся и взорам предстал его величество король Канта, восседающий на троне в коронообразном венце — красных отблесках жаровен, вспыхнувших позади него. Не сделав ни единого движения, его величество следил за исцелением своих подданных.

Пэллес знала, что это не более чем розыгрыш — сюда никогда не допустили бы настоящего калеку или прокаженного, — но она не могла отрицать силу этого простого ритуала, когда маски падали с людей в один миг под их радостные крики.

Когда-то Кейн пытался объяснить ей, как подданные Канта стали чем-то гораздо большим, нежели обычная уличная банда, описать ей их фанатичную преданность друг другу, чувство семьи и принадлежности к какому-то братству, что неизмеримо больше, чем простой союз мелких объединений. Пэллес видела эту преданность в действии, однако только теперь начинала понимать ее истоки. Кроме того, ей стало ясно, что этот простой ритуал не позволял постороннему тайно влиться в собравшуюся толпу без привлечения магии.

Пэллес посмотрела вверх: улыбающийся и успокоенный король спускался с зиккурата; следом шли герцоги и бароны, чтобы вместе с ним получить десятину у полуразрушенной стены. Пэллес пришлось признать, что он весьма рационально подготовил свое появление.

Она направилась к стене, старательно ускользая от идущих в том же направлении кантийцев, и подобралась достаточно близко, чтобы слышать голос принимавшего деньги и подарки от проходивших мимо подданных. Когда процедура завершилась, трое баронов увезли подношения на тележке, а король рроскользнул на арену, чтобы веселиться вместе со своими подданными. Герцоги и бароны последовали за ним, и вскоре на арене кипело веселье; винные мехи переходили из рук в руки, голоса сливались в заздравной песне.

Пэллес стояла совсем близко от короля, надеясь на возможность перехватить его, когда он будет один, и поговорить с ним. Когда же Аббал Паслава потянул короля за рукав, она смогла услышать их разговор,

— Здесь присутствует магия. На Стадионе есть человек, который оттягивает на себя часть Силы. Ответная улыбка короля была исполнена мрачного веселья.

— Ну так выяви его, и мы разберемся с этим ублюдком.

— Не могу.

— Не понял.

— Я тоже ничего не понимаю. Я чувствую, как эта мысль сидит у меня в мозгу, но когда я внимательно вглядываюсь в нее, она ускользает, словно солнечный отблеск в углу глаза. Это меня тревожит.

— Продолжай работать. А пока что прикрой мой уход; сбор десятины что-то затянулся, и я опоздал на встречу.

— Есть!

Паслава откинул голову и закатил глаза; Сила устремилась в его Оболочку, а сам он достал из кармана крошечную куколку и покатал ее меж пальцев. Окутанный сиреневым облачком Силы, король пошел прочь.

Пэллес следовала за ним по пятам. Она старалась держаться на некотором расстоянии — немало магов, использовавших заклинание Плаща, погорели на том, что просто-напросто наткнулись на кого-то. Один или два раза Пэллес приходилось убыстрять шаги, чтобы не столкнуться ни с кем из кантийцев. Перед королем же проход появлялся сам собой. Его величество кивал направо и налево, то и дело перебрасываясь словечком с оказавшимися рядом подданными. Он вроде бы не торопился, однако Пэллес едва поспевала за ним.

Даже ее отрешенному, настроенному на медитацию сознанию понадобилась всего минута, чтобы понять содеянное Паславой. Это был измененный вариант ее собственного заклинания Плаща: каждый, кто смотрел на короля, видел его на другой стороне арены — слишком далеко, чтобы иметь возможность поговорить с ним. Пэллес отдала должное изобретательности Паславы. Заклинание было построено с умом, хоть она и могла бы при желании разрушить его.

Возможно, Паслава и обладал недюжинным умом, но по Силе он не мог равняться с Пэллес.

Однако разрушение заклинания потребовало бы концентрации, с помощью которой она уже поддерживала свой Плащ. Отбросив эту мысль, Пэллес окинула взглядом арену и вдруг заметила полуоткрытые ворота одной из звериных ям. Она посильнее закрутила поток Силы вокруг оболочки Паславы и почувствовала, как рванулось наружу заклинание. Ей больше ничего не было нужно, кроме желания поговорить с его величеством, и она направилась к двери, уходя прочь от света костров.

Вокруг нее сомкнулась темнота звериного загона, пахнувшая пылью, гниющим деревом и застарелой мочой. Здесь, во мраке, да еще в незнакомой обстановке она не могла достаточно четко видеть окружающее и поддерживать свой Плащ; заклинание рассеялось, и она привалилась к стене, обнаружив, что дрожит.

Много часов подряд мысленное зрение Пэллес удерживало усталость, оставшуюся после защиты Конноса с семьей, полное изнеможение после двухдневного бегства от Котов, страх и ужас схватки, чуть ли не физическую боль от потери близнецов, Таланн и Ламорака, чувство вины за то, что она повела их на смерть.

А теперь, когда защита исчезла, все эти чувства окружили ее подобно гиенам, вонзили зубы в горло и бросили ее, задыхающуюся, на пол.

На какое-то мгновение перед ней замелькали лица, множество лиц… Пэллес увидела на них ужас и отчаянную надежду двух дочерей Конноса; страдания «токали» — людей, на которых охотятся, людей, которые собрались в заброшенном складе Рабочего парка, рассчитывая только на нее, на чародейку Пэллес Рил; абсолютную уверенность на лице Таланн; угрюмое доверие близнецов…

А вот и Ламорак. Спокойно улыбаясь, он постукивает по вырезанной из кирпичей арке клинком Косалла. «Эту дыру я смогу удерживать еще очень долгое время».

На глаза навернулись слезы.

«О Карл…» Его имя она не могла произнести вслух из-за ограничений, наложенных Студией, не могла даже мысленно пробормотать до тех пор, пока не вернется на Землю.

— Он удерживал дыру не больше минуты.

Гиены продолжали вонзать зубы в ее тело, однако Пэллес была адептом, жизнь и смерть которого подчиняются мозгу. Всего за несколько секунд она сумела подавить эти жадно урчащие воспоминания и вскоре смогла встать. Она не забыла об опасности, которой подвергалась уже потому, что была здесь. Она пошла вниз по наклонному полу, одной рукой держась за крошащуюся каменную стену. Все только что виденное стало складываться в ее голове в определенную картину.

«Встреча, — произнесла про себя Пэллес. — Встреча во время Ночи Чуда. Когда все подданные Канта находятся на Стадионе. Единственный час за всю неделю, когда можно идти по Лабиринту и не быть увиденным подданными».

Рокочущий звук, похожий на шум далекого прибоя, зашумел в ее ушах, кровь бросилась в лицо, и Пэллес прибавила ходу.

«Ну, твое величество… клянусь, если это ты, я вырву твое гнилое сердце».

Руки привычно зашарили по карманам куртки и плаща в поисках какого-нибудь предмета, который показал бы ей следы короля, не вынуждая прибегать к мысленному зрению, замедлявшему движение. У нее осталось еще немало заклинаний: даже если не учитывать потраченную на

Котов вертушку — четыре заряженных огненными шарами каштана, два куска янтаря с заклинанием Захвата, заклятие Тика, жезл Клинка да еще кристалл с мирной магией Очарования.

Пэллес почувствовала прилив бодрости, улыбнулась про себя и сдержала смешок: решение оказалось таким простым и элегантным! Из сумочки на поясе она достала маленький ограненный сиреневый кварц и настроила мозг на вырезанные на нем символы. Это было не сложнее, чем повернуть ключ в замке, — не пришлось даже задействовать мысленное зрение. Кварц потеплел, и Пэллес вытянула его перед собой на уровне плеча. Камень замигал и налился темно-красным цветом: таким же цветом окрасились едва заметные следы сапог на полу. Пока работало заклинание Плаща, сотворенное Паславой, Пэллес с помощью простенького заклинания Поиска могла видеть следы короля на полу и в тех местах, где он касался рукой стены, то есть могла идти по Лабиринту его же путем.

Кристалл заставлял магию светиться на расстоянии всего трех-четырех метров, и Пэллес не боялась выдать себя. К тому же цвет начинал меркнуть уже в тот момент, когда она делала шаг по направлению к светящемуся следу. При необходимости она могла двигаться быстро и плавно, как вода, а производимый ею шум был так невелик, что легко перекрывался посторонними звуками. Прибавив ходу, чародейка выскочила из Стадиона и пошла по улочкам Лабиринта.

К счастью, тучи над головой разошлись, и сквозь просветы выглядывала луна. Теперь Пэллес видела короля — он шел размашистым ровным шагом всего в сорока — пятидесяти метрах впереди нее. Где-то по дороге он подобрал плащ с капюшоном, но, должно быть, не солгал Паславе, что опаздывает, — он торопился, однако, похоже, не испытывал страха преследования. Да и с чего ему бояться — он услышал бы любого, кто осмелился бы последовать за ним.

Убирая кристалл, Пэллес мрачно улыбнулась. Она сняла сапожки и взяла по одному в каждую руку. После этого бросилась за королем, легко и тихо, на пальцах босых ног, прижимаясь к стенам домов. Утоптанная грязь Лабиринта по краям улиц была выше и суше, чем посередине; к тому же здесь обычно валялись всякие камни, обломки дерева и осколки горшков, так что можно было не опасаться за босые ноги.

Шедший впереди король шагнул в темную арку без дверей. Вместо того чтобы последовать за ним, Пэллес снова натянула сапоги и медленно прошла вокруг здания. Там, на углу третьего этажа, с противоположной от арки стороны, сквозь ставни пробивался лучик света — единственный на весь дом.

Контролируя свое дыхание, Пэллес призвала мысленное зрение и осмотрела переулки вокруг, фасады домов и — насколько возможно — крыши. Переплетающиеся нити Силы не были потревожены, а вокруг, если судить по Оболочкам, обретались только крысы, шнырявшие в тени.

Значит, за домом не следят и не охраняют его; значит, его величество готов пожертвовать собственной безопасностью, лишь бы скрыть происходящее даже от своих людей.

Яростный шум в ушах стал громче. Однако Пэллес удержалась в мысленном зрении, и ярость исчезла. Послушные пальцы сами отыскали в кармане плаща крошечную фигурку хамелеона. Изящная платиновая скульптурка засияла завитками Силы. Сила потянулась в мозг и тело. Сторонний наблюдатель заметил бы, что кожа и одежда Пэллес приняли черно-серый, в лунных пятнах цвет стены, у которой стояла чародейка. Помедлив еще секунду, чтобы прочнее запечатлеть образ в мозгу, она повернулась к стене и с легкостью ящерицы вскарабкалась наверх.

Без малейшего усилия Пэллес повисла на стене у освещенного окна и прислушалась.

— …прежде, чем Берн поймает его. Это жизненно важно для нас, — говорил незнакомый голос. — Берн имеет слишком большое влияние на Ма'элКота, но мне кажется, граф — больной человек с больным мозгом. Сейчас очень важно, чтобы Берн не преуспел, и я пытаюсь помешать ему, И не уверяйте меня, что вам нет до этого никакого дела, — трое из пяти погибших были опознаны как ваши подданные. А остальные двое наверняка тоже принадлежали к ним.

— Если б я мог отдать вам его, я сделал бы это, ваша милость. — Голос короля звучал слишком почтительно, а точнее, угодливо. — Я не требую от своих подданных полного отчета в их действиях, я знаю только об их доходах. Если же кто-то из них решил подзаработать за счет Саймона Клоунса, то сие не касается меня до тех пор, пока я получаю десятину. Однако это были мои люди, и я надеюсь получить компенсацию.

«Ваша милость? Так это, наверное, сам Тоа-Сителл! — подумала Пэллес, чувствуя, как заныло в животе. Внезапно ей стало ясно, почему для встречи был выбран именно этот час, когда вокруг не было ни души. — Так это он. Король Канта предал нас всех. Я должна была предвидеть это — он лучший друг Кейна. Но… о боги, я так надеялась, что он тут ни при чем!»

У нее перед глазами возникли окровавленные лица близнецов, Ламорака и Таланн.

«Я могла бы отомстить за обоих, Сейчас. Сию секунду. Активировать огненный шар и зашвырнуть каштан через щель в ставнях. Осталось бы только упасть на землю, чтобы оказаться вне радиуса действия заклинания. Я даже не услышала бы их криков, когда они начали бы гореть».

Она выбросила эту мысль из головы. «Я слишком долго прожила с Хэри». Она хорошо понимала, только ярость толкает ее на месть, а то, что ярость была праведной, лишь осложняло дело.

«Но я не совершу этого, — рассуждала Пэллес. — Я буду ждать и слушать. Если даже придется пойти на убийство, лучше сначала выяснить, что происходит».

— По-моему, ты не понимаешь серьезности сложившейся ситуации, — снова заговорил незнакомый голос. Он был абсолютно безмятежен, словно его хозяин заказывал себе завтрак. — Саймон Клоунс уже обратил на себя внимание императора. Он не только ухитряется действовать безнаказанно в самой столице Империи — его символ стал появляться на стенах внутри дворца!

«Ха, видно, народ на мне просто помешался».

— Я делаю все, что в моих силах, Тоа-Сителл. Похоже, никто не знает настоящего имени Саймона Клоунса и даже не подозревает, где тот появится в следующий раз.

«Можно только поблагодарить за это Конноса и его заклинание».

— Похоже, — заметил Тоа-Сителл, — выкраденные Клоун-сом люди все еще находятся в пределах Анханы. Сейчас их семнадцать, но многие взяли с собой семьи, так что общее количество беглецов составляет тридцать восемь человек. Возможно, вам следовало бы обратить усилия на поиски их убежища.

Пэллес вздрогнула и выхватила из поясной сумочки каштан, Она не видела написанных на нем знаков власти, поскольку не вошла в состояние мысленного зрения, однако ей казалось, будто руны жгут руку.

Возможно, ей все-таки придется убить их.

«Король знает, где они; заклинание Конноса не могло скрыть местонахождение. Отнять две жизни, но спасти тридцать шесть».

Пэллес глубоко вдохнула, готовя свое тело к действию и одновременно подавляя любые эмоции.

— Город-то большой, — извиняющимся тоном заметил король.

«Что?» Король продолжал:

— Я немедленно отправлю людей на поиски, но не могу вам ничего обещать. Существует множество надежных укрытий, причем в некоторые у моих подданных нет доступа.

— Сделай все возможное. Сам понимаешь, речь не о деньгах. Если пограничные бароны увидят, сколь легко можно свергнуть Ма'элКота… Думаю, ты представляешь последствия… — Да. Очередная гражданская война, которая нам совершенно ни к чему.

Пэллес вдруг обнаружила, что тяжело дышит, сжимая побелевшими от напряжения пальцами каштан. Что за игру ведет король? А ведь она едва не убила его, точнее, обоих, и только какое-то милосердное божество заставило ее помедлить и услышать следующую фразу…

Она почти не прислушивалась к дальнейшему разговору о менее важных делах — взаимоотношениях между группировками Лабиринта да о слухах, почерпнутых королем у своих подданных. Заклинание не могло длиться вечно, и чародейка уже собралась слезть со стены, когда вдруг услышала голос короля:

— Вот еще что. Мне необходимо знать, что там с наградой за поимку Кейна. Почему его ловят?

«Кейн?»

Сердце больно ударилось о ребра, Пэллес остановилась, задержала дыхание и зажмурилась, вслушиваясь в каждое слово.

— Мне кажется, тебя это совершенно не касается.

В безразличном тоне короля послышалось упорство.

— Он мой друг. Я не хочу, чтобы этот наш… договор повлиял на нашу дружбу. Кроме того, я не хочу, чтобы дружба встала на пути нашего договора, понимаете? Я не хочу сдавать вам Кейна, не зная, что он совершил.

«Сдать Кейна? Неужели Хэри здесь? Сейчас?» Во рту пересохло, сердце забилось, словно кузнечный молот. Пальцы чародейки слегка подрагивали, словно она только что закатила кому-то оплеуху.

— Не бери в голову. Этим вечером я уже арестовал Кейна, но ему ничего не грозит. По крайней мере от нас, хотя подозреваю, что Монастыри могут быть огорчены его поведением. Мне слегка намекнули, что Ма'элКот собирается нанять Кейна.

— Нанять? Зачем?

— Как зачем? Конечно, чтобы поймать и убить Саймона Клоунса.

«Конечно, — заметались бессвязные мысли. — Зачем ему снова появляться здесь? — Разве лишь для того, чтобы вновь испоганить мне жизнь».

Пэллес пропустила прощание заговорщиков, поглощенная рассудочными умозаключениями и сильными чувствами. Конечно, Кейн знает, кто такой Саймон Клоунс, где его искать, где находятся спасенные им люди, — в Студии ему наверняка показали запись. Но все же он не станет по-настоящему охотиться за ней — даже у Кейна не хватит на это низости. Все ясно, все чертовски ясно.

Студия решила, что на этот раз она пропала. Было решено не дать ей сделать это в одиночку. И тогда в Поднебесье послали Великого Кейна, чтобы тот заработал для Студии кучу денег и спас эту идиотку, эту безмозглую суку.

Если в Приключении появится Кейн и в последний момент спасет всех и вся, Студия заработает на сто миллионов больше, чем если бы Пэллес ухитрилась справиться в одиночку.

Бешенство водопадом ревело у нее в груди. Неужели непонятно, что это не какая-то дурацкая игра? Что это не развлечение? Что от ее действий зависят жизни, настоящие жизни настоящих людей, которые могут любить, горевать, смеяться и истекать кровью?

А Кейн просто-напросто любит эту игру, о чем Пэллес знает точно. Наверное, Хэри смотрит на нее свысока, словно на грязь под ногами. Она почти наяву услышала его голос: «Ну, поняла теперь? Ты без меня не выкарабкаешься. Так зачем тогда дергаться?»

Точно так же Пэллес услышала свой ответ, а вернее, безмолвную ярость: ее используют как разменную фишку в этой игре, наносят удар в спину, делая второстепенным лицом в собственном Приключении. Ей не дали шанса на создание своей истории.

Свет за ставнями погас.

Пэллес отползла в сторону и обогнула здание, передвигаясь со скоростью быстро идущего пешехода. Теперь она могла видеть под собой арку, в которую вошел его величество, — сейчас там виднелся верх его капюшона. Король стоял у стены. Он достал трут, чтобы разжечь сигару; стук кремня о кресало прозвучал очень ясно. Вокруг никого не было; вероятно, Тоа-Сителл воспользовался другим выходом.

Пэллес подождала, пока он раскурит сигару, а затем прервала действие заклинания Хамелеона и упала на короля наподобие рухнувшей стены.

Ноги ударили его по плечам, и король стал оседать. Пэллес оттолкнулась и откатилась, моментально вернувшись в стойку. Ошеломленный неожиданным нападением, король мог лишь трясти головой, когда Пэллес прикоснулась к его щеке и произнесла:

— Ты знаешь меня,

Коннос утверждал, что эти слова нарушат действие заклинания.

Прежде всего исчезла дымка, заволакивавшая взгляд короля. Потом в его глазах появилось изумление, которое росло по мере того, как исчезающее Вечное Забвение позволяло ему вспоминать все новые и новые вещи о чародейке.

— П-пэллес, — выдохнул он, — черт меня побери! Что… Как… И Кейн… Кейн…

Пэллес наклонилась над королем.

— Я все знаю. Ты ведешь опасную игру, твое величество.

— Я… я… а, черт! За что ты меня так?

— Мне надо было хоть кого-нибудь как следует треснуть, — объяснила Пэллес, — а тут ты был под рукой. Ну а теперь слушай, что ты станешь делать дальше.

Король сел и начал отряхиваться,

— Сама знаешь, я от тебя многое стерплю. Но ты зашла слишком далеко. Никто не смеет поднять на меня руку… Пэллес прервала его, шлепнув по правому уху.

— Ты это имеешь в виду?

Снова впав в оцепенение, король стал мотать головой, изображая полное неверие в происходящее.

Пэллес протянула к его лицу открытую ладонь.

— Тебе не нравится, когда тебя так трогают? А ты подумай, как за тебя возьмется Кейн, когда выяснит, что ты ворковал с Тоа-Сителлом в то время, как должен был выручать меня. Она умолкла, давая ему время подумать. Король собрался с мыслями довольно быстро.

— Эй-эй, — сказал он торопливо, — я тебе все время помогал. Я даже надул Тоа-Сителла, чтобы он тебе не мешал.

— Может быть, я это пойму, — согласилась Пэллес. — А Кейн?

— Но… э-э… ну… ведь тебе же не обязательно рассказывать ему…

— Может, я и не стану. Но тогда я хочу, чтобы ты понял — происходящее меня очень рассердило. Он потер ухо и медленно кивнул.

— Наверное, я понимаю. Но ты тут совершенно ни при чем. Это не я выдал тебя Котам, ясно?

— Не ясно. Пока мне ясно только то, что ты придерживаешь меня, ожидая получить от Тоа-Сителла побольше.

— Пэллес, клянусь!..

— Не клянись. Знаешь, что я делала последние сорок часов или около того?

— Ну…

— Помимо того что я старалась быть на шаг впереди Котов и Королевских Глаз да еще остаться при этом в живых; я работала с семьей ни в чем не повинных людей. Я испытывала их разными омерзительными и малоприятными способами, дабы удостовериться, что среди них нет шпионов и за ними не следует доносчик. Отца семьи зовут Коннос. Он мог бы тебе понравиться. Он работает на правительство. — Пэллес наклонилась к королю и оскалила зубы. — Совсем как ты.

— Пэллес, ну, Пэллес…

— Заткнись!

От одной только мысли о том, чтобы вытащить из рукава жезл Клинка и снести королю голову, чародейка задохнулась и вспотела, а сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Она дрожала от безумного гнева — быть может, Кейн чувствовал себя так же перед тем, как убить кого-то…

— Я доверяла тебе, король. Я доверяла тебе, а ты лгал мне, и люди, о которых я заботилась, погибли.

— Ну подумай сама, что ты делаешь, Пэллес… — Король облизнул губы и попытался отодвинуться от нее.

— Ты больше никогда не солжешь мне.

— Пэллес, в этом нет нужды…

— Еще как есть! Мне не на кого больше положиться, твое величество, а между тем на моих руках жизни тридцати шести человек, которые надеются на меня. Я знала четверых, кому могла доверять. Теперь они мертвы. Больше я не стану рисковать.

Внезапно Пэллес оборвала свою речь. Зачем рассказывать ему об этом? На самом-то деле она говорит сама с собой, стараясь оправдать то, что уже готова была совершить.

Чародейка пошарила в поясном кармане и вытащила оттуда кристалл хрусталя в форме призмы, размером не превосходивший ее палец. Кристалл находился в маленькой платиновой клетке и был скован позвякивающей платиновой цепочкой. Пэллес покрутила клетку в руках, и кристалл начал вращаться, отражая лунный свет.

— Не смей, — хрипло произнес король, пытаясь изобразить гнев. — Не накладывай на меня заклинаний, Пэллес. Никто не смеет колдовать надо мной!

Вдохнув всего один раз, Пэллес вошла в состояние мысленного зрения и заставила светиться заключенную в кристалле Силу; легчайшее прикосновение ее Оболочки активировало заклинание. Зайчики лунного света, отраженного кристаллом, в мысленном зрении, приобрели призрачную твердость, а потом рванулись на волю, заряженные Силой заклинания. Про себя Пэллес сравнила их с мечом, смазанным ядом. Сила прошила Оболочку короля, и сияющая сеть заклинания заволокла опасные желтые оттенки ауры, словно масло, налитое поверх волнующейся воды. Пэллес еще не успела вздохнуть, а цвета ярости и страха уже померкли, сменившись зеленым оттенком спокойствия и теплыми коричневыми тонами полного подчинения.

— Уверен? — легко спросила Пэллес, выходя из мысленного зрения. — Это совсем крошечное заклинание. Король глубоко вдохнул.

— Ладно, — произнес он. — Я тебе доверяю. Делай как знаешь.

«Я заслужила это», — вздрогнув, подумала Пэллес.

Забыть о том, что у нее не было альтернативы. Забыть, сколько жизней зависит от нее — и от него. Она забралась в сердце короля и стала самым лучшим его другом, ближе сестры, роднее матери. Заклинание было страшным даже для животных, а она применила его к человеку. Как она сумела сделать это столь внезапно? Женщина, которой она была всего несколько дней назад, никогда не решилась бы на такое. Она создала заклинание на случай крайней необходимости, безвыходной ситуации, где у нее не было бы выбора. Разве таково нынешнее положение вещей?

Она одернула себя; переживать о моральной деградации она станет, когда ее подопечные окажутся вне Анханы и в безопасности.

— Вставай, твое величество, — приказала она. — У нас дела.

Король поднялся и посмотрел на нее покорными, щенячьими глазами.

— Как скажешь, Пэллес.

2

Ядовито-желтый свет анханского солнца ударил в закрытые глаза Кейна, словно бомба, и заставил вскочить с кресла, едва он наконец уснул.

Первое казавшееся бесконечным мгновение Кейн боролся с сумбуром в голове, пытаясь понять, где он и что с ним произошло. Но вот его взгляд остановился на шестерых в форме Рыцарей двора, выстроившихся стеной между убийцей и его милостью герцогом, Ответственным за общественный порядок.

Тоа-Сителл стоял у окна, все еще придерживая только что отдернутую штору. Из окна лилось солнце, в его лучах танцевала пыль.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Тоа-Сителл. Кейн поскреб спутанные волосы.

— Это как посмотреть. Кофе у вас есть?

— Боюсь, что нет.

— Тогда мне хреново,

Кейн искоса поглядел на герцога — тот отошел от окна и замер в луче света. Под глазами у него темнели синяки, да и сами глаза в красных прожилках заметно припухли.

— Ты тоже не красавец. Что, поздно лег спать?

— Это тебя не касается. Я здесь, чтобы отвести тебя к императору.

— А что, вчера было никак?

— Никак.

— С чего бы это? Тоа-Сителл развел руками.

— Ма'элКот пожелал видеть тебя этим утром. Кейн мотнул головой, с ожесточением скребя бороду. Сильные мира сего сплошь и рядом заставляют окружающих ждать — но такой порядок вещей вовсе не обязан ему нравиться. С самого момента пробуждения Кейн был чертовски зол.

— А эти ребята тебе зачем? — спросил он, махнув рукой в сторону охранников. — Я-то думал, у нас полное взаимопонимание.

Герцог скупо улыбнулся.

— Должен признаться, я не слишком доверяю твоей доброй воле. Думаю, последним такую ошибку совершил Крил.

Прошлым вечером Тоа-Сителл благоразумно запер Кейна в одной из комнат дворца, где его ожидало огромное блюдо, наполненное холодным мясом, хлебом и фруктами, вино и горячая ванна. Увидев это, Кейн горько усмехнулся и сказал:

— А ведь я только что убил человека за то, что он выдал меня тебе.

Тоа-Сителл, с порога наблюдавший, как солдаты Королевских Глаз снимают с Кейна оковы, снисходительно произнес:

— Возможно, ты немного поспешил.

Когда Кейн принялся за еду, Тоа-Сителл объяснил, почему за него была назначена награда, для чего его арестовали и привели сюда. Злая ирония происходящего ошеломила Кейна.

Император хотел поручить ему поиски Саймона Клоунса. Собирался платить за то, чем Кейн и так занимался, предлагал любую помощь правительства Империи ради успеха предприятия.

Покойный Крил, сам того не зная, оказал Кейну неоценимую услугу.

Очень медленно отложив в сторону бутерброд, он ответил:

— Конечно. Сколько мне заплатят и когда приступать к поискам?

Но тут возникла новая интрига: Ма'элКот хотел лично переговорить с Кейном. Тоа-Сителл не знал причины такого желания. Кейну было предложено принять ванну, выстирать одежду и пребывать в полной готовности. Он охотно повиновался и даже зашил дыру на штанах, оставшуюся от знакомства с огром. При этом пальцы его дрожали от нетерпения и потрясения, вызванного столь необычным поворотом судьбы: он попал во дворец, получил возможность встретиться со своей жертвой и право использовать все ресурсы Королевских Глаз, чтобы найти свою жену.

Потом он стал ждать.

Оставшись один в роскошной комнате, он ходил туда-сюда и ворчал, потом нетерпение сменилось бешенством. Он стал неистово стучать в запертую дверь, и голос стоявшего в холле стражника заботливо спрашивал, не нужно ли ему чего. Кейн проверил хорошо скрытую дверь для прислуги — ее местонахождение он запомнил еще с тех пор, как целую неделю провел во дворце, изображая слугу и готовясь к убийству Тоа-Фелатона. И эта дверь была заперта. Возможно, ему удалось бы выбить окно и получить шанс на побег — но куда бежать?

Кейна держали не столько замки, сколько его собственные желания, надежды и мечты. Он не мог упустить столь невероятный шанс.

Словно колесо в руках бегущего ребенка, мысли Кейна крутились вокруг женщины, заключенной в Донжон.

Это могла быть Шенна.

Она могла находиться в безопасности.

Возможно, через час или даже раньше она очутится в его объятиях.

Очень может быть, что в результате заклинания Берн не понял, кого взял в плен, и схватил женщину только из-за ее причастности к случившемуся, из-за того, что она оказалась ряд ом. Это было вполне вероятно. Кроме того, могло случиться так, что в Донжоне сидела эта самая Таланн, Тогда Шенна могла быть где угодно: угощаться роскошным ужином в клубе на Южном берегу или сражаться с Котами в каком-нибудь переулке Города Чужаков.

А еще она могла быть мертва.

Неопределенность сводила Кейна с ума.

Ма'элКот так и не послал за ним. Наступила ночь — Кейну оставалось только яростно мерить шагами комнату да следить за тем, как понижается уровень розового масла в светильнике. Стук сердца отсчитывал каждую секунду жизни Шенны, а сам он терял драгоценное время.

После полуночи он перестал сожалеть об убийстве Крила.

Наконец усталость бросила его в мягкое кресло. Постепенно отчаянные мысли растворились в спасительном сне.

И вот теперь он идет под конвоем по коридорам дворца Колхари. Шестеро Рыцарей двора следуют за ним полукругом, а позади — Тоа-Сителл; руки его сложены на груди, лицо задумчивое. Каблуки охранников не издают ни звука на мягком толстом ковре, скрывающем нежно-розовый мрамор пола, Тоа-Сителл отдает Кейну команды — здесь поверни, еще раз, а теперь наверх по лестнице.

Лестница кончается недалеко от открытого сводчатого прохода, переходящего в вертикальную шахту без дна и потолка, с исчезающими в ней смоляными канатами. Рядом с аркой висит шнурок от колокольчика. Проходя мимо, Кейн кивает на всю эту сложную конструкцию.

— Не многовато ли нас для Движущейся Комнаты?

— Там, в подвале, огры вертят колесо, и больше троих им не поднять… — отвечает Тоа-Сителл. — Но мне кажется, ты и сам скоро все узнаешь.

В его голосе слышится сухость, словно он тщательно скрывает какое-то заветное чувство.

Кейн пожимает плечами и спускается по лестнице. Два этажа и один коридор они проходят молча. Кейн начинает различать все усиливающийся запах — медный, с привкусом свежего мяса.

— Мы с тобой почти ровесники, Кейн, — вдруг замечает Тоа-Сителл. — Ты младше меня на четыре, максимум на пять лет. У тебя есть дети?

Кейн останавливается и оглядывается на герцога.

— А тебе какое дело?

— Сыновья — гордость мужчины, а дочери — его утешение в старости. Мне просто любопытно.

Кейн недоумевает. — Может, они у меня еще будут.

— А у меня было двое. Сыновья. Я их любил, Кейн. Они выросли достойными мужами, сильными духом и телом. Та-щинел и Джаррот. Обоих убили всего месяц назад, в схватках за престол.

Он говорит столь хладнокровно, словно делает отчет о повышении цен на урожай, однако по лицу его пробегает какая-то тень.

Глаза Кейна на мгновение встречаются со взглядом герцога, сочувствуя его потере. «Еще один удар, нацеленный на сознание», Однако это ничто, царапина в сравнении с другими, уже полученными ранами.

Кейн отводит глаза, словно устыдившись, и снова идет вперед. «Если хочет, пусть думает, будто я чувствую больше, чем на самом деле. Пусть успокоится. Кстати, следует запомнить, что Берн может быть не единственным моим врагом в этом дворце».

Тоа-Сителл добавляет:

— Ты должен миновать эту арку и идти до самого конца холла. Потрудись сохранять молчание и ни в коем случае не прерывай императора. Он занят тем, что называет своим Великим Делом, и обратится к тебе, если в том будет необходимость.

— Великое Дело? — Заглавные буквы сами собой звучали в тоне герцога.

— Там увидишь. Иди.

Запах крови становится гуще. К тому времени, как Кейн достигает двери, он почти чувствует его на вкус, словно сырое мясо, полежавшее пару дней.

В дни правления Тоа-Фелатона эта комната была малым бальным залом, местом для приема небольшого количества гостей — не более тысячи человек. Ударивший в глаза яркий солнечный свет лился через огромные окна, занимавшие всю южную стену, — высокие десятиметровые проемы в стрельчатом готическом стиле, разделенные массивными колоннами привозного гранита. В центре паркет был разобран и под ним открывалось углубление шириной с полброска камня — кто-то очень старательно выцарапал его в известняке, из которого выстроен дворец.

Получившееся углубление было окружено углями; они переливались красными сполохами и очень слабо грели, однако от них не исходил ни дым, ни запах. Над углублением на медном треножнике стоял огромный котел, такой же неглубокий, но достаточно широкий. За котлом присматривали пажи, которым надлежало бегать вокруг и помешивать варево длинными деревянными шестами, высоко поднятыми над их вспотевшими лбами. Некоторые пажи добавляли в варево какие-то ингредиенты, а еще двое ходили вокруг с большими кожаными мехами, понемногу раздувая угли под котлом.

Содержимое котла больше всего походило на булькающую грязь или очень жидкую глину; Кейн решил, что запах крови и чего-то горького и кислого идет именно оттуда. В комнате было неимоверно жарко — не продохнуть.

По бурлящей грязи босиком ходил император Ма'элКот.

Его можно было узнать сразу же — по росту. Остановившись в арке, Кейн внимательно разглядывал его оттуда, почти физически чувствуя толчки в сознании, машинально выделяя что-то знакомое в том, как император двигался, жестикулировал и говорил, — все это Кейн уже видел на показанной Коллбергом записи.

На императоре был только килт алого бархата, отделанный золотом. Что-то первобытное, драконье присутствовало в его исполненных волшебной грации движениях. Казалось, он наслаждается игрой мускулов во всем теле, чувствуя не только плотское, но и духовное удовлетворение от каждого движения.

Кейн никогда не видел ничего подобного. В грации императора была предсказуемость движений борца и точность движений балерины.

Под ногами Ма'элКота в кипящей грязи вспухали и лопались дымящиеся пузыри, но он обращал на них не больше внимания, чем на ветерок от раздуваемых пажами мехов. Глаза императора светились травянисто-зеленым цветом, переходящим в яркий изумруд. Ма'элКот поднял руки, словно священник при благословении, и из кипящей грязи поднялась бесформенная масса, источающая пар и растекающаяся от жары.

Ком глины килограммов на сто, если не больше, висел, озаренный отблеском углей, в двух метрах над полом. Удерживала его только воля Ма'элКота. Внезапно из этой бесформенной массы появилось какое-то щупальце и пять отростков, которые словно бы сами лепили себя. Слой глины осыпался с массы и плюхнулся в котел; четыре отростка стали длиннее и тоньше, а пятый меньше — ком превратился в человечка.

По сравнению с Ма'элКотом человечек казался маленьким, почти крошечным. Он вращался в воздухе, слегка изменяясь. По поверхности фигурки пробежали трещины и складки, изображавшие одежду. Потом Кейн увидел повернувшееся к нему лицо с коротко подстриженными усами и бородкой, идущей по челюсти, с чуть искривленным во время давней схватки носом и шрамом на носу. Во рту у Кейна пересохло.

Он занес ногу, чтобы сделать шаг, подойти ближе, но Ма'элКот произнес:

— Не двигайся, пожалуйста. Понимаешь, мне будет слишком сложно.

Он ни разу не взглянул на арку и не мог видеть стоящего там Кейна. По крайней мере не мог видеть его глазами.

Едва дыша, Кейн смотрел на вылепленную фигуру. «Кровавый Клинок Тишалла, — подумал он, — да это ж я!»

К этому времени истина вполне соответствовала его догадке. Перед ним висел в воздухе его двойник, превосходный во всех отношениях муляж, если не считать того, что он был цвета грязи. Поза двойника в точности соответствовала позе Кейна. Фигура висела в воздухе, медленно вращаясь, словно труп на виселице, пока Ма'элКот осматривал свое творение. В голосе императора слышались теплые рокочущие нотки — таким, должно быть, слышит ребенок в утробе голос отца.

— Теперь можешь войти, Кейн. Входи, прошу тебя.

Пажи, которые суетились вокруг котла, помешивая варево и раздувая угли, вскользь посмотрели на вошедшего и отвернулись. Кейн шел не слишком уверенно, в его груди кипело какое-то чувство, равного которому он никогда не испытывал и которого не мог узнать; только через несколько секунд он понял, что это было благоговение.

Он стал свидетелем самой впечатляющей демонстрации всевластия, какую только можно представить. Вряд ли найдется человек, лучше контролирующий все, происходящее вокруг.

«А я согласился убить его, — подумал Кейн. — Лучше бы застать его спящим».

Ма'элКот большими шагами пересек котел, не обращая внимания на жар и пар. Двойник Кейна тащился за ним по воздуху, как покорная собака. Приветственная улыбка императора согрела Кейна, словно глоток виски. Император произнес:

— Я не могу решить, куда приладить этот кусочек. Как по-твоему?

— Кусочек? — хрипло переспросил Кейн. «Какой кусочек? Кусочек чего?» — Я не понял…

В ответ — олимпийская усмешка.

— Ну конечно. Ты смотришь на это, — Ма'элКот кивнул в сторону своего создания, — как на завершенное произведение искусства. Для меня это всего лишь маленький кусочек вот этого.

Ма'элКот вытянул руку, указывая куда-то поверх головы Кейна. Тот повернулся и посмотрел вверх, еще выше, еще… Открыл рот, будто удивленный ребенок, и потрясенно воззрился на высокую стену.

Там было лицо.

Оно могло принадлежать разве что титану или Атланту, державшему мир на плечах. Это огромное лицо занимало все тридцать пять метров от верхушки арки до потолка.

Оно не было закончено и наполовину. Кое-где виднелась голая стена; кое-где черты были едва намечены костями. Завершены были только лоб и один глаз.

Головоломка безумного бога, это лицо было сложено из тел, распластанных, расчлененных и переплетающихся, словно трупы в общей могиле. Мгновением позже Кейн понял — это не настоящие тела, но глиняные статуи, подобные той, что висела сейчас за плечом.

Размеры изваяния ошеломляли. Сколько труда понадобилось для того, чтобы тщательно вылепить куклу, а потом найти ей место! А сколько еще предстоит сделать! Когда Кейн продумал обо всем этом, его объял священный трепет и одновременно исчезла надежда на то, что Ма'элКот окажется обычным магом, пусть даже очень сильным.

Кейн не мог оторвать глаз от необычного творения.

— Ну как, нравится? — пророкотал Ма'элКот. — Я назвал эту работу «Будущее человечества».

При этих словах что-то щелкнуло в голове Кейна; секундное озарение дорисовало лицо и придало ему естественный цвет.

Лицо принадлежало Ма'элКоту.

— Похоже на тебя, — прошептал Кейн.

— Ну конечно. Это автопортрет.

Теперь голос Ма'элКота звучал совсем рядом. Кейн обернулся и обнаружил, что едва не касается носом груди императора. Должно быть, тот очень тихо, по-кошачьи, сошел с котла. От него исходил запах крепкого мужского пота, смешанный с ароматом лавандового масла, которым были умащены его волосы и борода, и тяжелый мясной дух глины, засохшей на его босых ногах. Он обнажил в улыбке великолепные крупные белоснежные зубы.

— Все великие произведения искусства в какой-то степени автопортреты, Кейн.

Было жутковато находиться в пределах досягаемости этих огромных рук, поэтому в ответ Кейн мог лишь кивнуть.

Изображение Кейна все еще находилось позади него. Выполненное в натуральную величину, оно с абсолютной точностью повторяло каждую черточку лица и тела. Кейн заглянул в свои глаза, вылепленные из глины, и только сейчас заметил, что даже борода изваяния тщательно разделена на отдельные волоски. Ма'элКот заметил:

— Сейчас я работаю вот над этим кусочком, однако не понимаю, к чему он подходит. Дело в том, что каждый кусочек глины должен лечь на свое место; каждый должен стать частью целого. Я работаю с этим вот уже два дня с перерывами, однако никак не могу определить его место. Нет ли у тебя предложений?

Кейн помотал головой и, с трудом произнес:

— Не могу и предположить.

— Даже так, — вздохнул Ма'элКот. — Ну что ж! Если не находится подходящего места…

Он воздел руку перед лицом Кейна и внезапно сжал ее в кулак; кукла дернулась, потеряла форму и потекла сквозь пальцы.

Кейну показалось, будто на глиняном лице появилась гримаса невыразимой муки, а потом исчезло само лицо. Еще один жест Ма'элКота — и неровный ком глины перелетел через край котла, подняв брызги варева, словно брошенный в лужу мяч.

— Есть вопросы? — осведомился Ма'элКот.

— Ты не слишком разборчив в средствах, — заметил Кейн.

— Утонченность — для слабых. Они добиваются своего вкрадчивостью, потому что у них не хватает сил на открытые действия.

«Вот те на, — подумал Кейн, — а ведь когда-то я говорил то же самое, причем не раз».

К котлу подошел паж с большой бутылью и вылил из нее в варево темную жидкость. Кейн посмотрел в котел и снова повернулся к Ма'элКоту.

— У меня такой вопрос: что это они льют в глину? Пахнет как кровь.

— Это и есть кровь, — серьезно ответил Ма'элКот. — Все Великие Дела замешаны на крови. Разве ты не слышал? — Это же… — Кейн неловко откашлялся, — просто афоризм.

— Да ну?

Ма'элКот с живостью потер руки и внезапно дружески хлопнул Кейна по спине, от чего тот пошатнулся. — Пошли, мне надо вымыться, а ты наверняка голоден и должен поесть. Нам о многом необходимо поговорить. Он быстро вышел сквозь арку, шагая так широко, Что Кейну пришлось почти бежать за ним.

3

Стол с завтраком больше походил на банкетный. Там было все — от овощного суфле до фаршированных перепелов. Кейн отхлебнул из высокого кубка кофе со льдом, стараясь не вспоминать о греческих мифах и, в частности, о зернышке граната.

Император возлежал с львиной грацией на изящной кушетке у противоположного конца стола. Он искусно вовлек Кейна в пустяковую беседу, пока тот сидел рядом с его ванной; три миловидные девушки в той же ванне отмывали Ма'элКота от глины, интересуя его не больше, чем стоявший в той же комнате стол.

Кейн наклонился над столом, и ножны всех его семи новых клинков прижались к ребрам — значит, они при нем. Затем Ма'элКот неторопливо шел со своим гостем из ванной комнаты в зал для завтрака и, неожиданно повернувшись к Кейну, добродушно промолвил:

— Я должен извиниться за то, что плохо выполняю обязанности хозяина. Только сейчас я понял, почему ты был так сдержан и напряжен во время разговора. Прошу тебя, следуй за мной.

Он повел Кейна в Оружейную галерею на втором этаже и пропустил в комнатку размером со спальню. Все стены и пол здесь были завешаны и забросаны самыми разнообразными ножами, от изогнутых хукри до кинжалов с рукояткой-веером; острые, похожие на катары кинжалы чередовались с покрытыми резьбой лезвиями танто. Нашлось даже несколько широких клинков наподобие «арканзасской зубочистки».

— Выбирай, прошу тебя, — предложил Ма'элКот. Кейн поднял кинжал с извилистым лезвием, напоминавший флорентийский стилет «пламя», и повертел его в пальцах. Они были одни в этой маленькой комнате за толстой дверью в окружении тысяч ножей.

— Знаешь, — сказал Кейн, — Крил думал, что меня подрядили убить тебя. Почему же ты не оставишь меня безоружным?

В сверкающих зеленых глазах императора заискрилось удовольствие.

— Разве я настолько глуп? Ты, Кейн, никогда не бываешь безоружен. Я мог бы отрезать тебе руки по самые плечи — и ты убил бы меня ногами. Прошу тебя, прими мое гостеприимство.

Я хочу, чтобы ты чувствовал себя непринужденно. Непринужденно? В присутствии Ма'элКота?

— Это шутка, да?

— Конечно.

И вот теперь Кейн сидел за столом, чувствуя новые клинки во всех ножнах.

Он все утро надеялся, что Ма'элКот перейдет к делу — время поджимало.

— Герцог Тоа-Сителл объяснил, что от меня требуется. Я буду рад послужить. Только хотелось бы знать, на какую поддержку я могу рассчитывать и сколько мне заплатят.

Он знал, что переигрывает, проявляя чрезмерную готовность, однако не мог больше ждать. Ему было все равно; потребность действовать сидела у него в печенках — какие уж тут правила! Ему необходимо выбраться из дворца, выйти на улицы города и отправиться на поиски Шенны.

— Прошу тебя, Кейн, — лениво выговорил с кушетки Ма'элКот. — Обсуждать за едой дела вульгарно и вредно для пищеварения.

— Но ты же не ешь, — заметил Кейн.

— Я вообще больше не ем, — потянулся император. — Не ем и не сплю. Такая сила, как у меня, имеет свои мелкие неудобства.

«Значит, невозможно застать его спящим. И капнуть ему в тарелку мышьяка тоже нереально», — подумал Кейн. Однако бурлившее в нем нетерпение все-таки прорвалось.

— Ну так зачем мы будем терять время, избегая разговора о деле.

— Мы не теряем время, Кейн. Я изучаю тебя. Гость осторожно поставил кубок на стол; ему совсем не хотелось пролить кофе, если б его рука внезапно дрогнула.

— Да?

— Именно так. Это Власть вызвала у меня в мозгу твое имя и твой образ, потусторонняя Власть, ответившая на мой вопрос: «Кто схватит и приведет ко мне смутьяна Саймона Клоунса?» Я был склонен поверить Власти, когда она по счастливому стечению обстоятельств показала мне лицо, которое я знал так хорошо, что привлечение сюда его хозяина заняло у меня меньше двух дней.

— Привлечение? — нахмурился Кейн. — Ты хочешь сказать, что я здесь из-за…

— Давай не будем играть словами, милый мой мальчик. Я хотел, чтобы ты был здесь, — и ты пришел. Таковы факты; механизм же действия никому не интересен. Однако, хоть я и доволен тем, что ты освоился здесь и смеешь перебивать меня, это не слишком вежливо с твоей стороны. Точнее — даже грубо.

Внешне голос Ма'элКота оставался прежним, однако какая-то нотка, слышимая за рокочущими звуками, наводила на мысль о некоем огромном голодном звере, который чутко спит в груди императора. Он ожидал, спокойно глядя на Кейна карими глазами…

«Ого, — подумал Кейн, — а ведь раньше они были голубые. Или зеленые?»

Он отвлекся на миг и потом едва мог вспомнить о происходящем. Встретившись с императором глазами, он покорно молвил;

— Приношу извинения, император Ма…

— Достаточно, — прервал его Ма'элКот. — Я не слишком люблю все эти церемонии, сам видишь. Церемонии нужны ничтожным людишкам, которые слизывают чье-то фальшивое благоговение, как плевок с подбородка. Итак, повторяю, мое желание просто позволить тебе взяться за эту работу не было исполнено. Я человек, проклятый любопытством, Кейн, и я задал себе роковой вопрос: «Почему именно ты?»

Кейн развел руками.

— Я и сам пытаюсь это понять.

— Поиски ответа привели меня к изучению твоей карьеры. — Ма'элКот вдруг сел прямо и положил ладони на стол. Его глаза горели, — Ты хотя бы понимаешь, какой ты исключительный человек, Кейн?

— Сейчас покраснею.

— Не глупи. За последние десять неспокойных лет в истории Империи было шесть поворотных пунктов. Ты был центральной фигурой в четырех из них. Эти события объединяет только их величие да еще тот факт, что лично ты повлиял на их исход.

— Правда?

Ма'элКот начал загибать пальцы.

— Убийство принца-регента Тоа-Фелатона — раз. — Он вытянул руку. — И не надо говорить, что ты тут ни при чем — это убийство вызвало войну за престол, которая закончилась уничтожением династии Менелитидов и моим восхождением на трон. Два — подвергаясь огромному риску, ты вывел небольшую группу любителей приключений из пустынь Бодекена. Вы принесли весть о возвышении Кхулана ГТара, о том, что он объединил огрилло, и Анхана успела укрепить пограничные города и привести две армии для противостояния вторжению.

— Это была случайность, — заметил Кейн.

Они с партнерами искали артефакты и сокровища среди руин старинных эльфийских городов, построенных в незапамятные времена. Там их отряд был схвачен бродячим племенем огрилло. Кровавые игры огрилло с пленниками и еще более кровавый побег Кейна с двумя уцелевшими товарищами обеспечили «Отступлению из Бодекена» такую популярность, что запись имела спрос спустя почти десятилетие.

— Не важно. Через год с небольшим глупость генералов Анханы позволила Кхуланской орде угрожать самому существованию людей на этом континенте. Именно ты, Кейн, внедрился в личную охрану Кхулана ГТара. Ты не только передал армии Анханы стратегические замыслы ГТара, благодаря чему мы успели объединиться с экспедиционными войсками Монастырей и встретить орду в Серено, но и снова отправился в орду, вызвал самого Кхулана на бой один на один и убил его.

— Что касается боя один на один, — усмехнулся Кейн, — то это преувеличение. Просто я проскользнул ему в тыл и ударил в спину. Старый ублюдок оказался потверже, чем я ожидал, — этим своим кистенем, который был у него вместо скипетра, он сломал мне руку. Она до сих пор ноет перед дождем.

Прозвучавшая в его интонации гордость имела весьма поверхностное отношение к словам Ма'элКота: «Последний оплот Серено» считался самым лучшим Приключением Кейна.

Ма'элКот пожал плечами.

— Это уже мелочи. Тогда ты своими руками спас Империю. На самом деле я тщательно слежу за слухами по всему континенту и постоянно натыкаюсь на твое имя в связи с различными громкими делами…

Его голос был смертельно мягок, словно шелковая веревка» скользящая вокруг податливого горла.

— Не понимаю, как может один человек играть такую большую роль во всем происходящем. Любопытно, правда?

«Просто Студия посылает меня туда, где творится заварушка», — подумал Кейн — лучшего объяснения у него не было. Он прекрасно понимал, что попал в обманчивую ситуацию, словно ступил с твердой почвы в жадные зыбучие пески.

Что на самом деле знает Ма'элКот о тех актирах, за которыми он столь беспощадно охотится?

— А теперь Сила сказала мне, что ты единственный, кто сможет схватить Саймона Клоунса. Всю прошлую ночь я пытался выяснить, в чем причина этого. Пока ты спал, я подверг тебя всем известным мне проверкам.

У Кейна тотчас пересохло во рту.

— И?

— И ничего не выяснил. Какая бы Сила ни втягивала тебя в эпицентр событий, она не имеет никакого отношения к магии. Я обнаружил только одну любопытную деталь — у тебя черная, очень трудночитаемая Оболочка. Должно быть, этим объясняется твой успех в схватках с магами — я знаю, в свое время ты убил немало адептов и прочих использующих магию существ. Вероятно, это большое преимущество — никто не может распознать твои эмоции или намерения.

— Бывает. — Кейн сделал глубокий вдох.

— Впрочем, это все же пусть редко, но встречается. Поскольку мне не хватает сил удовлетворить собственное любопытство самостоятельно, я решил спросить тебя.

— И ты думаешь, что я знаю ответ? Ма'элКот величественно кивнул.

— Вот именно. Я надеюсь на это; поражение невыносимо для меня. Прошлой ночью, почувствовав, что не справляюсь, я едва не убил тебя.

Кейн моргнул.

— А… — только и смог вымолвить он.

— Заклинание. Сила. Я уж было решил забрать твою жизнь, чтобы извлечь твою память из отлетающей души.

— Это… э-э… — пролепетал Кейн, — немного чересчур…

— Ну да, — с сухим смешком согласился Ма'элКот. — Знание того, как ты можешь поймать Саймона Клоунса, не помогло бы мне, если б ты был не в состоянии выполнить задачу.

— Однако я до сих пор не понимаю, почему ты сам не можешь поймать его, — заметил Кейн.

— Саймон Клоуне сотворил заклинание Сокрытия, которое все еще действует. Я проанализировал его результат, но не смог составить контрзаклинание — не смог и, вероятно, не смогу никогда. Голос свыше предсказал, что заклинание потеряет силу, стоит мне лишь прикоснуться к его создателю. Чары действуют непосредственно на мозг, раскалывая информацию, которой я располагаю, на мельчайшие кусочки. Из-за этого я не могу соединить их друг с другом или даже понять, в чем они сходятся. Я прихожу в ярость, когда думаю, что уже знаю, кто такой Саймон Клоунс, но не в состоянии связать его внешность с именем.

«Господи, — подумал Кейн, — вот это да!»

Он вдруг начал осознавать, что на этот вопрос ответ будет тот же, что и на предыдущий.

«Все дело в том, что я актер».

У всех здешних жителей при упоминании имени Саймона Клоунса или Пэллес Рил глаза становились пустыми — а с ним этого не происходило потому, что в его сердце, в его памяти, в дорогих ему воспоминаниях не было никакого Саймона Клоунса. Не было там и Пэллес Рил. Там была только Шенна. Он не любил абстракционизм, ее игру в Приключении «Алый бедренец», не любил созданный ею образ Пэллес Рил. Это была Шенна, всегда только Шенна.

И это всегда будет Шенна.

Он не смог бы ответить даже при огромном желании. Если она представляет серьезную угрозу, Студия не даст ему произнести ни слова, может даже убить его, прежде чем он успеет сказать правду о ней. И чем ближе Ма'элКот подбирался к ответам на свои вопросы, тем ближе он подходил к правде о Кейне.

Правде, которая в сложившейся ситуации была смертельно опасна.

«Здесь я и умру, — подумал Кейн. — Когда-нибудь он поймет, в чем дело, кто я такой, а потом убьет меня. Но если даже и не убьет — я подписал контракт о его устранении. Стоит мне сделать первую попытку, и он меня прихлопнет, как комара».

Смерть для Кейна была похожа на солнце — он не мог долго смотреть ни на то, ни на другое. Невольно он задумался о том, что его бесчисленные жертвы, включая Крила и Тоа-Фелатона, обязательно станут поджидать своего убийцу, но потом выбросил это из головы.

«В лучшем случае у меня есть надежда отправить Шенну на Землю живой. А после этого уже не важно, выживу я или умру, выиграю или проиграю. Как только она окажется в безопасности, мне на все будет наплевать».

— О чем ты думаешь? — Ма'элКот наклонился вперед, изучая лицо Кейна, — Ты принял какое-то решение, я вижу. Расскажи о нем. Сейчас же.

— Я понял, — ответил Кейн, — что мне больше нет нужды быть с тобой вежливым.

— Да ну? — Ма'элКот казался скорее заинтересованным, чем удивленным.

Кейн пожал плечами и одарил императора циничной полуулыбкой.

— Если б я не был нужен тебе для поимки Саймона Клоунса, я бы уже умер. Ты сам так сказал, Вот и выходит — глупо суетиться, пытаясь угодить тебе.

Интерес в глазах императора начал меркнуть, а в рокочущем голосе прозвучала легкая угроза.

— Глупо ли?

— Будь умнее: согласись с фактами и не мешай мне действовать в соответствии с ними.

— Умнее… да… — проворчал Ма'элКот. Утвердив локти на столе, он переплел пальцы у лица. — Умный человек приспосабливается к миру, глупец же пытается приспособить мир к себе. В итоге прогресс зависит от глупцов.

«Это же Шоу!» — поразился Кейн. Это любимая цитата Дункана — откуда взял ее Ма'элКот? Как он может цитировать земного автора, да еще запрещенного, в…

— Я знаю. — Улыбка Ма'элКота занималась медленно, как заря. — Однажды ты процитировал эти слова мне, а я ничего не забываю.

«Ну, хватит этой дури», — подумал Кейн.

— Хорошо, я сдаюсь.

Кейн раздраженно мотнул головой.

— Я пытался понять, откуда я тебя знаю. То есть мне известна твоя репутация еще с Равнинной войны и борьбы за престол; я видел, что ты совершил в Анхане, но я не могу избавиться от ощущения, что мы встречались; мне знакомы твои манеры, специфика речи, особенно то, что каждое второе твое предложение является замечанием о природе реальности или еще о чем-нибудь… Я знаю, что где-то мы уже сталкивались, но будь я проклят, если могу вспомнить поточнее. И будь я проклят, если могу понять, как я ухитрился забыть человека ростом семь футов и весом в триста сорок фунтов, да еще с внешностью модели для скульптора.

— А, льстим… — Смешок Ма'элКота дрожью отдался в груди Кейна. — Мы действительно знакомы, Кейн. Ты мог бы сказать, что встречал меня в моей прежней жизни. Однажды мне пришлось нанимать тебя на работу.

— Правда?

— Правда. Какое-то время мы работали довольно тесно. Это было… да, лет семь назад, перед самой Равнинной войной. Я нанял тебя, чтобы ты добыл корону, когда-то принадлежавшую Дал'канниту Тысячерукому.

Кейн застыл с разинутым ртом.

— Шутишь!

Император самодовольно покачал головой.

— Нет. Ты знал меня под именем Ханнто из Птерайи, а мое довольно непритязательное прозвище звучало как «Коса».

— Ханнто… — недоверчиво выдохнул Кейн. — Так ты — Ханнто-Коса?

Человек, нанявший Кейна похитить корону Дал'каннита, был самым настоящим магом — скользкий тип с крысиной мордочкой и нечистой кожей, лет на десять постарше Кейна. Ханнто был адептом, но владел не слишком симпатичным мастерством: он специализировался в некромантии, чтобы иметь средства на свое хобби — коллекцию реликвий различных исторических фигур. Корона была единственным артефактом, оставшимся от легендарного липканского военачальника Дал'каннита, позже ставшего олицетворением бога войны. Корона исчезла после Джеретской революции более трехсот лет назад, однако Ханнто удалось получить кое-какие сведения о ее местонахождении. Но сам Ханнто… Это был жалкий слабак, Кейн мог бы пришибить его одной левой; за впалую грудь и сутулую спину маг и получил прозвище «Коса». А Ма'элКот был… ну… Он был Ма'элКотом.

— Я не Ханнто-Коса, — сказал император. — Я был Ханнто-Косой несколько лет назад, А теперь я Ма'элКот. Император Анханы. Щит Проритуна, Лев Белой Пустыни и прочая, и прочая.

— Не могу поверить…

Император улыбнулся, явно наслаждаясь растерянностью Кейна.

— Чему же ты не можешь поверить? С помощью силы, данной мне короной и еще несколькими артефактами, которые я собирал много лет, я изменил себя. — Он потянулся, как просыпающийся ото сна лев. — Я сделал себя таким, каким всегда хотел быть. Что же тут странного? Разве ты, Кейн, не поступил так же?

— Быть может, — задумчиво протянул Кейн, — но в моем случае результат был не столь… впечатляющим.

— Ты скромничаешь. Так вот, кража короны стала четвертой из тех поворотных событий в истории Империи, о которых я говорю. И, я сказал бы, самой важной из них.

Кейн исподтишка бросал взгляды на императора, все еще надеясь рассмотреть в этом самоуверенном гиганте вечно ноющего, нервного маленького некроманта, которого он когда-то знал.

— А чем ты стал? В смысле — что ты теперь такое? Ма'элКот вытянул руки.

— То, что ты видишь перед собой. У меня нет секретов, Кейн. Можешь ли ты сказать то же самое?

На этот вопрос не могло быть осмотрительного ответа. Кейн молча продолжал созерцать императора. Через несколько секунд Ма'элКот вздохнул и поднялся.

— Ты доел?

Его собственная тарелка была едва тронута.

— У меня нет особого аппетита, — пожал плечами Кейн.

— Прекрасно. Иди за мной.

Ма'элКот направился к двери. Кейн быстро вытер губы и тайком промокнул салфеткой выступивший на лбу холодный пот.

«По крайней мере мне удалось сменить тему».

Он смял салфетку и бросил на свою тарелку. Потом встал и пошел следом за императором.

4

Большой зал дворца Колхари был чудовищно огромной гулкой комнатой с мраморным полом и стенами из базальтового туфа. Кейн вспомнил, как почти десять лет назад он шагал по этому полу к Дубовому Трону.

Тел-Алконтор, старший брат Тоа-Фелатона, хотел произвести Кейна в бароны за его героизм в войне с Кхуланской ордой в Серено. Студия совсем не была заинтересована в том, чтобы самая яркая восходящая звезда осела в каком-нибудь захудалом поместье на задворках Поднебесья; более того, граждане Монастырей, как правило, отказывались от титулов и наград, которые предлагали им временные правители, и потому Кейн пришел во дворец, чтобы надлежащим образом, с соблюдением всех формальностей отклонить предложение.

Он помнил это ощущение пустоты вокруг, сохранявшееся, несмотря на то что зал был буквально забит дворянами, сановниками, военными и выдающимися горожанами. Высокие мерцающие потолочные арки эхом откликались на любой звук, и потому зал казался пустым, сколько бы народу в нем ни было.

Дубовый Трон, на котором сидел теперь Ма'элКот, стоял на большом прямоугольном возвышении; к нему вели двадцать семь высоких ступеней, начинавшихся на необъятной площади зала. Узкие гобелены в вековой пыли и ламповой саже все еще свисали меж высоких колонн, однако больше ничего знакомого Кейн не заметил.

В зале произошло немало изменений.

Пыльные лучи, проникающие сквозь южные окна, терялись в свете двенадцати бронзовых жаровен. В них горели точь-в-точь такие же угли, что и под котлом в малом бальном зале; они давали свет и тепло, однако не дымили. Располагаясь на самом виду, они посылали не такой яркий свет, как лампы; его отблески метались по стенам и бились, отбрасывая как бы ожившие тени.

В центре зала выстроили огромную квадратную платформу высотой в девять футов и шириной в несколько сот. Она была задрапирована таким количеством красно-золотой ткани, что ее хватило бы на ливреи для всей дворцовой прислуги.

На постаменте высилась бронзовая статуя, изображающая обнаженного Ма'элКота. Он стоял, уперев руки в бока и расставив ноги, как олицетворение власти и силы. Блестящие мускулы не были тронуты ни единым мазком краски, на лице изваяния застыло теплое, доброе выражение. Со своего места Кейн мог разглядеть, что статуя двуликая — на другую сторону смотрело ее второе лицо.

Кейн принял эту двуликость за предостережение.

Между ногами идола был короткий наклонный спуск, тоже бронзовый; он шел от платформы к небольшому углублению у подножия трона. Кейн мимоходом заметил тень огромного фаллоса по другую сторону скульптуры; на его же стороне в этом месте была только складка, должно быть, стилизация женского лона.

Кейну показалось, будто он спит.

За троном находился уютный занавешенный альков. Там была пара стульев, и Кейн уселся на один из них, уставясь в глазок за спиной Ма'элКота. Император сам поместил его туда, заявив, что не хотел бы лишиться общества Кейна только потому, что подоспело время аудиенции.

В общем, Кейн сидел и наблюдал, как делегации со всей Империи одна за другой выходили вперед и взбирались по ступенькам к трону, чтобы вручить свои прошения. Ма'элКот слушал и кивал, а когда речь заканчивалась, отправлял делегатов на платформу. Они должны были собираться под ней и снимать одежду.

Потом обнаженные мужчины и женщины, от бедных дворян до графов, по ступенькам поднимались на платформу. Там они присоединялись ко все растущей толпе обнаженных дрожащих людей всех возрастов, которые ждали и понимающе, однако нервозно следили за тем, как Ма'элКот обходится с их предшественниками.

Все это время император шепотом комментировал ситуацию специально для Кейна, рассказывая об этом вот бароне или о том рыцаре, о бедах, обрушившихся на их землю, их прежних политических связях, нынешних желаниях и о том, каким образом император надеялся использовать их в своем Великом Деле. Изредка рассказ отклонялся от темы, однако всякий раз Ма'элКот возвращался к главному — к своим достижениям и планам.

Кейн заподозрил, что Ма'элКот привел его сюда и посвящает во все потому, что сам Кейн знал человека, которым когда-то был император, а значит, мог оценить его свершения и перспективы. Возможно, единственной человеческой слабостью императора была неизбывная жажда похвалы.

Медленно, с неудовольствием Кейн начинал признавать, что ему действительно нравится Ма'элКот. Было нечто странно притягательное в его спокойном, безграничном доверии; его высокое самомнение столь убедительно оправдывалось его властью, что казалось почти закономерным. Стоило Кейну забыть о том, зачем он здесь и что должен совершить, как его беспокойство исчезало. Он вдруг обнаруживал, что его тянет к императору, но не как к человеку или к другу, а скорее так, как иных влечет к себе море или горы.

Как может не нравиться человек, столь явно наслаждающийся своим существованием, собою таким, каков он есть?

— Конечно, я уничтожил корону, — откровенничал тем временем Ма'элКот. — Это был всего лишь ключ, открывший мне доступ к Силе, которой я теперь обладаю. Не стоило оставлять этот ключ кому-то еще. А я сумел использовать эту Силу, — он вытянул руку поверх мантии, словно собираясь сказать «Алле!», — чтобы изменить свой образ в соответствии с моим желанием. Во-первых, я стал красивым — вспомни, как выглядел Ханнто, и ты поймешь меня. Потом я снабдил себя острым умом, интеллектом, который граничит с энциклопедичностью. И, наконец, я стал императором Анханы — это дало мне политическую силу, настоящую власть. Однако это еще не все.

— Разве? — вскинул брови Кейн. — Что же тебе осталось? Стать богом?

— Вот именно.

Следующая делегация прибыла от фермеров Каарна; послы проехали тысячу миль, чтобы просить императора справиться с засухой, сжигавшей их доля. Ма'элКот согласился исполнить их просьбу и отослал на платформу.

Пока они с достоинством шли мимо задрапированного возвышения, Кейн заметил:

— Ничего себе обещание!

В ответ Ма'элКот исторг заразительный олимпийский смех.

— Я его сдержу. Ничтожный из меня выйдет бог, если я не смогу наслать дождь.

— Это ведь шутка, да?

— М-м… может быть,

В несколько секунд он разрешил тяжбу о земле, затеянную двумя киришанскими баронами. Насколько Кейн понял, Ма'элКот выполнил задачу с блеском: оба барона казались весьма довольными, когда понесли свои туши к платформе. Потом император вернулся к предмету разговора.

— Как ни смешно, но меня вдохновили на это актиры. Кейн порадовался, что сидит позади, вне поля зрения императора. Он сглотнул и постарался овладеть своим голосом, чтобы легко произнести:

— Актиры? Неужели ты веришь в эти бабушкины сказки?

— М-м… Кейн, если б ты видел то, что видел я…

— Я думал, — осторожно вымолвил Кейн, — ну, честно говоря, я думал, вся эта охота на актиров — всего лишь предлог, чтобы избавиться от политических противников.

— Так оно и было. В конце концов, я же тиран. Я завладел троном безо всяких на то прав. Я ведь, по сути, простолюдин.

Он откинулся на спинку Дубового Трона и мрачно посмотрел на подданных.

— Несмотря на все мои возможности и популярность среди простонародья, дворянство было настроено против меня с первого моего дня на троне. Обвинить какого-нибудь графа или барона в том, что он актир, означает не только подорвать веру в его партию, но и получить убедительный повод, чтобы убить его. Ты прав, я считал актиров эдакой удобной страшилкой, за которой легко было скрыть истинные намерения моих врагов.

Потом актиры попытались убить меня.

Восемь мужчин с неизвестным доселе оружием, стрелявшим мелкими кусочками металла, — они вылетали струей, как вода изо рта горгульи, — напали на меня в моем же дворце. Во время боя погибло двадцать шесть моих слуг, из них только семеро Рыцарей двора и трое оруженосцев. Все остальные были безоружны — слуги, мужчины и женщины да три пажа, совсем еще дети.

Кейн содрогнулся за своей спасительной стеной. «Восемь человек с штурмовыми винтовками… Да ты герой, Коллберг!»

— Шестерых я взял живьем. Трое умерли в Театре правды, под присмотром мастера Аркадейла. От них я очень много узнал об актирах. Это такие же люди, как и ты, Кейн, такие же, каким был когда-то я. Некое заклинание, наложенное их хозяевами, останавливает их дыхание, если они пытаются говорить о своем мире, но я все равно узнал немало — а еще больше вытянул из тех троих, которых убил собственными руками.

«Немало?» — подумал про себя Кейн. Он прекрасно знал о накладываемых Студией ограничениях, об удушливом ощущении, возникавшем всякий раз, как он пытался заговорить по-английски здесь, в Поднебесье. Студия считала, что актер не способен выдать себя или других актеров даже под пыткой, — они просто умрут, если не выдержат и попробуют нарушить молчание.

— Я использовал то самое заклинание, которое чуть не применил к тебе, Кейн, — продолжал Ма'элКот, словно прочитав мысли убийцы. — В результате экспериментов на врагах империи я значительно улучшил его и модернизировал. Находясь в состоянии мыслезрения и поддерживая это заклинание, я могу отследить угасающее отражение памяти человека — можешь назвать это душой, — если у его тела не хватает сил, чтобы удержать ее. Так я и узнал о их мире.

Кейн ощутил, как по спине пробежал холодок. «Я — один из самых известных людей этого мира».

— Там правят люди, и только в старых легендах сохранились упоминания о других разумных существах. Они все говорят на едином языке и творят такую магию, которая свела бы тебя с ума, Кейн, если б я рассказал тебе о ней. Да ты и меня счел бы сумасшедшим.

На секунду он умолк, глядя куда-то в пространство, словно разглядывал чудеса того чужого мира,

— Между прочим, пошарив в их воспоминаниях, я нашел ответ, почему человечество в их мире выжило и стало таким сильным, в то время как мы остались слабыми.

Кейн откашлялся в кулак.

— Да?

— Все дело в наших богах, Кейн. Боги, правящие нами, сдерживают нас. Хотя, согласно Пиришантскому Договору, им и не положено напрямую вмешиваться в человеческие дела, они продолжают ссориться и воевать через своих священников, подогревают конфликты и тратят на них силу, которая могла бы защитить нашу расу. А у актиров дело обстоит иначе. Более четырех тысяч лет назад небольшой народ в пустыне породил невероятную мысль. Они решили, что их бог — единственный настоящий бог, а все остальные божества — либо выдумки, либо злые демоны, обманывающие своих последователей. Через две тысячи лет эти приверженцы Единого Бога стали настоящими фанатиками, но не в нашем смысле слова; они не ограничивались убеждением людей в том, что вера в их бога принесет им счастье или удачу. Они просто не позволяли никому поклоняться другим богам. Они убивали священников и их сторонников, они рушили храмы других богов. Через какое-то время эта тактика принесла успех. Самое невероятное заключается в том, что ни один из этих актиров не верил, что его бог действительно когда-либо существовал! Понимаешь? Если такой успех может быть достигнут при том, что бога считают, возможно, всего лишь игрой воображения, то чего же сумеем достичь мы, обретя единого бога, реального, сильного, способного объединить все человечество перед лицом испытаний, которым мы постоянно подвергаемся! Я и есть такой бог, Кейн, я стал им, так что теперь я смогу спасти род человеческий от исчезновения.

«Не знаю, кто из нас вконец рехнулся, ты или я, — подумал Кейн. — А я-то почти поверил тебе».

Вслух он произнес:

— Ого.

— Еще бы не ого!

— Можно нахальный вопрос?

— Сколько угодно — ты их задаешь не впервой.

— Ты стал богом потому, что хочешь спасти человечество, или спасаешь человечество потому, что оно может дать тебе повод стать богом?

Смех Ма'элКота эхом прогремел по всему залу, от чего вздрогнула толпа делегатов и большая часть стражи.

— Вот одна из причин, по которой я ценю твое общество, Кейн. Я сам не раз задавал себе этот вопрос. В конце концов я решил, что ответ не столь важен.

По лестнице с явной неохотой шла очередная делегация просителей. Их опасения были вполне объяснимы: они видели, как Ма'элКот бубнил себе что-то под нос, а потом неожиданно рассмеялся над собственной шуткой. Вряд ли святые могут так себя вести.

Император быстро и успешно разобрался с очередной проблемой, а когда просители начали спускаться, снова обратился к Кейну:

— Возможно, эти актиры являются самым большим испытанием человеческой расы на сегодняшний день.

— Я… э-э… — замялся Кейн, — тебе… м-м… не кажется, что ты немного преувеличиваешь?

Ма'элКот повернул свою массивную, львиную голову к глазку и встретился взглядом с Кейном. Очи императора горели праведным гневом и такой искренней ненавистью, что Кейн физически ощутил его взгляд.

— Ты не можешь знать, сколь озлоблены эти создания, — сказал он. — Это враги всего человечества и мои собственные в придачу. Попробуй догадаться, зачем они приходят сюда, убивают моих людей, пытаются убить меня, насилуют наших женщин и убивают наших детей. Угадай, зачем?

Кейн не смог произнести ни слова — в желудке появился холодный ком.

— Это все для развлечения, Кейн. Они хуже демонов — даже потусторонние силы, требующие человеческих жертв, нуждаются в них, чтобы питаться, чтобы поглотить наш ужас и отчаяние. Актиры делают то же самое ради того, чтобы развлечься, когда им скучно. Ради веселья.

Услышав отвращение в голосе Ма'элКота, Кейн почувствовал себя так, словно ему дали пощечину.

— Если это не зло, тогда что такое зло. Кейн хрипло откашлялся.

— Похоже, они, ну, что-то вроде… вроде гладиаторов, да?

— Гладиаторы не убивают детей. Гладиаторы не нападают на королей. И тем не менее я испытываю отвращение даже к гладиаторам. Я запретил подобные игрища в Империи.

Толпа у подножия трона забеспокоилась, бормотание обнаженных людей на платформе стало громче; ему вторили немногие оставшиеся невыслушанными просители. Дверь распахнулась от удара, и к трону широким шагом, позвякивая по мраморному полу подковами на сапогах, подошел Берн.

На носу у него красовался серый пластырь, под глазами темнели синяки. У Кейна потеплело на душе.

— Кстати о зле, — поспешно сказал он, радуясь возможности сменить тему, — вон идет твой новенький, с иголочки граф.

Берн распихал ближайшую к лестнице делегацию и поднялся к трону, ступая через две ступеньки. Достигнув вершины, он опустился на одно колено и заговорил, скрывая за медленной речью торопливость:

— Ма'элКот, я знаю, что должен был явиться сюда еще час назад, но…

Император улыбнулся ему, как бы прощая все грехи,

— Ты не опоздал на Ритуал, мой друг. Что нового?

— Я нашел актиров, — выдохнул Берн. Пока он говорил, Кейн смотрел на него сквозь глазок. — Некий осведомитель обнаружил укрытие беглецов — заброшенный склад в Рабочем парке, — и Коты уже окружили это место. Они все время выжидали и наблюдали, не желая делать ни шагу до тех пор, пока не будут уверены, что в их сети попал Саймон Клоунс.

«Но Шенна ведь уже сидит в Донжоне, — подумал Кейн. — По крайней мере я на это надеюсь. Если она угодит в расставленную ловушку, меня скорее всего не будет рядом, чтобы спасти ее».

Потом пришла следующая мысль: «Что еще за осведомитель?»

Продолжая наблюдать за Берном, Кейн вдруг понял, что не испытывает непреодолимого желания броситься на помост и вышибить из того дух. Возможно, оторванность от канала Студии, отсутствие необходимости обеспечивать яркое зрелище поубавили в нем дерзости. А может быть, дело в непривычной неуверенности в своих силах, которая приглушила жажду крови. Впрочем, ненависть осталась прежней. Когда Берн закончил свой рассказ, с лица Ма'элКота исчезла снисходительная улыбка, а в голосе зазвучали покровительственные нотки.

— Ты нарушил свое обещание, Берн.

— Что?

Сначала Берн замер, озадаченный, но вскоре его лицо прояснилось, и он виновато коснулся рукой пластыря на носу. Потом новоиспеченный граф, словно провинившийся школьник, опустил глаза и сжал перед собой скрещенные руки.

— Я знаю. Знаю, что обещал, Ма'элКот, но…

— Что «но»?

— Когда он вот так налетел на меня… я разозлился, Ма'элКот, просто разозлился. Но ведь я почти не ранил его.

«Это ты так думаешь». Плечо у Кейна все еще побаливало там, где неестественно сильная рука Берна сжала его до самой кости.

— Ты будешь обращаться с Кейном уважительно и учтиво до тех пор, пока он служит мне. Если еще раз придется напоминать тебе об этом, ты пожалеешь.

— Мне жаль, Ма'элКот. Правда, жаль.

— Кроме того, ты извинишься.

— Ма'элКот…

Император поднял чуть повыше подбородок, и возражения Берна так и остались невысказанными. Он опустил глаза.

— Я… да, я слышал, что ты схватил его…

— Именно так. Кстати, сейчас он тебя видит. Ма'элКот чуть кивнул влево, в сторону глазка. Берн проследил за ним взглядом и, наткнувшись на взгляд Кейна, оскалился.

— Он… — Его шея налилась кровью. — Да чтоб я сдох! Ты посадил его на мое место? — Тут он сбился на сиплый шепот.

— Привет, дружок, — произнес Кейн с легкой насмешкой. Синяки под глазами Берна казались черными на покрасневшем лице, на шее вздулись вены.

— Что за ребячество, Кейн! — произнес Ма'элКот. — А что до тебя, Берн, ты извинишься.

— Но…

— Сейчас же.

Берн с трудом выталкивал слова сквозь сжатые зубы:

— Я прошу прощения, Кейн.

Кейн улыбнулся ему, хотя знал, что Берн не может разглядеть его лицо.

— Извинения приняты.

— Кейн, ты будешь вести себя точно так же. Уважительность и учтивость — помните об этом, пока работаете на меня.

— Почему бы и нет? — заметил Кейн. — Не вечно же мне работать на тебя.

— А этот вопрос мы пока замнем, милый мой. Берн, займи место у спуска. Через несколько минут я начну Ритуал.

— Ма'элКот…

— Иди.

Берн быстро повернулся и стал важно спускаться по ступенькам.

Кейн следил за ним, а потом заметил:

— Я не понимаю, как ты можешь использовать этого извращенца. Он же почти не человек.

— То же самое можно сказать и о тебе, Кейн, — отмахнулся Ма'элКот. — Я сделал его, так сказать. Главным священником церкви Ма'элКота в основном потому, что он — человек дела. Он выполнит все, что я ни прикажу, — ради меня он способен убить даже родную мать.

— Да? Думаешь, у таких есть матери? Ма'элКот хмыкнул.

— Н-ну, Кейн, признаюсь: вначале я выбрал не его. Я выбрал тебя.

— Да ну?

— О да! Я надеялся, что смогу отыскать тебя. Однако картина, которую ты видел, пожирает мое и без того ограниченное время вкупе со вниманием. А Берн стал прекрасной заменой. Еще со времен заварушки с короной я был восхищен твоей целеустремленностью и твоими способностями — не говоря уже о безжалостности. Даже сейчас я надеюсь, что ты, Кейн, станешь самым доверенным моим наперсником. Теперь ты вряд ли откажешься от титула; смею заметить, что со вчерашнего вечера Монастыри потеряли всякое право на лояльность с твоей стороны. «Это не лучшая мысль».

— То есть ты хочешь отдать мне место Берна, да? — Кейн пытался сменить тему разговора, не выдавая себя. — В некотором смысле так оно и есть. Он ведь охотится за Саймоном Клоунсом, так?

— Вы не будете сталкиваться, Кейн. Я хочу, чтобы вы действовали по отдельности. Я обнаружил, что два агента, работающие по отдельности — даже если они пытаются обогнать друг друга, — гораздо быстрее завершат выполнение задания, причем результат будет более надежным.

— Да уж, что-то вроде… — Кейн умолк и закончил про себя: «вроде я и Берн в «Погоне за короной Дал'каннита». А вслух произнес:

— Ты ведь всегда так и поступал, верно?

— Это не похоже на вопрос. Кейн проглотил ярость.

— А это и не вопрос. Ты так и поступил со мной в том деле с короной, — безмятежно произнес он. — Ты нанял Берна как раз в то время, когда нанял меня.

— Ну, не совсем. Я нанял его после провала твоей первой попытки.

— Знаешь, что он сделал? Знаешь, что этот ублюдок сделал со мной?

— Я знаю, что вы сделали друг с другом.

— Но зато ты получил корону — и больше тебе ничего не надо.

— Именно так. Я знаю, тебе это не нравится, Кейн, но, будь ты на моем месте, ты поступил бы так же. В конце концов, что более важно — сама власть или способ ее получения? — Ма'элКот снисходительно улыбнулся. — Это риторический вопрос, мой милый. А теперь помолчи. Мне осталось принять всего три делегации, а потом я начну Ритуал.

— Что еще за Ритуал?

— Увидишь. Послы приносят мне гораздо больше, чем простая дань или налоги, и я принимаю это с помощью Ритуала. Ну все, молчи.

Он по своему обыкновению отлично разобрался с оставшимися тремя делегациями. Когда те, бросив одежду у подножия возвышения, присоединились к волнующейся толпе наверху, Ма'элКот лениво махнул рукой капитану Рыцарей двора. Капитан отсалютовал, потом обернулся и отдал своим подчиненным серию команд. Несколько человек взобрались на платформу и выстроили толпу голых людей в некое подобие прямоугольника; другие открыли небольшую дверцу и ввели еще ряд обнаженных мужчин и женщин.

Кейн сообразил: в чем бы ни заключался загадочный Ритуал, для него было нужно определенное количество участников; новопришедшие выглядели так, словно были добровольцами поневоле, запуганными горожанами, загнанными во дворец, чтобы дополнить квоту. Эхо разнесло по залу вопрос, который они задавали друг другу, рыцарям и ожидающим на возвышении просителям: «Что тут происходит?»

Ма'элКот встал, и бормотание почти стихло. Император поднял руки.

Тишина упала на зал, как покрывало.

В самом воздухе появилось электрическое напряжение — желтоватое мерцание, похожее на предгрозье, замелькало то тут, то там.

В эту тишину, в это напряжение вторгся голос Ма'элКота.

Он перекатывался словно гром, прекрасно сочетаясь с молниями, которые метали его глаза. Длинные высокопарные фразы, одновременно размеренные и непредсказуемые, медленное развитие темы и нарастающий ритм напоминали песни эльфов, пространные гимны любви, братству, очагу и семье. Ритм речи совпадал с ритмом биения сердца Кейна, размеренные звуки изгоняли из сознания все мысли. Кейн не мог следить за словами — они не задерживались в голове, вытаскивая из глубин сознания различные образы: теплые колени матери, на которых он сидит, милая хрипотца в голосе, читающем книжку, широко раскрытую перед глупым малышом, уверенность отцовской руки, направляющей сына, который отчаянно пытается удержать равновесие на первом в своей жизни велосипеде. Кейн почувствовал, что из его глаз текут слезы по прошлому и по чему-то неясному, ожидающему впереди.

Поднятые руки Ма'элКота начали раскачиваться, вначале мягко, как дубовые ветви на легком ветерке, потом сильнее, разгоняя воздух подобно крыльям орла, торжественно плывущего в бесконечном небе. Вот он повернулся в одну сторону, в другую, его голос сместился, и у Кейна сбилось дыхание.

Император начал танцевать.

Танцевал он под дрожащую музыку собственного голоса, ритмично кружась с неподражаемой грацией демона из театра «Кабуки».

Кейн знал о магии достаточно, чтобы хоть отдаленно понять происходящее. Сделав над собой усилие, он оторвал взгляд от Ма'элКота, сознавая, что это удалось ему только потому, что Ритуал был направлен не на него, а на толпу на возвышении. Кейн заметил, что стражники под возвышением предусмотрительно отвели глаза; толпа покачивалась, благоговейно приоткрыв рты, в непреодолимом ритме танца Ма'элКота. Мало-помалу люди начали постанывать, вначале тихо, безотчетно, оттеняя своим хором рокочущий голос Ма'элКота.

Жесты императора стали размашистее, шаг — более скользящим, голос возвысился до такой степени, что уподобился мотору, напряжение достигло кульминации — и внезапно Ма'элКот резко умолк.

В воцарившейся тишине слышалось продолжавшееся биение, едва уловимый ямбический рокот. Кейн закрыл глаза, стараясь абстрагироваться от стука крови в собственных ушах. «Уф-ух, уф-ух, уф-ух…»

Это было дыхание.

Дыхание сотен людей, собравшихся на платформе и синхронно хватавших воздух.

Когда Кейн снова открыл глаза, Ма'элКот смотрел на него через массивное плечо. Губы императора чуть скривились в насмешливой полуулыбке, а одно веко дрогнуло в медленном косом подмигивании.

Через какое-то время Кейн вспомнил, что надо бы продолжать дышать.

Ма'элКот опять повернулся к обнаженным людям на платформе. Те стояли с открытыми ртами, все еще во власти заклинания.

— Вот слова, которые вы произнесете, навеки отдавая мне ваши души:

Этим словом, кровью моего сердца, я помазан в дети Ма'элКота.

Я отдам свое сердце на служение человечеству. Я даю обет отдать все силы своего тела и свою бессмертную душу Правде Ма'элКота, Истинного Живого Бога, Отца Всемогущего.

Войдя в новую жизнь, я буду возрожден. Я буду рожден в вере и преданности Святой Церкви. Отныне и навеки я заявляю: нет Бога, кроме Ма 'элКота, а я — его дитя.

Стоявшие на возвышении стражники передали в толпу крошечные золотые чашечки, и люди механически взяли их в руки. Прямые ручки чашечек были заточены, как ножи. Этими лезвиями будущие дети Ма'элКота вскрыли себе вены на одном запястье и подставили чашки под медленно текущую яркую кровь, хлынувшую по рукам.

Почти сразу же стражники выхватили из толпы человека, на запястье которого не было крови. Ма'элКот кивнул и жестом приказал стражникам подвести человека ближе,

— Ты не пролил крови, — произнес император. — Ты не хочешь клясться?

У человека была бритая голова священника и осанка воина. Он стоял, обнаженный и бесстрашный, не опускаясь до того, чтобы вырываться из рук стражи.

— Мой господин император, — ответил он, — я служу богу грозы Рудукиришу, служу с самого дня наречения имени. Никакая сила не заставит меня отречься от него, а его взгляд испепелит каждого, кто посмеет причинить мне вред.

— Да-да-да, — раздраженно бросил Ма'элКот.

Он снова обернулся и взглянул на Кейна, пробормотав:

— Такое тоже изредка случается. В чем-то это даже уместно.

Он повернулся обратно к платформе и заговорил обычным своим рокочущим голосом:

— Я понимаю твое нежелание, но не могу поощрять его. Ты умрешь.

Священник выкрикнул несколько слов на незнакомом Кейну киришанском диалекте, и снаружи раздался раскат грома, а у трона ударила молния. Когда Кейн снова получил возможность видеть происходящее, киришанец был облачен в вычурную блестящую броню и держал в каждой руке по боевому молоту с рукоятью едва ли не в свой рост.

Державшие священника Рыцари двора рухнули наземь, а от их оружия пошел дымок.

Священник исторгал Силу — блистающую ауру бело-голубых молний, по-змеиному извивавшихся и блестевших электрическими разрядами. По лицам зачарованной толпы запрыгали красноватые отблески.

— Теперь ты понимаешь, что значит сердить бога грома?

— Понимаю-понимаю, — заинтересованно промолвил Ма'элКот. — Ну, давай дальше.

Священник протянул один молот по направлению к трону — и из оружия вырвалась молния. Ма'элКот даже не шевельнул пальцем, не попытался защититься, не произнес охранного заклинания. Молния прожгла на груди в его одежде дыру; одежда вспыхнула и загорелась гораздо быстрее, чем должна бы. Даже сквозь крошечный глазок Кейн чувствовал иссушающий глаза жар от горящей на императоре одежды.

Наконец одежда сгорела. На ее остатках стоял Ма'элКот, с обнаженной грудью и босой, одетый всего лишь в короткие кожаные штаны.

Он не моргнул и глазом.

Когда огонь исчез, император поднял к потолку открытую руку, так что хрустнули связки. Он сжал кулак, словно собирал Силу, и взмахнул рукой в сторону священника, как бы желая ударить его невидимым кнутом.

Священник поднял молот, чтобы отразить удар, а щит вокруг него разгорелся дарованной ему богом Силой. Однако ему не помог ни сан, ни преданность своему богу, ни отвага, ни милость божья. Когда призванная Ма'элКотом Сила ударила по нему, вытянутый вперед молот, символ его веры, взорвался в руке хозяина словно граната.

Из оторванного запястья хлынула кровь, а осколки молота вонзились в плоть священника подобно шрапнели. Рыцари двора сомкнулись вокруг него и утащили тело на другую сторону возвышения, за статую.

— Своей отвагой ты заслужил Эту честь, — пророкотал Ма'элКот. — Ты облегчишь путь праведным.

Из стилизованного лона статуи закапала кровь. Кейн разглядел мелькнувшие ноги священника, которого рыцари приподняли, чтобы вперед головой затолкать внутрь изваяния. Должно быть, там существовал какой-то канал, а появившаяся кровь принадлежала священнику. Ноги исчезли, и Кейн услышал приглушенный стон. Голова и плечи священника высунулись из лона статуи и повисли, в то время как кровь стекала по его лицу и капала на бронзовое основание.

Высокий широкоплечий человек в темно-коричневом платье, какое носили в Анхане повитухи, выступил из-за платформы, держа в руке широкий, заточенный только с одной стороны меч. На лице мужчины застыла похотливая улыбка.

Это был, конечно, Берн.

Священник увидел приближавшегося к нему человека и закричал:

— Верую в силу Рудукириша! Верую… Его крик был остановлен серебряным блеском меча Берна. Клинок вонзился в горло, перебил позвоночник и вышел с другой стороны. Одним профессиональным, заученным движение руки Берн очистил клинок от крови, а голова священника с широко открытым ртом покатилась в выемку.

Зачарованная толпа на возвышении наблюдала за происходящим без единого звука.

Рыцари выстроили людей сбоку от статуи. Поочередно каждый человек по доброй воле проделывал тот же путь, что и священник, на мгновение останавливаясь, чтобы в соответствии с клятвой вылить себе на голову чашку собственной крови. После этого человек влезал внутрь статуи вперед головой, вываливался из лона и летел по спуску в углубление, откуда уже другие стражники вытаскивали его, затем уводили смыть кровь и перевязать запястье.

Внезапно безо всякой видимой причины и без сигнала еще один человек застрял в статуе головой вниз. Сверкнул клинок Берна, и еще одно обезглавленное тело покатилось по спуску. Подергивающиеся тела так и оставались в выемке — страшные подушки для тех, кто падал туда живыми.

Ма'элКот сошел с кучки пепла, в которую превратилась его одежда, и вновь уселся на Дубовый Трон. Вздохнув, он задумчиво спросил:

— Ну, что ты думаешь?

Кейн был загипнотизирован бесконечным потоком мужчин и женщин, спускавшихся в выемку.

— Ну, страшновато выглядит, пожалуй.

— Как и всякое рождение, — заметил Ма'элКот.

— Как ты устанавливаешь, кто из этих людей будет жить, а кто умрет? Кто решает, кого надо схватить и изрубить?

— Каждый выбирает сам, — произнес Ма'элКот, и по его лицу расплылась медленная улыбка.

— Что ты имеешь в виду?

— Не скажу.

— А?

— Я и так достаточно ясно высказался. Тебе пока не время знать все. Если ты сможешь выжить после Ритуала, сам все поймешь.

— Если смогу выжить? Ты что, хочешь, чтобы и я прошел его?

В ответ Ма'элКот только улыбнулся.

— Как ты собираешься охотиться на Саймона Клоунса? — задумчиво спросил он. — Я уверен, ты уже думал над этим.

— Немного, — согласился Кейн.

На самом деле он размышлял над этим всю предыдущую ночь и выработал простой и одновременно красивый план, превосходно отшлифованный и достаточно дерзкий, чтобы сработать.

— Я собираюсь выкрасть из Донжона твоих пленников.

— Да?

— Один из них — подручный Саймона Клоунса. Его схватил Берн. Это младший адепт по имени Ламорак, по воле судьбы — мой знакомый. Меня впустят в Донжон, и я освобожу его вместе со вторым пленником. Этого хватит, чтобы вывести меня на Саймона Клоунса.

— Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что мы схватили Ламорака?

— Не только у тебя есть осведомители. — Кейн надеялся, что Ма'элКот не станет задавать дальнейших вопросов. Император между тем думал о чем-то другом.

— Тут будут кое-какие трудности. Не слишком ли это радикальный способ. Не вызовет ли у Ламорака подозрение внезапное обретение им свободы? Или вы настолько близки, что он поверит, будто ты рисковал ради него жизнью?

— Поверит как миленький. — «Разве это так важно?» — Мы достаточно близки. А потом я прямо скажу ему, что делаю это все ради того, чтобы выйти на Саймона Клоунса.

— А зачем?

Кейн покосился вниз, на ритуальное возвышение, где Берн уже успел кого-то обезглавить.

— Чтобы покончить с Берном.

— А-а… — задумчиво произнес Ма'элКот, — кажется, понимаю.

— Ламорак — пленник Берна, так? Вся операция по поимке Саймона Клоунса — детище Берна. Освобождение Ламорака будет для него сильнейшим потрясением и поможет мне познакомиться с Саймоном Клоунсом, чтобы договориться о ловушке, где я смогу убить Берна. Ма'элКот хмыкнул.

— Неплохое дополнение к твоей легендарной судьбе. Никому еще не удалось сбежать из Донжона; только ты мог придумать подобный план.

— Никто и не заподозрит, будто я работаю на тебя. Черт, да во всем городе известно, что за мою голову назначена награда. Просто скажи народу, что я ускользнул от Тоа-Сителла и от Глаз.

— Ты будешь работать на меня?

Сердце Кейна словно сжала холодная рука.

— Конечно, буду. Что ты имеешь в виду? Или после всего сказанного ты не доверяешь мне?

— Я помню… — тихо заметил Ма'элКот, — что Кейн скорее убьет человека, чем солжет ему, — Убить проще, — хохотнул Кейн, стараясь выглядеть непринужденным и искренним. — Убьешь — и конец. А ложь хуже собаки — о ней надо заботиться, не то она обернется против тебя и искусает задницу.

— А ты не изменился?

Голос Кейна звучал равнодушно, хотя сердце отчаянно билось.

— Я честен, насколько мне позволяют обстоятельства.

— Хм-м… Что ж, ответ прямой. Хорошо. Раздевайся. У Кейна перехватило горло.

— А? — только и сумел он выдавить из себя.

— Ты не можешь служить мне, если не привязан ко мне сердцем, Кейн.

Император лениво махнул рукой в сторону платформы. Внизу суетились пажи в ливреях, переливавшие кровь из выемки в бронзовые кувшины. Кейн видел, точно такие кувшины они относили в Малый бальный зал и выливали содержимое в чан с материалом для Великого Дела Ма'элКота.

Желудок убийцы свело судорогой. «А ты что думаешь, сопляк, — обругал он сам себя, — не знаешь, что ли, откуда кровь берется?»

— Ты что, полагаешь, будто я спущусь туда и сам подставлю шею под меч Берна? — спросил он у императора.

— Да. Если ты не будешь доверять мне, Кейн, как смогу я верить тебе? Присягни мне, поверь в мое правосудие — и ты станешь служить мне. Откажи мне в этой чести — и ты никогда больше не сможешь стать моим слугой.

Выбора явно не было. В голове у Кейна все еще звучали слова Шенны: «Ему нет до меня никакого дела». А это может быть единственным шансом спасти ей жизнь. Колебаться нельзя.

— Ладно, — сказал Кейн, — по рукам.

5

Баржа выглядела ничуть не привлекательнее своего капитана, седого красноглазого пропойцы с морщинистым лицом и постоянно сопливым носом. Однако, осмотрев трюм — сырую яму, издававшую едкий запах мочи и гнили, который напоминал аромат дохлой черепахи, четыре дня пролежавшей на солнце и уделанной всеми котами округи, — Пэллес обнаружила нечто, заставившее ее улыбнуться, — маленькую рогатую рожицу со знакомой лукавой ухмылкой, вырезанную на щербатой переборке. Рисунок был сделан совсем недавно — дерево в порезах все еще светилось белым.

Она ткнула в рожицу пальцем.

— Саймон Клоунс. Разве не знаешь, что за такой рисуночек можно получить кучу неприятностей?

Капитан вытер нос тыльной стороной грязной ладони.

— А я что, отвечать должен? Я команду нанимаю на рейс, ясно? Какое мне дело, кто эту рожу вырезал!

— Могу поспорить, что тебе нет дела до великого множества вещей, — заметила Пэллес. Капитан пожал плечами.

— Если это намек на мои манеры, то я исправлюсь.

— Спорим, что ты не знаешь, почему рисунок двухнедельной давности до сих пор цел,

— Проиграешь, подружка, — проворчал капитан. — Я тут возил барона Тиллиоу из Оклиана, ну, и всю его семейку, еще пятнадцать лет назад, когда жизнь была получше. Он был хорошим человеком, а вовсе никаким не актиром, что бы там император ни говорил. То есть я, конечно, не против императора, просто кто-то ему врет и подставляет невинных людей под топор. А по мне, так пусть лучше Саймон Клоунс их уведет, чем Королевские Глаза прикончат. А это… — он вытянул руку и дотронулся до рожицы, — это мне на память. Просто так.

Пэллес вытянула руку, между большим и указательным пальцами блеснула золотая монета. Она щелкнула пальцами — появилась еще одна, новый щелчок — и монет было уже три штуки. На солнце они сверкали, словно огоньки.

Капитан смотрел на ее руки, еще когда появилась первая монета; к тому времени как их стало три, он силился не распахнуть рот.

— Купи на это еды. На неделю — для сорока человек. Не покупай все в одном месте. На остаток найми команду. Сдачу оставь себе за труды.

— Я… это…

Щелчок — монет уже четыре.

— У этой милой семейки есть родственники ниже по течению. Целых сорок родичей — по одному за каждого из моих друзей, которые поплывут на твоей барже и живыми-здоровыми достигнут Тиннары. Ну, и еще несколько монет сверх того. Как благодарность за верную службу,

Капитан яростно потер лицо ладонями.

— Это… ну… дело нелегкое. Может, кое-какая сумма авансом меня и успокоит…

— Придется тебе поверить мне на слово, — покачала головой Пэллес. — Нам необходимо доверять друг другу. Если я не вернусь с деньгами, по Тиннаре будут слоняться сорок аристократов, за любого Глаз или армейский командир легко даст по ноблю.

— Да-а… сорок ройялов… — пробормотал капитан. — Нам со старухой хватит… Команду найму приличную…

— Ну, тогда по рукам, — сказала Шенна, вручая ему четыре ройяла.

— По рукам, — согласился капитан и вслед за чародейкой вылез из трюма на жаркое полуденное солнце. — Дай мне пару дней, чтобы нанять команду и купить еду, а послезавтра после полудня приводи своих друзей. Тогда к закату мы будем уже на несколько миль ниже по течению.

Капитан провел Пэллес до причала и, предложив ей руку, помог сойти с баржи.

— А ты… — его голос понизился до неуверенного шепота, а глаза забегали по сторонам, проверяя, не следит ли кто за ним, — ты что, работаешь на Клоунса? Он что, правда существует?

— Правда, — подтвердила она, — существует.

— Он что, правда хочет свергнуть Ма'элКота, как все говорят?

— Нет, совсем не хочет, — серьезно ответила она. — Он только пытается спасти чьи-то жизни. Эти люди не актиры, капитан. Это просто невинные люди, которым надо бежать из Империи, не то они будут убиты Ма'элКотом, который их недолюбливает.

— Ну, ежели так… — Капитан отнял руку, посмотрел себе под ноги, а потом сплюнул в стоячую коричневую воду Великого Шамбайгена. — Тогда удачи Клоунсу. И тебе удачи, леди.

Пэллес выдавила улыбку и коснулась плеча капитана.

— Мы благодарны тебе. Жди меня через два дня.

Она пошла по набережной, мимо сталелитейных заводов и длинных рядов складов, в которых хранились товары со всей Империи.

Это будет нетрудно; в Оболочке капитана она не увидела оттенков предательства, и, хотя ей никогда не приходилось переправлять такое количество жертв, Пэллес была спокойна.

Заклинание Конноса удалось на славу — она могла спрятать тридцать шесть токали в трюме и раскинуть над всеми Плащ. Любой подозрительный анханец, будь он даже магом, увидит только грязную воду да изъеденное дерево, а заклинание Забвения не даст воображаемому подозрительному типу связать волнение в Силе с Плащом. Чтобы заклинание сработало, Пэллес придется самой ехать с беженцами до побережья, укрывая их во время прохождения мимо пошлинных пристаней.

Впрочем, пока все было просто. Главное, она могла совершить задуманное, могла в одиночку вывезти беженцев из Империи, а те жадные ублюдки в отделе планирования Студии пусть грызут локти.

Но когда все закончится и она вернется на Землю, необходимо будет убедить Хэри исчезнуть из ее жизни. Он утверждал, что вполне можно обойтись без формального развода; она же считала, что это глупо, так как лишь продлило бы их боль, — похоже на некий импровизированный вариант «Смерти Тысячи Ножей». Ей следовало сразу поверить своим предчувствиям и разорвать отношения окончательно, как срывают с раны повязку.

Или — отсекают конечность.

Боль, возникавшая где-то внутри, когда она думала о том, что Хэри ищет ее, пока она готовит бегство и затем отправится вниз по реке, была именно такой. Когда-то часть ее жизни была связана с жизнью Хэри; теперь эта часть отрезана. Эти приступы боли — всего лишь последствия ампутации.

Хэри и был отчасти той причиной, которая позволила Пэллес так безжалостно обойтись с королем Канта. В конце концов, его величество был одним из лучших друзей Кейна. Он стал прекрасной заменой, потому что ударить самого Кейна Пэллес не могла. Впрочем, используя короля, чародейка сама была удивлена все растущим чувством сожаления; она даже поймала себя на мысли, что король — всего лишь хитрый гангстер, такой же уличный командир, каким был когда-то Хэри. Однако Хэри, надо отдать ему справедливость, вырос во что-то гораздо большее. Хэри или Кейн никогда не позволил бы обращаться с собой так, как она обращалась с королем Канта. Кейн вцепился бы ей в горло, едва увидев кристалл Очарования.

С другой стороны, Пэллес не обманывала себя: она знала, сожаления по поводу короля объяснялись всего лишь угрызениями совести из-за того, что она использовала человека без его ведома. И все же…

Кейн обладал некой удивительной целостностью, неизменным самоуважением, хоть и в несколько извращенной форме. А вот с королем слово «целостность» совсем не вязалось; этот человек был двуногой лисой. Быть может, полезной, порой даже необходимой — но тем не менее лисой.

Небо становилось все темнее; на город опускались сумерки. Пэллес шла к складу, где были спрятаны токали. Она не думала о толпе, которая становилась все плотнее по мере приближения комендантского часа, и о существах всех видов, которые шли по мостам прочь из Старого Города. Она была погружена в меланхолические размышления, сама поражаясь, что даже теперь сравнивает любого встреченного мужчину с Хэри.

Грустно покачав головой, Пэллес свернула на полутемные улицы Рабочего парка.

В миллионный раз она возвращалась к причинам их расхождений, ссор, ревности и подозрительности. Во-первых, им не следовало жениться; они были великолепными любовниками — страстными, горячими, непредсказуемыми, опытными, однако именно это и не позволило им стать хорошими супругами.

Противоположностей влечет друг к другу, но только близость характеров может сцементировать узы.

Они были совершенно разными актерами. Пэллес занялась этим делом в первую очередь потому, что в Поднебесье она обретала Силу, навеки отделявшую ее от сословия торговцев в безжалостной, строго выверенной социальной системе Земли. Здесь она обладала властью помогать людям, изменять их жизнь — изменять к лучшему. Она могла точно сказать, что ее работа улучшает Поднебесье, и гордилась этим.

А Кейн пришел сюда только ради крови.

Она спасала жизни — он забирал их.

И его Приключения были в три раза популярнее.

Когда Шенне хватало честности, она признавала этот факт как часть своей проблемы. Гордиться тут было нечем — но посмотреть правде в глаза все-таки следовало.

Она вздохнула и сосредоточилась на сиюминутных проблемах. С Кейном она выяснит отношения позже, как только он ей попадется. А сейчас она устала, устала бесконечно бежать, прятаться и сражаться, устала так, что едва могла сконцентрировать все свое внимание на деле. Впрочем, подходя к подземному убежищу, где прятались токали, она заставила себя отмести несущественное в данную минуту — вести себя иначе было смертельно опасно.

Токали укрывались под прогнившим щелястым полом сгоревшего склада, расположенного между несколькими столь же разрушенными строениями. Только отдельные участки земли тут и там напоминали об обугленных остатках крыш, под которыми нашли себе приют несколько семей переселенцев.

Возле этого убежища Пэллес не использовала помощников, которые могли бы выдать ее, и не оставляла никакого условного знака. Сухой, похожий на пещеру подвал был ее третьим резервным укрытием; она подготовила его вместе с близнецами, Таланн и Ламораком, нанеся на стены и двери магические руны, препятствующие иным заклинаниям и любой другой магии обнаружить убежище. Переодетый король Канта сам помог ей переправить внутрь запас пищи и воды; несмотря на его презрение к физическому труду, он благодаря заклинанию работал без жалоб, готовый скорее умереть, чем выдать местонахождение токали. Пэллес надеялась, что все остальные, знавшие об убежище, мертвы.

Вход замаскировали под остатки конторы; чтобы приблизиться к нему, надо было пробраться через лабиринт обрушившихся стен и пройти по опасно прогнившим полам, В последний момент Пэллес не стала входить, повернула прочь и миновала обугленный фасад, погруженная в свои мысли.

Что-то было не так.

По-прежнему по улицам шли возвращавшиеся домой работники — не больше и не меньше, чем обычно. Посмотрев на их лица и одежду, Пэллес не нашла объяснения вдруг кольнувшему ее страху. Однако она доверяла своим ощущениям и своей интуиции; в конце концов, только они и могли спасти ей жизнь.

Она нашла достаточно прочный кусок стены, небрежно облокотилась на него и стала осматривать улицу. «Что же здесь не так?»

Не хватало дыма.

Переселенцы… Поблизости жили две семьи, одна в доме напротив — бывшей бакалейной лавочке, другая на этой стороне, в бывшей кузнице. Уже сгустились сумерки, значит, они должны зажечь небольшие скрытые костерки, чтобы приготовить еду из отбросов, которые им удалось набрать за день. Поздней осенью дожди шли в Анхане почти ежедневно, поэтому каждая щепка должна была промокнуть насквозь — и все же дыма не наблюдалось,

Возможно, это ничего не означало. Переселенцы могли просто-напросто переехать в какой-нибудь дом посуше, надежнее защищавший от ветра. А могли быть связаны или убиты Серыми Котами, которые следили за ними и заметили отблески огня на полуразрушенных стенах.

Гвардия не зря называла себя «Котами» — они могли следить за объектом в течение многих часов, тщательно выверяя необходимые позиции, высматривая малейшее движение возле мышиной норы, где прятались токали. Однако они не могли знать, что в сумерках переселенцы привыкли готовить пищу.

Пэллес снова тронулась с места и шла до тех пор, пока не увидела в проломе стены шпиль дворца Колхари. Она вошла в состояние мыслезрения и увидела переплетающиеся струи Силы; они медленно перемешивались под влиянием тусклых Оболочек проходящих мимо горожан. Она не увидела потока Силы, идущего из дворца, однако это еще ни о чем не говорило. Коты не станут атаковать ее, не зная, кто она такая, но если с ними Берн…

Имперцы знали, что Саймон Клоунс — маг. Это подтверждалось тем самым заклинанием, так затруднявшим поиск. При охоте на Клоунса Берн с Ма'элКотом не стали бы держать открытым канал Силы — проще было бы сразу протрубить в трубы и помахать флагом.

Однако Берн имел свои причины охотиться на Пэллес, причем это не было связано с охотой на Клоунса. Если он здесь, готовый выскочить из-за какого-нибудь здания, и увидит ее на улице, и узнает, то непременно схватит ее, чтобы занести удар по Кейну; он наверняка…

Со шпиля дворца ударил алый луч Силы.

Пэллес оставалось жить считанные секунды.

Окружена. В одиночку. Кантийцы помогли бы ей — но кантийцев здесь не было.

В одиночку — но не беззащитна.

Кейн в такой, ситуации процитировал бы Сун Цзу: «В смертельной опасности — дерись!»

Из нагрудного кармана Пэллес вытащила любовно вырезанную руку из того же кварца, что использовался для Щитов.

Потоки Силы вспыхнули и проникли в мозг.

Луч Силы бил со шпиля дворца как лазер, кончаясь в ветхом складике напротив. Берн не мог скрыться.

Вырезанные на кварцевой руке линии упали как сеть, закрутились в водовороте Силы, от которого засветилась сама Пэллес. Сколько бы Силы Берн ни получил от Ма'элКота, он все же не был магом. Без мыслезрения он так и не поймет, во что влип.

На ее губах играла мрачная улыбка, которую Берн узнал бы с первого взгляда. Чародейка вытянула руку, сжала кулак, и невидимая Сила амулета сокрушила здание как яичную скорлупу.

Дом рухнул с грохотом горного обвала, оставив после себя густое облако пыли. Теперь Берну придется прежде всего выбраться из развалин и уж только потом взяться за нее.

Вокруг раздались щелчки арбалетных выстрелов, однако Пэллес не стояла на месте — она нырнула в надежное укрытие из облака пыли. Стрелы свистели вокруг, ударяли о булыжники мостовой и застревали, подрагивая, в дереве.

Выстрелы и крики бегущих прочь горожан смешались в воздухе.

Пэллес встала на ноги и щелкнула пальцами, проделав тот же фокус, который демонстрировала капитану баржи. На этот раз вместо монет в ее руках возникли каштаны — один, два, три, четыре.

Кровь стучала в ушах, грудь разрывалась. Блеснув зубами в довольной ухмылке, она активировала каштан и швырнула его с помощью своей Силы прямехонько в тот дом, откуда летели стрелы. Сквозь закрытые ставни вырвались языки пламени, фасад здания покосился и упал.

«Этого хватит, чтобы отвлечь их внимание», — подумала Пэллес. Она развернулась и побежала изо всех сил в направлении Лабиринта.

«Ну, давайте, давайте, ублюдки, — стучало у нее в голове. — Вылезайте все, иначе вам меня не поймать. Ну же!»

И они появились, выскочили из укрытий — десять, пятнадцать, тридцать человек в сером, с яростными лицами. Они бежали с огромной скоростью, а Пэллес уводила их все дальше от токали, в самое сердце королевства Канта. Позади нее здание, то самое, которое она обрушила на Берна, начало раскачиваться и подниматься в середине, словно из обломков пыталась выползти гигантская гусеница.

Это был Берн.

Пэллес опустила голову и бросилась бежать.