Для здорового, любящего спорт адвоката, которому приходится с десяти до пяти сидеть в четырех стенах кабинета, единственным временем, когда он может заниматься хоть какими-то физическими упражнениями, является вечер. Отсюда и моя привычка к долгим ночным прогулкам, во время которых я прочесываю холмы Хампстеда и Хайгейта{366}, очищая организм от грязного воздуха Эбчерч-лейн. Именно на одной из таких прогулок я и познакомился с Феликсом Стэннифордом, что стало началом одного из самых удивительных приключений в моей жизни.

Однажды вечером – было это в апреле или в начале мая 1894 года – я отправился на самый север Лондона, чтобы побродить по тем тихим милым улочкам, образуемым высокими кирпичными виллами, которые огромный шумный город выталкивает все дальше и дальше в сельскую местность. Была спокойная чистая весенняя ночь, на безоблачном небе ярко светила луна, и я, к тому времени уже оставив позади несколько миль, намеревался неспешно прогуляться и посмотреть вокруг. Мое созерцательное настроение, очевидно, и послужило причиной того, что я обратил внимание на один из домов, мимо которых вели меня ноги.

Это было очень большое здание, стоящее немного в стороне от дороги на территории собственного участка. Хоть выглядело оно и современно, но явно было намного старше всех своих соседей, которые до отвращения безвкусной грубой планировкой выставляли напоказ свою новизну. Их однообразная шеренга прерывалась опоясанным лавровыми кустами газоном, в глубине которого высилась угрюмая громадина темного дома. Наверняка это была загородная резиденция какого-нибудь богатого торговца, построенная в те времена, когда до ближайшей улицы от этого места было не меньше мили, и которую теперь оплетал своими краснокирпичными щупальцами лондонский спрут. Мне подумалось, что далее этому зданию предстоит быть проглоченным и переваренным, чтобы очередной застройщик мог соорудить несколько дешевых вилл на месте палисадника. И вот после того, как эти размышления словно в тумане проплыли сквозь мой разум, случилось нечто такое, что направило мои мысли совершенно в иное русло.

Трясущийся и скрипящий четырехколесный кеб, этот позор лондонских улиц, и велосипедист, который ехал навстречу ему, подсвечивая себе дорогу желтой фарой, были единственными движущимися объектами на длинной, залитой лунным светом мостовой, и все же они столкнулись с той зловещей аккуратностью, которая сводит в одну точку два океанских лайнера посреди безграничных атлантических просторов. Виноват был явно велосипедист. Он попытался свернуть перед кебом, не рассчитал расстояние, и в результате лошадь зацепила его боком и сбила. Он поднялся, прорычал что-то злое кебмену, тот тоже в долгу не остался, но, сообразив, что номера его пока никто не заметил, подстегнул лошадь и с грохотом укатил своей дорогой. Велосипедист взялся за руль лежащей на боку машины, но, воскликнув «О Боже!», со стоном опустился на бордюр.

Я бросился через дорогу к нему.

– Вы ранены?

– Лодыжка, – через стиснутые зубы пробормотал он. – Но я думаю, это всего лишь вывих. Хотя болит ужасно. Вы не поможете мне подняться?

Сидел он в желтом круге фонарного света, и я, помогая ему встать на ноги, заметил, что это прилично одетый молодой человек с редкими темными усами и большими карими глазами, нервного вида, с ввалившимися щеками, свидетельствовавшими о слабом здоровье. На его желтом худосочном лице были видны следы, оставленные слишком напряженной работой или волнением. Когда я потянул его за руку, он встал, но одну ногу держал в воздухе. Он попытался пошевелить ею, но тут же застонал.

– Не могу поставить ее на землю, – сказал он.

– Где вы живете?

– Здесь! – он кивнул в сторону большого темного здания в глубине сада. – Я поворачивал к калитке, когда этот чертов кеб меня сбил. Не могли бы вы помочь мне добраться до дома?

Выполнить его просьбу было несложно. Сначала я поставил его велосипед за калитку, а потом помог ему доковылять по дорожке до дома и подняться по ступенькам крыльца. Свет нигде не горел, и дом казался таким темным и неприветливым, словно в нем никто никогда не жил.

– Все, большое спасибо, – сказал он, вставляя ключ в замочную скважину.

– Нет-нет, позвольте мне довести вас до вашей комнаты.

Он с недовольным видом попытался было отказаться, но потом понял, что без меня он действительно совершенно беспомощен, и согласился. Дверь открылась в совершенно темную прихожую. Хромая, он вошел внутрь. Я поддерживал его под руку.

– Дверь направо, – сказал он, шаря руками в потемках.

Я открыл дверь, и в ту же секунду ему удалось каким-то образом зажечь спичку. На столе в комнате стояла лампа. Совместными усилиями мы зажгли ее.

– Ну вот, я в порядке. Теперь вы можете оставить меня. Всего доброго! – сказал он, сел в кресло и потерял сознание.

Я оказался в непростом положении. Парень так плохо выглядел, что я, честно говоря, испугался, уж не умер ли он. К счастью, через какое-то время губы его задрожали, начала вздыматься грудь, но глаза его по-прежнему представляли собой две белые щелочки, а цвет лица был просто ужасным. Я не мог оставить его в таком положении. Я потянул шнурок сонетки и услышал тревожный звон колокольчика, который донесся откуда-то из глубин дома. Однако на призыв никто не явился. Звон затих, и наступившую тишину не нарушил ни звук голосов, ни шуршание ног. Немного подождав, я позвонил еще раз. Результат был тот же. Должен же здесь быть кто-нибудь еще. Этот юный джентльмен не может жить в таком огромном здании совершенно один. Его домочадцы должны узнать, в каком состоянии он находится. Если они не хотят отвечать на звонок, я сам найду их! Схватив лампу, я устремился к двери.

То, что я увидел, выйдя из комнаты, поразило меня. Прихожая оказалась совершенно пустой. Голые ступеньки на второй этаж укрывал толстый слой желтой пыли. Три двери вели в большие комнаты. Все они были пусты, без ковров на полу и занавесок на окнах, лишь серая тяжелая паутина свисала с карнизов да на стенах расползались пятна лишайника. Мои шаги разносились гулким эхом по этим огромным залам. Я пошел дальше. С мыслью о том, что, может быть, хотя бы кухня окажется обитаемой, я углубился в коридор. В какой-нибудь укромной комнатушке мог скрываться кто-то из слуг, но нет, все комнаты были точно так же пусты и заброшены. Отчаявшись найти помощь в этом направлении, я быстрым шагом прошел по другому коридору и натолкнулся на такое, что удивило меня еще больше.

Проход этот заканчивался большой коричневой дверью, и дверь эта была опечатана красной сургучной печатью размером с пятишиллинговик, которая красовалась на замочной скважине. Вид у печати был такой, словно она на этом месте находится очень давно: она была покрыта пылью и выцвела. Я все еще стоял, глядя на печать и гадая, что могла скрывать за собой эта дверь, когда сзади раздался крик. Бросившись обратно, я увидел своего молодого человека, который с растерянным лицом сидел в кресле, пытаясь понять, почему он находится в темноте.

– Зачем это вы унесли лампу? – спросил он меня.

– Думал найти помощь.

– Долго бы вам пришлось искать, – сказал он. – В доме кроме меня никого нет.

– Не очень-то удобно, если заболеешь.

– С моей стороны было довольно глупо падать в обморок. Слабое сердце мне досталось от матери, и боль или сильные переживания оказывают на меня такое воздействие. Когда-нибудь это меня сведет в могилу, как и ее. Вы ведь не доктор?

– Нет, адвокат. Фрэнк Альдер.

– А я – Феликс Стэннифорд. Забавно, что я встретил адвоката. Мой друг мистер Персеваль как раз говорил, что скоро он мне может понадобиться.

– Надеюсь, ваш адвокат будет доволен работой с вами.

– Ну, это будет зависеть от него. Так вы говорите, что обошли с лампой весь первый этаж?

– Да.

– Весь этаж? – с подозрительной интонацией повторил он вопрос и внимательно посмотрел на меня.

– Думаю, да. Я надеялся, что все-таки смогу хоть кого-нибудь отыскать.

– Вы во все комнаты заходили? – спросил он, продолжая всматриваться в меня.

– Во все, куда мог войти.

– Так, значит, вы и ее видели, – вздохнул он, пожав плечами, с видом человека, смирившегося с обстоятельствами.

– Видел что?

– Как что, запечатанную дверь.

– Ну да, видел.

– Вам не интересно, что за ней?

– Ну, в общем-то, мне показалось это довольно необычным.

– А вы могли бы жить один в этом доме, годами сгорая от любопытства, и так и не заглянуть за эту дверь?

– Как, – вскричал я, – неужели вы хотите сказать, что вы сами не знаете, что там?

– Не больше, чем вы.

– Так почему же вы не заглянете туда?

– Я не должен.

Тон его сделался напряженным, и я понял, что вторгся в деликатную сферу. Я не считаю себя любителем совать нос в чужие дела, но во всей этой ситуации было что-то такое, что действительно растеребило мое любопытство. Однако после того, как мой новый знакомый пришел в чувство, причин задерживаться в этом доме у меня не осталось, и я поднялся, чтобы уйти.

– Вы спешите? – спросил он.

– Нет, я совершенно свободен.

– В таком случае я был бы вам очень благодарен, если бы вы еще ненадолго задержались. Дело в том, что я живу здесь настоящим отшельником. Не думаю, что в Лондоне сыщется еще хоть один человек, который вел бы такой же образ жизни. Для меня очень непривычно разговаривать с кем-нибудь.

Я обвел глазами маленькую комнату, почти лишенную мебели. Потом подумал об огромном пустом доме и о зловещей двери с выцветшей сургучной печатью. Было во всем этом что-то странное, даже гротескное, что пробудило во мне желание узнать больше. Может быть, если я останусь здесь еще на какое-то время, мне это удастся. Я ответил, что буду рад задержаться.

– На столике у стены найдете что выпить, сифон там же. Простите, что я не могу выступить в роли хозяина, но я не в силах передвигаться. Берите сигару, они вон там, на подносе. Думаю, я тоже закурю. Так вы, значит, адвокат, мистер Альдер?

– Да.

– А я никто. Я – самое беспомощное существо на планете, сын миллионера. Меня растили, думая, что я унаследую огромное состояние, и вот, как видите, теперь живу бедняком и не имею никакой профессии. И что самое интересное, на меня оставили этот огромный дом, который я не имею возможности содержать. Не правда ли, абсурдная ситуация? Мне жить в таком доме – все равно что уличному торговцу впрягать в свою тележку чистокровного скакуна. Ему больше подошел бы осел, а мне – какой-нибудь коттедж.

– Почему бы вам не продать его? – спросил я.

– Я не должен.

– Ну так хотя бы сдайте его.

– Я и этого не должен делать.

Я удивленно посмотрел на своего собеседника и увидел, что он улыбается.

– Если вам интересно, я расскажу, – сказал он.

– Конечно, мне ужасно интересно, – искренне воскликнул я.

– Мне кажется, что после того, как вы помогли мне, самое меньшее, что я могу для вас сделать – это удовлетворить ваше любопытство. Вы должны знать, что моим отцом бы Станислав Стэннифорд, банкир.

Банкир Станислав Стэннифорд! Я сразу же вспомнил это имя. Его побег из страны лет семь назад наделал много шума, об этом писали все газеты.

– Вижу, вы о нем слышали, – кивнул мой собеседник. – Мой бедный отец покинул страну, чтобы скрыться от своих многочисленных друзей, чьи сбережения он пустил на неудачную спекуляцию на бирже. Он был нервным, чувствительным человеком, и ответственность за это очень угнетала его. Ничего противозаконного он не совершил. Его просто мучила совесть. Ему даже было стыдно смотреть в глаза своим родным, и он умер среди чужих людей, даже не сообщив нам, где находится.

– Так он умер! – воскликнул я.

– Доказательств у нас нет, но мы в этом уверены, поскольку ставки на бирже снова поползли вверх, и он смог вернуть все деньги. Причин скрываться больше не оставалось, и он наверняка приехал бы обратно, если бы был жив. Но вот уже два года, как его нет в живых.

– Почему два?

– Потому что последний раз он дал о себе знать два года назад.

– И он тогда не сообщил вам, где живет?

– Письмо пришло из Парижа, но адрес указан не был. Тогда умерла моя бедная мать, и он прислал мне кое-какие инструкции и советы. С тех пор я о нем не слышал.

– А до того он вам писал когда-нибудь?

– О, да, он писал, и это как раз связано с загадкой той запечатанной двери, на которую вы наткнулись сегодня. Передайте мне вон тот ящичек, пожалуйста. Здесь письма отца, и вы первый человек, который, кроме мистера Персеваля, их видит.

– А позвольте спросить, кто такой мистер Персеваль?

– Он был доверенным лицом отца, а после его бегства остался другом и советчиком матери, а потом и моим. Не знаю, что бы мы без него делали. Он единственный видел эти письма. Это первое, оно пришло в тот самый день, когда отец сбежал, семь лет назад. Почитайте.

Вот что я прочитал:

«Дражайшая моя жена!

Поскольку сэр Вильям рассказал мне, насколько слабое у тебя сердце и как тебе опасно волноваться, я никогда не обсуждал с тобой свою работу. Но настало время, когда я просто обязан, несмотря ни на что, рассказать тебе, насколько плохи у меня дела. Мои затруднения заставляют меня покинуть тебя на некоторое время, но, поверь, мы обязательно очень скоро снова встретимся. Можешь в этом нисколько не сомневаться. Наше расставание не будет долгим, дорогая, поэтому не волнуйся, и самое главное, не дай мыслям об этом подорвать свое здоровье, потому что я больше всего не хочу этого.

У меня есть просьба, и я умоляю тебя всем, что нас связывает, выполнить все в точности так, как я прошу. В моей темной комнате (комнате, где я проявляю фотографии, в конце коридора рядом с садом) остались кое-какие вещи, и мне бы очень не хотелось, чтобы их кто-нибудь увидел. Чтобы уберечь тебя от тревожных мыслей, дорогая, хочу тебя уверить, что там нет ничего такого, чего мне стоило бы стыдиться. И все же я хочу, чтобы ни ты, ни Феликс туда не входили. Комната заперта, и я прошу тебя, как только прочитаешь это письмо, опечатай замок этой комнаты и оставь ее в таком виде. Дом не продавай и не сдавай внаем, поскольку в этом случае моя тайна раскроется. Пока дом принадлежит тебе или Феликсу, я уверен, что все будет именно так, как нужно мне. Феликс может войти в эту комнату, когда ему исполнится двадцать один год, но не ранее.

На этом, моя дорогая супруга, прощаюсь. В течение недолгой нашей разлуки по любым вопросам обращайся к мистеру Персевалю. Он пользуется моим полнейшим доверием. Мне очень жаль оставлять вас с Феликсом, даже на короткое время, но у меня нет выбора.

Вечно любящий и преданный тебе муж,

Станислав Стэннифорд.

4 июня, 1887».

– Я посвящаю вас в очень личное семейное дело, – извиняющимся тоном сказал мой новый знакомый. – Но вы – адвокат, и я прошу вас отнестись к этому профессионально. Мне уже много лет хочется поговорить об этом с кем-нибудь.

– Я очень польщен доверием, – ответил я. – И все это действительно очень интересно.

– Отец мой отличался почти нездоровой тягой к правильности и точности. Он во всем был аккуратен до педантизма, поэтому, когда он написал матери, что надеется ее очень скоро увидеть вновь и что в той комнате нет ничего дурного, мы не сомневались, что так оно и есть.

– Что же он мог там прятать? – вскричал я.

– Ни мать, ни я не имели ни малейшего представления. Мы выполнили его указания в точности и наложили печать на дверь. И в таком виде она до сих пор. После исчезновения отца мать прожила пять лет, хотя тогда все врачи говорили, что долго она не протянет. У нее было очень больное сердце. В первые несколько месяцев она получила еще два письма от отца, на обоих стоял парижский штамп, но без обратного адреса. Они были короткими и говорилось в них о том же, мол, они скоро снова будут вместе, и ей нечего волноваться. А потом наступило молчание, которое продлилось до ее смерти, после чего пришло письмо на мое имя, но оно носит такой личный характер, что я не могу его вам показать. В нем он просил не думать о нем плохо, давал наставления и упомянул, что теперь, после смерти матери, сохранение тайны опечатанной комнаты уже не столь важно, как при ее жизни, но все же вскрытие ее может быть неприятным для других людей, и поэтому мне лучше все-таки не входить туда, пока мне не исполнится двадцать один год, дескать, чем больше пройдет времени, тем всем будет проще. Пока же он поручал надзор за комнатой мне. Теперь вы понимаете, почему я, можно сказать нищий человек, не могу этот дом ни продать, ни сдать внаем.

– Вы можете заложить его.

– Отец это уже сделал.

– Действительно, очень необычное положение.

– Нам с матерью жилось тяжело. Постепенно нам пришлось распродать всю мебель, распустить слуг. Закончилось это тем, что я, как видите, живу один в этой маленькой комнате. Но ждать осталось всего два месяца.

– Что вы имеете в виду?

– Через два месяца мне исполняется двадцать один год. В этот день первое, что я сделаю, – это открою опечатанную дверь, а второе – избавлюсь, наконец, от этого дома.

– Интересно, а почему батюшка ваш не вернулся, когда его вложения снова возросли в цене?

– Наверное, потому что он умер.

– И вы говорите, что официально он не совершил ничего противозаконного до того, как покинул страну?

– Совершенно верно.

– Почему же он не взял с собой вашу мать?

– Не знаю.

– А почему скрывал адрес?

– Не знаю.

– Почему он не вернулся, даже на похороны вашей матери?

– Не знаю.

– Дорогой сэр, – сказал я, – на правах профессионального адвоката я позволю себе говорить с вами откровенно. Отец ваш имел достаточно веские основания для того, чтобы не возвращаться в страну, и, если против него ничего не было доказано, он боялся, что это может произойти в любую минуту, и не хотел оказать в руках закона. Это очевидно, потому что как иначе объяснить все это?

Мое предположение было воспринято в штыки.

– Вы не имели чести знать моего отца, мистер Альдер, – холодно произнес он. – Когда он покинул нас, я был еще мальчиком, но он для меня был и всегда останется образцом порядочности. Вся его вина в том, что он был чересчур чувствительным и бескорыстным. То, что кто-то по его вине потерял деньги причиняло ему глубокое страдание. Для него самым главным в жизни была честь, и любое объяснение его исчезновения, которое этому противоречит, является ошибочным.

Мне было приятно слышать от этого молодого человека такие горячие слова, но все же я понимал, что факты против него и что он просто не в состоянии взглянуть на это дело объективно.

– Я всего лишь рассматриваю ситуацию как человек со стороны, – примирительно сказал я. – Ну что ж, теперь я вас покину, мне предстоит еще долгая прогулка. Ваша история меня так заинтересовала, что я буду вам очень признателен, если вы мне сообщите, чем она закончится.

– Оставьте свою карточку, – сказал он, и после этого, пожелав своему новому знакомому спокойной ночи, я оставил его.

Довольно долго я ничего не слышал об этом деле и уже почти начал подозревать, что все это окажется одним из тех мимолетных событий прошлой жизни, после которых остается лишь след в виде смутной надежды узнать их продолжение когда-нибудь в будущем. Но однажды в полдень в мой кабинет на Эбчерч-лейн принесли карточку, на которой было указано имя мистера Дж. Х. Персеваля. Затем мой секретарь ввел ее подателя, невысокого сухощавого мужчину с яркими глазами. На вид ему было лет пятьдесят.

– Сэр, – сказал он, – я полагаю, мой юный друг мистер Феликс Стэннифорд упоминал в разговоре с вами мое имя?

– Разумеется, – ответил я. – Я это прекрасно помню.

– Насколько я понимаю, он обсуждал с вами обстоятельства исчезновения моего бывшего хозяина, мистера Станислава Стэннифорда, и упоминал опечатанную комнату в его бывшей резиденции.

– Да, верно.

– И вы проявили интерес к этому делу.

– Да, эта история меня чрезвычайно заинтересовала.

– Вам известно, что мистер Стэннифорд разрешил открыть комнату в тот день, когда его сыну исполнится двадцать один год?

– Да, я помню это.

– Двадцать один год ему исполняется сегодня.

– Так вы открыли ее? – спросил я, не скрывая любопытства.

– Еще нет, сэр, – очень серьезно произнес он. – У меня есть основания думать, что дверь будет лучше открыть в присутствии свидетелей. Вы – юрист и знакомы с обстоятельствами дела. Хотите присутствовать при этом?

– Конечно же!

– Днем вы, бесспорно, заняты, да и я тоже, так что давайте встретимся в девять часов у дома.

– Приду с удовольствием.

– В таком случае мы будем вас ждать. До свидания, – он с достоинством поклонился и ушел.

На встречу я прибыл, когда у меня уже болела голова от бесконечных и тщетных попыток придумать правдоподобное объяснение тайне, которую тем вечером нам предстояло раскрыть. Мистер Персеваль вместе с моим юным другом дожидались меня в маленькой комнате. Я ничуть не удивился, увидев молодого человека бледным и очень волнующимся, но сильное, хоть и тщательно скрываемое возбуждение маленького коммерсанта из Сити показалось мне необычным. Щеки его горели, руки подрагивали, он секунды не мог выстоять на месте спокойно.

Стэннифорд, увидев меня, обрадовался и принялся горячо благодарить за то, что я не отказался прийти.

– Ну вот, Персеваль, – обратился он к своему компаньону, – я думаю, теперь уже ничто не мешает нам приступить к делу. Я уже жду не дождусь, когда с этим будет покончено.

Бывший помощник банкира взял лампу и направился в коридор. Но, дойдя до опечатанной двери, остановился. Руки его дрожали, из-за чего свет прыгал то вверх, то вниз по высоким голым стенам.

– Мистер Стэннифорд, – сказал он надтреснутым голосом, – я надеюсь, вы готовы к тому, что, когда печать будет снята, а дверь открыта, вы, возможно, увидите нечто такое, что поразит вас.

– Что там может быть такого? Вы хотите запугать меня.

– Нет, мистер Стэннифорд, я просто хочу, чтобы вы были готовы… держали себя в руках… не позволяли себе… – после каждого оборванного предложения ему приходилось облизывать пересохшие губы, и я вдруг совершенно ясно понял, что он знает, что находится за той запертой дверью и это нечто ужасное. – Вот ключи, мистер Стэннифорд – и помните мое предупреждение!

Он протянул связку ключей, молодой человек нетерпеливо схватил их, потом поддел ножом выцветшую красную печать и сорвал ее. Лампа в руке Персеваля дрожала и дребезжала, поэтому я забрал ее и поднес поближе к замочной скважине, пока Стэннифорд подбирал нужный ключ. Наконец замок с щелчком открылся, дверь отворилась, молодой человек сделал шаг внутрь комнаты и, издав страшный крик, рухнул без чувств к нашим ногам.

Если бы я не прислушался к предостережению Персеваля и не приготовился к чему-то необычному, я бы наверняка выронил лампу. Комната, лишенная окон и мебели, была оборудована, как фотолаборатория. На одной стене висела раковина с краном, на другой – полка с бутылочками и мензурками. Тяжелый резкий запах, наполовину химический, наполовину животный, наполнял воздух. Прямо перед дверью стоял единственный стол, а за ним на стуле спиной к нам сидел человек. Поза его указывала на то, что он занят письмом. Очертания и общий вид его были совершенно естественными, но, как только на него упал свет, волосы зашевелились у меня на голове, я увидел, что затылок у него черный и сморщенный, а шея не толще моего запястья. Человек был весь покрыт пылью, густой, желтой пылью. Пыль была на волосах, на плечах, на сухих и желтых, как лимон, руках. Голова его была наклонена вперед и упиралась подбородком в грудь. Перо его все еще покоилось на пожухлом листе бумаги.

– Несчастный хозяин! Несчастный мой хозяин! – воскликнул коммерсант, и слезы потекли у него по щекам.

– Как? – изумленно вскричал я. – Это мистер Станислав Стэннифорд?

– Он просидел на этом месте семь лет. О, зачем он так поступил? Я ведь так просил его. Я умолял, я падал перед ним на колени, но он все равно поступил по-своему. Видите ключ на столе? Он им запер дверь изнутри. И он что-то написал. Нужно взять у него эту бумагу.

– Да-да, возьмите, и, ради всего святого, давайте побыстрее уйдем отсюда, – сказал я. – Этот воздух отравит нас. Вставайте, Стэннифорд! Идемте! – Подхватив его под руки, мы повели, даже, скорее, понесли сраженного ужасом молодого человека в его комнату.

– Это отец, – вскрикнул он, когда сознание вернулось к нему. – Он сидит там на своем стуле, мертвый! И вы знали об этом, Персеваль! Вы про это говорили, когда предупреждали меня!

– Да, я об этом знал, мистер Стэннифорд. Я хотел сделать как лучше, но мое положение было ужасно сложным. Все эти семь лет мне было известно, что в той комнате находится труп вашего отца.

– Вы это знали и ничего нам не сказали!

– Не сердитесь, мистер Стэннифорд! Не забывайте, что мне самому пришлось очень нелегко.

– Голова идет кругом. Я ничего не понимаю! – он вскочил, схватил бутылку бренди и отпил прямо из горлышка. – Так что эти письма матери и мне… фальшивые?

– Нет, сэр, ваш отец сам написал их и подписал конверты. Но отдал их мне, чтобы я послал их в нужное время. Я в точности выполнил все его инструкции. Он ведь был моим хозяином, и я не смог ему не подчиниться.

Бренди несколько успокоило взвинченные нервы молодого человека.

– Рассказывайте все, что вам известно. Теперь я готов вас выслушать, – сказал он.

– Хорошо, мистер Стэннифорд. Вам известно, что у вашего отца одно время были большие неприятности, и он переживал, что многие бедные люди по его вине потеряют свои деньги. У него было настолько доброе сердце, что даже мысль об этом доставляла ему невыносимую боль. Он страдал и мучился, пока наконец не решил расстаться с жизнью. О мистер Стэннифорд, если бы вы только знали, как я пытался его отговорить, сколько я потратил сил, чтобы переубедить его, вы бы не винили меня! И он, в свою очередь, умолял меня, умолял так, как меня еще никто не умолял. Но он для себя уже все решил и поступил бы по-своему в любом случае. Он мне так и сказал. Но еще он добавил, что от меня зависит, будет ли его смерть счастливой и спокойной или жалкой и мучительной. Я по его глазам видел, насколько серьезно он был настроен. И в конце концов я сдался и согласился исполнить его последнюю волю.

Вот что терзало его больше всего. Лучший в Лондоне врач сказал ему, что сердце его жены не выдержит даже малейшего потрясения. Мистер Стэннифорд страшно боялся приблизить ее кончину, и в то же время его собственная жизнь стала для него невыносимой. Как он мог покончить с собой и не ранить ее?

Вы уже знаете, какой путь он избрал. Он написал ей письмо, и в нем не было ни слова лжи. Когда он говорил, что они скоро встретятся, он имел в виду ее собственную близкую смерть. Врачи заставили его поверить, что ей не прожить больше нескольких месяцев, и он был настолько в этом уверен, что оставил всего два письма, которые мне надлежало послать ей после его смерти. Она прожила пять лет, и мне просто больше нечего было ей посылать.

Он оставил еще лишь одно письмо, которое я должен был прислать вам, сэр, в случае смерти вашей матери. Все его письма я посылал из Парижа, чтобы ни у кого не возникало сомнения, что он находится за границей. Я хранил молчание, потому что таково было его желание. Я был преданным слугой. Ваш отец был уверен, что спустя семь лет тем его друзьям и близким, которые еще о нем не забудут, будет не так больно узнать о его смерти. Он всегда больше думал о других, чем о себе.

Персеваль замолчал, и воцарилась долгая тишина. Первым заговорил юный Стэннифорд.

– Я не могу винить вас, Персеваль. Вы оградили мою мать от потрясения, которое наверняка разбило бы ей сердце. Что это у вас за бумага?

– Это написано вашим батюшкой. Прочитать?

– Да, пожалуйста.

– «Я принял яд и уже чувствую в венах его действие. Ощущения странные, но не болезненные. Когда эти строки будут прочитаны, я, если все мои пожелания исполнят в точности, буду мертвым уже много лет. Наверняка к этому времени у всех, кто из-за меня потерял деньги, уже не останется ко мне враждебных чувств. А ты, Феликс, простишь меня за то, что я опозорил наше имя. Да упокоит Господь мою истерзанную душу!»

– Аминь! – в один голос воскликнули мы все вместе.