Мой дядя мистер Стивен Мейпл в нашей семье считался одновременно самым богатым и самым неуважаемым родственником, и мы никак не могли решить, то ли нам стоит гордиться его богатством, то ли стыдиться родства с ним. Он держал большой бакалейный магазин в Степни{358} и имел деловые связи (мы слышали, что не всегда самого честного характера) с самыми разными людьми, в том числе и с теми, кто занимался речными и морскими перевозками. Он поставлял на суда продовольствие, оборудование и, если верить слухам, кое-что еще. Занятие это, хоть и было чрезвычайно прибыльным, имело и свои недостатки, что доказал тот случай, когда после двадцати лет благоденствия и безбедной жизни один из клиентов жестоко избил его, сломав три ребра и ногу. Перелом на ноге сросся так плохо, что эта нога у него с тех пор стала короче второй на три дюйма. Неудивительно, что происшествие это навсегда отбило ему охоту иметь дело с подобным людом, и после суда, который приговорил его обидчика к пятнадцати годам исправительных работ, он отошел от дел и переехал в глухое местечко на севере Англии, откуда до того самого рокового утра мы ни разу не получили от него ни весточки, даже когда умер мой отец, его единственный брат.

Мать прочитала его письмо вслух:

«Если ваш сын с вами, Эллен, и если он оправдал ваши ожидания, о которых вы писали мне в последнем письме, и стал действительно здоровым и крепким парнем, то, прочитав это письмо, первым же поездом отправляйте его ко мне. Он убедится, что помогать мне куда выгоднее, чем работать каким-нибудь инженером, а ежели я умру (хотя, слава Богу, на здоровье я пока не жалуюсь), вы увидите, что сына своего брата я не забуду. Моя станция называется Конглтон, оттуда четыре мили до Грета-хаус, где я сейчас живу. Я пошлю двуколку встречать семичасовой поезд, потому как это единственный поезд, который здесь останавливается. Обязательно пошлите его ко мне, Эллен, он мне здесь очень нужен. Если мы и ссорились в прошлом, забудем старые обиды. Если вы сейчас меня подведете, потом будете всю жизнь жалеть».

Мы, сидя за обеденным столом, молча смотрели друг на друга, пытаясь понять, что все это значит, как вдруг раздался звонок, и вошла горничная с телеграммой. Телеграмма была от дяди Стивена.

«Джон ни в коем случае не должен сойти с поезда в Конглтоне, – говорилось в ней. – Двуколка будет ждать семичасовой поезд на Стеддинг-бридж, это следующая остановка. Пусть едет не ко мне, а на ферму Гарт, это в шести милях от станции. Там получит указания. Не подведите. Доверяю только вам».

– Это уже больше похоже на твоего дядю, – сказала мать. – Насколько я знаю, у него нет ни единого друга, да и не заслуживает он дружбы. Такого, как он, скряги еще свет не видывал. Он твоему отцу не помог, даже когда несколько фунтов могли спасти его от краха. А теперь я, видите ли, должна послать ему на помощь своего единственного сына!

Но мое сердце уже учащенно билось в груди, предвкушая приключение.

– Если мне удастся сблизиться с ним, он мог бы помочь мне с карьерой, – заметил я, зная слабое место матери.

– Ни разу не слышала, чтобы он кому-нибудь в чем-нибудь помог, – вздохнула мать. – И что это за загадки такие с поездом? Зачем нужно проезжать лишнюю остановку, а потом еще и ехать не к нему домой, а на какую-то ферму? Видимо, он угодил в очередные неприятности и теперь хочет, чтобы мы помогли ему выпутаться из них. После того как мы ему поможем, он просто-напросто выставит нас за дверь. Такое ведь не первый раз происходит. Твой отец, может, был бы сейчас жив, если бы он тогда помог ему.

Но в конце концов мне удалось ее переубедить. Я сказал, что терять нам все равно нечего, а получить мы можем очень много. К тому же зачем нам, самым бедным среди всей родни, ссориться с самым богатым? Итак, моя дорожная сумка была уложена, у двери уже стоял кеб, когда пришла вторая телеграмма.

«Неплохая охота. Пусть Джон захватит ружье. Помните: не Конглтон, а Стеддинг-бридж».

И вот, добавив к своему багажу ружье в чехле, и несколько сбитый с толку настойчивостью дяди, я отправился в путь навстречу приключениям.

Чтобы добраться до указанного места мне пришлось проехать по главному пути Северной железной дороги до самого Карнфилда, а там пересесть на поезд, идущий по небольшой ветке, петляющей среди холмов. Во всей Англии не сыщешь более унылых и в то же время более впечатляющих видов. Два часа я из окна вагона рассматривал неприветливые равнины и каменистые пригорки, из которых торчали длинные прямые полосы выходящих наружу острых скальных пород. Местами маленькие, жмущиеся друг к другу коттеджи с серыми крышами и такими же серыми стенами сбивались в крошечные деревеньки, но на мили вокруг не было видно ни дома, ни живой души, только отбившаяся от стада овца бродила по склонам холмов. Такой невеселый пейзаж наводил тоску, и чем ближе я был к концу пути, тем тяжелее делалось у меня на сердце. Наконец поезд сделал остановку в небольшой деревне под названием Стеддинг-бридж, где мне, согласно указаниям дяди, надлежало выйти. У платформы стояла запряженная одной лошадью старая двуколка-развалюха, на которой восседал простоватого вида деревенский парень.

– Вас прислал мистер Стивен Мейпл? – обратился я к вознице.

Парень смерил меня подозрительным взглядом.

– Как вас зовут? – спросил он, так ужасно выговаривая слова, что я даже не возьмусь передать его акцент.

– Джон Мейпл.

– А доказать есть чем?

Я занес было руку (откровенно говоря, характер у меня не самый лучший), но тут мне пришло в голову, что паренек этот всего лишь выполняет указания моего дядюшки, поэтому вместо ответа я указал на чехол ружья, на котором было указано мое имя.

– Ага, так и есть… Джон Мейпл. Все верно! – сказал он, явно с трудом прочитав надпись. – Садитесь скорее, мастер{359}. Нам далеко ехать.

Дорога, белая и сверкающая, как и все дороги в этом богатом на известняковые отложения краю, шла через длинные холмы. С обеих сторон она была выложена невысоким бордюром из нескрепленных растрескавшихся камней. Огромные болотистые пустоши, на которых виднелись пасущиеся овцы и огромные, одиноко стоящие валуны, уходили вдаль, как будто поднимаясь длинными изгибами к подернутому дымкой горизонту. В одном месте между пологими склонами блеснула серая гладь далекого моря. Окружающая местность показалась мне бесприютной, хмурой и суровой, и я подумал, что цель, которая привела меня в эти края, на самом деле намного серьезнее, чем представлялось в Лондоне. И в самом деле, неожиданный призыв о помощи от дяди, которого я никогда в жизни не видел и о котором не слышал почти ничего хорошего, непонятная срочность, интерес к моей физической силе, просьба захватить с собой оружие под явно надуманным предлогом, – все это вместе указывало на какую-то недобрую загадку. Вещи, которые в Кенсингтоне{360} казались совершенно невозможными, здесь, посреди диких необитаемых холмов, выглядели очень даже вероятными. Наконец, окончательно испортив себе настроение мрачными мыслями, я повернулся к своему вознице, намереваясь расспросить его о своем дяде, но выражение его лица отбило у меня охоту это делать.

Он смотрел не на старую заросшую гнедую лошаденку и не на дорогу, по которой ехал. Лицо парня было обращено в мою сторону, он напряженно и, как мне показалось, с беспокойством глядел мне за плечо. Возница поднял хлыст, чтобы подстегнуть лошадь, но снова опустил его, как будто поняв, что это все равно не поможет. Проследив за его взглядом, я увидел то, что привлекло его внимание.

Через торфяник бежал человек. Бежал он неуклюже, спотыкаясь и поскальзываясь на камнях, но дорога, по которой мы ехали, как раз в этом месте делала поворот, поэтому ему было нетрудно перехватить нас. В том месте на дороге, где мы должны были встретиться, он перебрался через невысокую каменную стенку и стал дожидаться нас. Вечернее солнце ярко блестело на его сильно загорелом, бритом лице. Незнакомец был довольно плотен и явно не отличался крепким здоровьем, поскольку стоял, держась за сердце и с трудом переводя дыхание после короткой пробежки. Когда мы подъехали ближе, я заметил, что в ушах у него поблескивают серьги.

– Эй, дружище, куда путь держите? – добродушно, хотя и довольно грубым голосом выкрикнул он.

– К Перселлу на ферму Гарт, – ответил возница.

– Тогда прошу прощения, что остановил вас, – уступая дорогу, воскликнул мужчина. – Я, когда вас заметил, подумал, что, может быть, вам в ту же сторону, что и мне. Хотел попросить подвезти.

Все это звучало совершенно нелепо, поскольку в нашей маленькой двуколке места для третьего человека явно не хватало, однако возница мой, похоже, был не расположен вступать в разговор. Не сказав ни слова, он тронул вожжи, и мы поехали дальше. Обернувшись, я увидел, что незнакомец присел на бордюр и стал набивать трубку.

– Вроде бы, моряк, – предположил я.

– Да, мастер, – кивнул возница. – Отсюда до залива Моркам{361} пара миль.

– А вы, похоже, испугались его, – заметил я.

– Да? – сухо произнес он, а потом, подумав, добавил: – Может, и испугался.

Причины его страха мне так и не удалось выяснить. Как я его ни расспрашивал, он был настолько глуп, а может, и настолько умен, что по его ответам ничего нельзя было понять. Однако от моего внимания не укрылось, что время от времени он обводил окрестности беспокойным взглядом, но на широких темно-бурых просторах не замечалось никакого движения. Наконец впереди, в некоем подобии расщелины между холмами, я заметил длинное приземистое здание фермы, вокруг которого паслись несколько овечьих стад.

– Ферма Гарт, – сказал возница. – А вот и сам хозяин, Перселл, – добавил он, когда из дома вышел человек и стал дожидаться нас у порога. Когда я выпрыгнул из двуколки, он двинулся ко мне. Это был голубоглазый мужчина с суровым обветренным лицом, волосы и борода его по цвету напоминали пожухлую от солнца траву. В лице его я увидел ту же недоброжелательность, с которой меня встретил возница. Их враждебность, однако, не могла быть вызвана появлением совершенно незнакомого человека, каким был для них я, поэтому я начал подозревать, что мой дядюшка среди этих северных холмов пользовался не большей любовью, чем на Степни-хайвей.

– Вы останетесь здесь до ночи. Это распоряжение мистера Стивена Мейпла, – неприветливо произнес он. – Если хотите, у нас есть чай и копченая грудинка. Лучшего предложить не можем.

Я был ужасно голоден и согласился на это предложение, хотя оно и было высказано ужасно грубым тоном. Во время трапезы в гостиную вошли жена фермера и две его дочери, и я заметил, что на меня они смотрели с некоторым любопытством. Быть может, появление молодого человека в этих уединенных местах было редкостью, или мои попытки завязать разговор внушили им доверие к моей персоне, но все три дамы отнеслись ко мне вполне благосклонно. К тому времени уже начало смеркаться, поэтому я заметил, что мне уже пора бы ехать дальше к Грета-хаус.

– Так вы все же поедете туда? – спросила старшая из женщин.

– Конечно. Я для этого и приехал из Лондона.

– Никто не мешает вам вернуться обратно.

– Но я хочу повидаться с мистером Мейплом, своим дядей.

– Что ж, если вам так хочется, никто не запретит вам этого, – сказала женщина и замолчала, когда в комнату вошел ее муж.

Все, что происходило со мной по дороге, заставляло меня чувствовать, что я погружаюсь в атмосферу тайн и опасности, но все было настолько неопределенно и смутно, что я не мог понять, что именно может мне грозить. Можно было задать жене фермера прямой вопрос, но ее угрюмый муж, кажется, почувствовал ее расположение ко мне и больше не оставлял нас наедине.

– Пора в дорогу, мистер, – наконец произнес он, когда жена его зажгла лампу на столе.

– Двуколка готова?

– Вам двуколка не понадобится – пойдете пешком, – ответил он.

– Как же я найду дорогу?

– С вами пойдет Вильям.

Вильямом оказался тот самый парень, который встретил меня на станции. Он дожидался меня за дверью с моими ружьем и сумкой на плече. Я хотел поблагодарить фермера за гостеприимство, но тот сразу пресек сию попытку.

– Я не нуждаюсь в благодарности ни от мистера Стивена Мейпла, ни от его друзей, – с каменным лицом произнес он. – За то, что я делаю, мне платят. Я бы не стал этим заниматься, если бы не получал за это деньги. Идите своей дорогой, молодой человек, и не нужно слов.

Он резко развернулся и вернулся в дом, громко хлопнув дверью.

На улице уже потемнело, небо заволокло тучами. Оказавшись за пределами фермы посреди торфянистых болот, я бы наверняка заблудился, если бы не мой проводник, который шагал впереди по узким овечьим тропам, совершенно для меня неразличимым. То и дело откуда-то со стороны слышалась неуклюжая возня животных, хотя увидеть их в темноте было невозможно. Поначалу мой поводырь шел скоро и уверенно, но постепенно шаги его стали замедляться, пока он не начал передвигаться очень медленно, даже украдкой, словно был готов в любую секунду столкнуться с чем-то страшным. Смутное, необъяснимое ощущение опасности, которое нависло над этими бесконечными мрачными торфяниками, угнетало куда сильнее, чем любая очевидная угроза. Не выдержав, я спросил юношу, чего он так боится, но тот вдруг остановился, метнулся в сторону, потянув меня за собой, и залег между невысокими кустами утесника, через которые проходила тропинка. Он дернул меня за рукав куртки так сильно и властно, что сразу стало понятно, что приближается какая-то опасность, поэтому в следующую секунду я уже лежал рядом с ним, недвижимый, как скрывающие нас кусты. Было до того темно, что я даже не мог рассмотреть лицо лежащего рядом со мной Вильяма.

Ночь была теплая, в лица нам дул горячий ветер. И неожиданно ветер этот принес с собой ощущение чего-то привычного, домашнего… Запах табачного дыма. А потом показалось лицо, озаренное огоньком из чаши курительной трубки. Сам человек был неразличим, лишь неяркое пятнышко света, в которое попадало лицо, освещенное внизу и затемненное наверху, маячило перед нами на фоне вселенской темноты. Худое, изможденное лицо, густо покрытое желтыми пятнами на скулах, голубые водянистые глаза, запущенные светловатые усы, морская фуражка с козырьком – вот и все, что мне удалось рассмотреть. Мужчина, рассеянно глядя перед собой, прошел по тропинке мимо нас и вскоре его шаги стихли.

– Кто это был? – спросил я, когда мы поднялись.

– Не знаю.

Постоянное нежелание Вильяма отвечать на мои вопросы начало меня злить.

– Так что ж вы прятались? – раздраженно спросил я.

– Потому что мастер Мейпл так велел. Он сказал, чтобы я ни с кем не встречался. Ежели меня кто-нибудь заметит, он мне не заплатит.

– Но тот моряк на дороге видел нас.

– Да, и, похоже, это один из них.

– Из кого из них?

– Один из тех ребят, что появились на холмах. Они наблюдают за Грета-хаус, и мастер Мейпл их жутко боится. Поэтому он и хотел, чтобы мы с ними не встречались, поэтому я и прячусь.

Наконец хоть что-то начинало проясняться. Моему дяде угрожала группа каких-то людей. Моряк был одним из них, как и человек в фуражке (возможно, тоже моряк). Все это заставило меня вспомнить Степни-хайвей и то нападение на дядю, после которого он остался калекой. Я постепенно начал понимать смысл происходящего, но тут между холмами блеснул огонек, и мой проводник объявил, что это Грета-хаус. Поместье было расположено в низине, окруженной со всех сторон торфяниками, и увидеть его можно было, лишь подойдя к нему очень близко. Еще несколько минут ходьбы – и мы оказались у двери.

Темнота почти полностью скрывала здание, лишь свет лампы, горящей в зарешеченном окне, позволил мне рассмотреть, что дом этот массивный и длинный. Низкая дверь под тяжелой выступающей притолокой не закрывала всего проема, поэтому из щелей вокруг нее пробивался свет. Обитатели этого одинокого дома, похоже, были начеку, поскольку шаги наши были услышаны еще до того, как мы подошли к двери.

– Кто идет? – выкрикнул густой низкий голос, и тут же настойчиво: – Кто идет, я спрашиваю.

– Это я, мастер Мейпл. Я привел джентльмена, про которого вы говорили.

Раздался глухой щелчок, и в двери открылось маленькое окошко. На нас посветили фонарем, после чего окошко снова захлопнулось. С громким скрежетом замков и лязгом задвижек дверь распахнулась, и на фоне бесконечной темноты в желтом прямоугольнике льющегося из дверного проема света я увидел своего дядю.

Он был невысоким и полным, с большой шарообразной лысой головой, увенчанной лишь узким кустиком курчавых рыжеватых волос по бокам. Голова такой прекрасной формы могла бы принадлежать мыслителю, но впечатление портило крупное бледное лицо, обрюзгшее и ничем не примечательное, с широким ртом, мясистыми губами и тяжелыми брылами по бокам. Глаза у него были маленькие, бегающие, светлые ресницы тоже постоянно беспокойно подрагивали. Мать как-то сказала, что его ресницы напоминали ей лапки мокриц, и сейчас я с первого взгляда понял, что она имела в виду. Кроме того, я слышал, что, живя в Степни, он перенял у своих клиентов манеру разговаривать, и действительно, как только он раскрыл рот, мне захотелось провалиться от стыда за то, что я состою в родстве с этим человеком.

– А, племяш, – произнес он, протягивая руку. – Ну, заходи, заходи и дверку-то прикрой. Мать твоя рассказывала, что ты уж здоровый парень вымахал, и, ей-богу, так оно и есть! Вот тебе полкроны, Вильям, и можешь ступать домой. Вещи только оставь. Эй, Енох, забери вещи мистера Джона да накрой ему поужинать.

Когда дядя запер дверь и повернулся ко мне, чтобы провести меня в гостиную, я заметил его самую необычную особенность. Как я уже говорил, из-за травм, полученных несколько лет назад, одна нога у него стала на пару дюймов короче другой. Чтобы исправить этот недостаток, он по предписанию врача стал прикреплять к башмаку огромную деревянную подошву. Ходил он ровно, не хромал, но шаги его издавали странные звуки «клик-клак, клик-клак» от чередования кожи и дерева на каменном полу. Любое его передвижение сопровождалось стуком этих чудных кастаньет.

Просторная кухня с огромным камином и расставленными по углам резными скамьями с подлокотниками, спинками и ящиками под сиденьями указывала на то, что ферме этой уже много лет. Одна сторона комнаты была заставлена упакованными ящиками и перевязанными коробками. Мебели было не много, да и та самая простая, но на столе со сбитыми крест-накрест опорами, который стоял посередине комнаты, для меня уже был накрыт ужин: холодное мясо, хлеб и кружка пива. За столом прислуживал старый слуга, такой же кокни{362}, как и его хозяин. Дядя, усевшись в углу, стал расспрашивать меня о моей матери и обо мне самом, а когда с ужином было покончено, он попросил Еноха расчехлить мое ружье. Я заметил, что у окна стояли прислоненные к стене два других ружья, старых и ржавых.

– Окно меня беспокоит, – произнес дядя глубоким, зычным басом, неожиданным для такого маленького упитанного человека. – Дверь-то выдержит все, кроме динамита, но окно – это просто ужас. Эй, эй! – вдруг завопил он. – Не выходи на свет! И пригибайся, когда мимо окна проходишь.

– Чтобы меня не увидели? – спросил я.

– Чтобы тебя не подстрелили, мальчик мой. Об этом я и говорю. Ну, иди сюда, садись рядом, я тебе все расскажу. Я же вижу, ты – парень что надо, таким доверять можно.

Это была явная лесть, неуклюжая и неумелая, видно было, что ему очень хотелось расположить меня к себе. Когда я сел рядом с ним, он достал из кармана сложенный лист бумаги и развернул его. Это оказалась страница «Вестерн морнинг ньюс»{363} десятидневной давности. В заметке, на которую он указал длинным черным ногтем, говорилось об освобождении из Дартмурской тюрьмы каторжника по имени Элиас, которому сократили срок, после того как он спас одного из охранников, на которого в каменоломнях напали заключенные. Весь рассказ занимал всего несколько строк.

– И кто это такой? – спросил я.

Дядя задрал покалеченную ногу.

– Это мне на память о нем осталось! – сказал он. – За это он и сидел за решеткой. А теперь вот вышел и снова очень хочет со мной встретиться.

– Но зачем вы ему?

– Затем, что он хочет меня убить. Затем, что этот дьявол не успокоится, пока не поквитается со мной. Вот так-то, племянничек! Видишь, у меня от тебя секретов нет. Он думает, что я его обманул. Ладно, я не спорю, пусть будет считаться, что это я его обманул, но теперь он со своими дружками охотится на меня.

– А кто его дружки?

Бас дядюшки неожиданно превратился в испуганный шепот.

– Моряки! – выдохнул он. – Я, когда увидел эту газетенку, понял, что рано или поздно они явятся. А два дня назад я выглянул вот в это окно и вижу, стоят трое и смотрят на дом. Тогда-то я и написал твой матери. Они выследили меня и теперь ждут его.

– Так что же вы не пошлете за полицией?

Дядя опустил глаза.

– Полиция тут не поможет, – сказал он. – А ты можешь.

– Что же я могу сделать?

– Вот слушай. Я собираюсь уехать отсюда. Для этого все эти коробки и ящики. Скоро все будет запаковано. В Лидсе у меня есть друзья, и там я буду в большей безопасности. Слышишь, не в безопасности, а в большей безопасности. Еду я завтра вечером, и, если ты останешься со мной до того времени, ты не пожалеешь, что потратил время на своего дядюшку. Кроме нас с Енохом, заниматься сборами некому, но до завтрашнего вечера мы управимся, даю слово. К этому времени мне обещали прислать телегу, на ней мы все вместе – ты, я, Енох и юный Вильям – поедем вместе с вещами до вокзала в Конглтоне. Ты на холмах никого из них не встречал?

– Встречал, – сказал я. – Нас какой-то моряк остановил.

– Эх, так я и знал, они уже следят за нами. Поэтому-то я и просил тебя выйти не на той остановке и ехать к Перселлу, а не сюда. Мы окружены. Вот так-то!

– Там был еще один, – добавил я. – Мужчина с трубкой.

– Как он выглядел?

– Худое лицо, веснушки, фуражка с…

Дядя хрипло вскрикнул.

– Это он! Он! Значит, он уже здесь! Боже, спаси меня грешного!

Он в отчаянии забегал по комнате, стуча деревянной подошвой. Было что-то в этой огромной лысой голове детское, трогательное, и тогда я впервые ощутил жалость к этому человеку.

– Ну что вы, дядя, – попытался успокоить его я, – вы же в цивилизованной стране живете. Есть закон, который призовет этих господ к порядку. Давайте я завтра утром съезжу в местный полицейский участок, и скоро все уладится.

Но он только покачал головой.

– Он слишком хитер и жесток, – промолвил он. – После того как он мне ребра пересчитал, я вздохнуть не могу, чтобы не вспомнить о нем. На этот раз он меня точно убьет. Остается одно: бросить все, что мы еще не успели запаковать, и ехать завтра с самого утра. Господь всемогущий, что это?

Страшной силы удар в дверь потряс весь дом. За ним последовал еще один и еще. Казалось, кто-то бьет по двери железным кулаком. Дядя бессильно рухнул на стул, а я схватил ружье и бросился к двери.

– Кто там? – крикнул я.

Ответа не последовало.

Тогда я открыл маленькое окошко и выглянул на улицу.

Никого.

И тут я заметил, что в одной из щелей двери торчит длинная бумажка. Я поднес ее к свету. Неровным но уверенным почерком на ней было написано: «Положи их на порог и спасешь свою шкуру».

– Чего они хотят? – спросил я, прочитав записку вслух.

– То, чего никогда не получат! Никогда! Клянусь Богом! – вскричал он, меняясь в лице. Похоже, к нему снова возвращалось самообладание. – Енох! Енох!

Тотчас на зов явился старый слуга.

– Енох, я всю жизнь был тебе хорошим хозяином. Теперь твоя очередь доказать преданность. Ты согласен пойти на риск ради меня?

Надо сказать, мое мнение о дяде значительно улучшилось, когда я увидел, с какой готовностью слуга согласился. Может быть, он и обидел в жизни кого-то, но этот старик, похоже, искренне любил его.

– Надевай плащ, шляпу и выходи через задний двор. Тропинку через болота к ферме Перселла ты знаешь. Скажешь, что телега нужна мне завтра утром, как можно раньше, и пусть Перселл захватит с собой пастуха. Если будем ждать дольше, наша песенка спета. Как можно раньше, Енох! Я заплачу десять фунтов за работу. Смотри, не снимай черный плащ и иди очень медленно, так они тебя не заметят. До твоего возвращения мы продержимся.

Отважиться выйти из дома в глухую ночь, таящую в себе неведомую опасность, мог только очень храбрый человек, но старик и глазом не моргнул, словно это было самое обычное поручение. Он мигом снял с крючка у двери длинный черный плащ и мягкую шляпу, и мы все вместе направились к черному ходу. Там, потушив маленькую лампу у двери, мы бесшумно отодвинули засовы, выпустили слугу и снова заперли дверь. Выглянув в небольшое окно в коридоре, я успел заметить, как его черное одеяние слилось с ночной мглой.

– Еще несколько часов и начнет светать, племянник, – сказал дядя, проверив все засовы и щеколды. – Ты не пожалеешь, что согласился помочь мне. Если останемся живы, у тебя начнется новая жизнь. Не бросишь меня до утра, и я обещаю, что не брошу тебя, пока буду жив. Телега будет здесь в пять. Все, что еще не упаковано, мы можем бросить. Нам останется только погрузиться и успеть в Конглтон на первый поезд.

– А они нас пропустят?

– Днем они не осмелятся задерживать нас. Нас будет шестеро, если все приедут, и у нас три ружья, так что пробьемся. У них-то ведь наверняка пара пистолетов, не больше. Откуда у простых моряков ружьям взяться-то? Если продержимся пару часов, мы спасены. Енох сейчас уже, наверное, на полпути к Перселлу.

– Так что все-таки нужно этим морякам? – снова спросил я. – Вы сами сказали, что обманули их.

Он упрямо поджал пухлые губы.

– Поменьше вопросов, племянничек, и делай, что тебе говорят, – сказал он. – Енох обратно не пойдет. Он задержится там и вернется с телегой. Тише, что это?

Из темноты донесся далекий крик, потом еще один, короткий и пронзительный, как клик чайки.

– Это Енох! – взволнованно произнес дядя, схватив меня за руку. – Они убивают бедного старика!

Еще один вопль, на этот раз намного ближе. Я услышал быстрый топот и полный отчаяния голос, зовущий на помощь.

– Они гонятся за ним! – закричал дядя и бросился к парадному входу. Он схватил фонарь и посветил им через окошко в двери. Желтый луч выхватил из темноты человека, который со всех ног бежал к дому, низко опустив голову. За его спиной развевался черный плащ. За ним виднелись темные фигуры преследователей.

– Засов! Засов! – Дядя, задыхаясь от волнения, рванул засов, я повернул ключ, и мы распахнули дверь, чтобы впустить бегущего. В следующий миг он ворвался в дом, но тут же остановился и, огласив прихожую долгим торжествующим криком, развернулся.

– Сюда, парни! Заходи! Все внутрь! Живее!

Все было проделано настолько быстро и четко, что мы поняли: на нас напали лишь тогда, когда в прихожей уже было полно моряков. Один из них схватил меня, я вырвался и бросился за ружьем, но оно с грохотом упало на каменный пол и в следующий миг двое моряков уже снова держали меня за руки. Действовали они умело, и, как я ни выкручивался, мне в два счета связали руки и оттащили в угол, целого и невредимого, но с ощущением горькой обиды оттого, что защита наша была преодолена таким коварным способом, а сопротивление сломлено с такой легкостью. Мне они даже не стали связывать ноги, но дядю толкнули на стул, а ружья забрали. Он сидел, бледный как мел, и его упитанное тело и кудрявые волосы выглядели до смешного нелепо рядом с дикими фигурами, которые обступили его со всех сторон.

Их было шестеро, все моряки. В одном из них я узнал того человека с серьгами, которого вечером видел на дороге. Все они были дюжими, загорелыми молодцами с пышными бакенбардами. Был там и тот веснушчатый, с которым мы с Вильямом чуть не столкнулись ночью на тропинке. Он стоял, опершись о стол. На нем все еще был большой черный плащ, в котором ушел несчастный Енох. Это был человек другой породы, совсем не похожий на остальных: коварный, беспощадный, опасный, с хитрым внимательными глазами, которыми он сейчас осматривал дядю. Неожиданно он повернулся ко мне. Я никогда не думал, что одного взгляда может быть достаточно, чтобы заставить тебя ощутить безотчетный страх.

– Ты кто такой? – спросил он. – Говори или мы сами тебе язык развяжем.

– Я племянник мистера Стивена Мейпла, приехал его навестить.

– Вот как! Ну что ж, надеюсь, ты приятно проведешь время со своим дядюшкой. Поторапливайтесь, ребята, нам до утра нужно быть на борту. Что сделаем со старым псом?

– Подвесить его, как у янки принято, и всыпать шесть дюжин, – предложил один из моряков.

– Ты слышишь, чертов ворюга? Мы из тебя дух вышибем, если не вернешь то, что украл. Где они? Я знаю, что ты всегда их при себе держишь.

Дядя поджал губы и покачал головой с лицом, на котором боролись страх и ослиное упрямство.

– Ах, не скажешь! Ну что ж, посмотрим. Готовь его, Джим!

Один из моряков подскочил к дяде и стянул с него куртку и рубашку через голову. Складки жира на грузном белом теле дяди колыхались и подрагивали от холода и страха.

– Тащите его к тем крюкам.

На стене был ряд крючьев, на которых когда-то вывешивали копченое мясо. К двум из них моряки привязали дядю за руки платками. Один из моряков снял с себя кожаный ремень.

– Давай пряжкой, Джим, – приказал капитан. – Так он быстрее заговорит.

– Трусы! – закричал я. – Избивать старого человека!

– Молодой у нас второй на очереди, – сказал он, бросив злобный взгляд в мой угол. – Давай, Джим, спусти с него шкуру.

– Дай ему еще один шанс! – выкрикнул тут один из моряков.

– Да, да, – поддержала пара хриплых голосов. – Дай этому салаге еще один шанс.

– Что за телячьи нежности, так вы ничего не получите, – отрезал капитан. – Или одно, или другое! Нужно выбить из него правду, или вам придется навсегда забыть о том, что вы же сами добывали с таким трудом, что превратит вас в джентльменов до конца ваших дней… Всех вас! Другого пути нет. Так что вы выбираете?

– Всыпать ему! – свирепо загорланили они.

– Тогда разойдись! – Пряжка с хищным свистом рассекла воздух, когда Джим замахнулся ремнем, но прежде, чем он успел ударить, подал голос дядя.

– Я не могу! – взвизгнул он. – Я этого не выдержу! Снимите меня.

– Где они?

– Я покажу, если снимете.

Они развязали платки, и дядя натянул рубашку на жирные округлые плечи. Моряки обступили его со всех сторон. Глаза возбужденно и алчно горели на их смуглых лицах.

– И без шуток! – крикнул веснушчатый. – Если попробуешь нас одурачить, мы тебе все суставы переломаем по очереди! Ну, выкладывай! Где они?

– У меня в спальне.

– Это где?

– Комната наверху.

– Где именно в спальне?

– В дубовом сундуке у кровати. На дне, в углу.

Моряки разом ринулись к лестнице, но капитан остановил их.

– Этого старого лиса нельзя здесь оставлять. Ха, не ожидал, да? Черт побери, да ты, я вижу, решил сняться с якоря! Ребята, берите его на буксир и тащите за собой.

Беспорядочно грохоча башмаками, они поволокли дядю наверх. Я остался один. Руки у меня были связаны, но ноги-то оставались свободными! Если я сумею пройти через болота, может быть, мне удастся найти полицейский участок и перехватить этих негодяев по дороге к морю. На секунду меня охватило сомнение, могу ли я оставить дядю в таком положении. Но я принесу ему больше пользы, если убегу, чем если останусь, а случись худшее, сумею распорядиться его собственностью. Я бросился к двери, но, как только я распахнул ее, над моей головой раздался вопль, звон разбитого стекла и прямо передо мной под возбужденные хриплые крики сверху с глухим ударом грузно шлепнулось что-то тяжелое. До конца моих дней этот жуткий звук будет стоять у меня в ушах. У моих ног в желтой полосе льющегося из открытой двери света лежал мой несчастный дядя. Голова его была прижата к плечу, как у цыпленка со свернутой шеей. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что у него сломан хребет и что он умер.

Банда моряков так быстро сбежала вниз, что они обступили меня плотным кольцом еще до того, как я успел сообразить, что произошло.

– Это не мы, приятель, – сказал мне один из них. – Он сам в окно бросился, правда! На нас не думай.

– Он решил, что сможет уйти от нас, если выскочит на улицу, – сказал другой. – Да только башкой вперед полетел вот и свернул свою чертову шею.

– И облегчил мне работу! – воскликнул их предводитель. – Я бы сам это сделал, если бы он меня не опередил. Только не надейтесь, что уйдете чистыми. Люди решат, что это убийство, и мы все в этом замешаны. Теперь только один выход – держаться вместе, если, как говорится, не хотите болтаться на виселице поодиночке. Правда, у нас тут свидетель имеется…

Он обратил на меня свои маленькие злые глаза, и я заметил, что у него за пазухой под бушлатом что-то блеснуло, то ли нож, то ли револьвер. Двое моряков вклинились между нами.

– Помедленнее, капитан Элиас, – сказал один из них. – Если этот старый дурень отдал концы, то не по нашей вине. Мы-то хотели ему всего-навсего спустить шкуру со спины, не больше. Ну, а против этого парнишки мы ведь ничего не имеем…

– Болваны! Вы против него ничего не имеете, но он имеет что-то против вас! Он вас при первой же возможности сдаст, если ему не заткнуть рот. Выбирайте, что вам дороже, его жизнь или ваша, только смотрите, не ошибитесь.

– Да, да, у шкипера голова поумнее наших будет. Лучше сделать так, как он говорит! – воскликнул второй матрос.

Но мой защитник (тот самый матрос с серьгами) закрыл меня своей широченной спиной и, сопровождая свои слова бранью, закричал, что не даст никому меня пальцем тронуть. Остальные тоже разделились, и, похоже, назревала ссора, но тут неожиданно их капитан издал радостный и удивленный вопль, а за ним принялись кричать и все остальные. Я повернулся в ту сторону, куда они смотрели и указывали пальцами, и вот что я увидел.

Дядя мой лежал, раскинув ноги, и та, что короче, была от нас дальше. Вокруг его ступни лежала дюжина маленьких сверкающих предметов, которые переливались и искрились в желтом свете, идущем из коридора через открытую дверь. Капитан взял лампу и поднес ее к дяде. Огромная деревянная подошва на его башмаке при падении раскололась, и стало видно, что внутри нее была пустота, в которой он прятал свои драгоценности. Теперь же драгоценные камни высыпались на тропинку. Мне было видно три просто огромных камня и еще, думаю, не меньше сорока камней размером поменьше. Моряки бросились на землю и принялись ползать вокруг дяди, жадно собирая камни, когда мой друг с серьгами дернул меня за рукав.

– Это твой шанс, приятель, – шепнул он. – Пока не поздно, делай ноги.

Надо сказать, что совет этот был очень своевременный, и я тут же им воспользовался. Несколько осторожных шагов в сторону – и я незаметно вышел из круга света. Оказавшись в тени, я пустился наутек. Я бежал, спотыкался и падал, поднимался, продолжал бежать и снова падал. Тот, кто не испытывал подобного, даже не догадывается, как трудно бежать с завязанными руками по неровной местности. Я бежал и бежал, пока силы не покинули меня окончательно, и от нехватки дыхания я уже был не в силах переставлять ноги. Однако оказалось, что нужды в такой спешке не было, потому что прошел я достаточно большое расстояние, но, когда все-таки остановился, чтобы отдышаться, и посмотрел назад, я увидел, что темные фигуры все еще копошатся в свете фонаря, который превратился в маленькую точку на фоне бесконечной темноты. Потом и эта точка неожиданно исчезла, и огромные окружающие меня со всех сторон торфяные болота погрузились в кромешный мрак.

Руки мои были связаны так крепко, что я потратил полчаса времени и лишился половины зуба, прежде чем мне удалось освободиться. Я собирался выйти к ферме Перселла, но под этим смоляным небом совершенно невозможно было определить, где север, а где юг. Я, не понимая, куда иду, много часов бродил между овечьими стадами, которые с шумом разбегались передо мной в стороны. Но наконец восток озарился сероватым светом, который обрисовал на горизонте невысокие призрачные холмы, и я понял, что нахожусь недалеко от фермы Перселла и, к своему удивлению, заметил впереди себя человека, идущего в том же направлении. Сначала я стал осторожно догонять его, чтобы рассмотреть получше, но уже через пару минут по согнутой спине и шаткой походке понял, что это Енох, старый слуга, и как же рад я был видеть его живым! Эти бандиты его избили, забрали плащ и шляпу, а он всю ночь, как и я, бродил по болотам в поисках помощи. Когда я рассказал ему о смерти его хозяина, верный слуга расплакался. Он сидел среди камней, сотрясаясь всем телом от икоты и по-стариковски хриплых сухих всхлипов.

– Это люди с «Черного могола», – сказал он. – Да, да, я знал, что живым они бы его не отпустили.

– А что это за люди? – спросил я.

– Ну что ж, вы ведь ему родственником были, – сказал он. – А самого его уже нет… Да, да, все кончено. Теперь я могу вам рассказать, кому ж еще, как не вам… Другое дело, если бы хозяин был жив, старый Енох без приказа и слова бы не сказал. Но вы же, как-никак, племянник ему и приехали, чтобы помочь… Да-да, мистер Джон, вы должны все знать.

Все было так, сэр. Дядя ваш держал бакалейный магазин в Степни, но кроме этого у него и другое дело имелось. Он не только продавал, но и покупал, а когда покупал, не спрашивал, откуда у продавцов их товар. Да и зачем ему было это знать? Его ведь это не касалось, не правда ли? Если человек приходил к нему с камушком или серебряным подносом, какое ему было дело до того, где он их взял? И что тут такого, по-моему, это очень даже разумно, и вообще, хорошо бы, закон такой был, чтобы все так делали. В общем, в Степни нам жилось неплохо.

И вот однажды стало известно, что в море затонул теплоход из Южной Африки. По крайней мере, считалось, что он затонул, и Ллойд выплатил страховку{364}. А на пароходе этом везли очень дорогие бриллианты. Вскоре в лондонский порт пришел бриг «Черный могол». С бумагами у него все было в порядке, и по ним он плыл из Порт-Элизабет{365} с грузом шкур. Капитан этого брига, Элиас его звали, пришел к хозяину, и что, вы думаете, он хотел продать? Господи, сжалься надо мной, грешником, у него был пакет с бриллиантами, точно такими же, как были на том затонувшем южноафриканском пароходе. Как они к нему попали? Не знаю. И хозяин не знал. И не собирался этого выяснять. Капитан этот хотел зачем-то припрятать на время эти бриллианты и поручил их дядюшке вашему. Ну, вроде как в банк вещи на хранение сдают. Со временем хозяин привык к этим камням и полюбил их, и ему стало уже не все равно, в каких водах промышляет «Черный могол» и как его капитан заполучил эти бриллианты. Поэтому, когда капитан вернулся за ними, хозяин сказал, что камни эти будут в большей сохранности, если останутся в его руках. Не подумайте, что считаю, будто он поступил правильно, но именно так хозяин сказал капитану Элиасу в маленькой прихожей черного хода нашего дома в Степни. Тогда-то и пострадали его ребра и нога.

Капитана за это судили и отправили на каторгу, а хозяин, когда выздоровел, подумал, что ближайшие пятнадцать лет может жить спокойно. И все же, опасаясь моряков с «Черного могола», он решил уехать из Лондона. Но прошло пять лет, капитан вышел на свободу и с остатками своей старой команды стал разыскивать его. Нужно было обратиться в полицию, говорите вы? Ну, тут две стороны. Хозяин полицию любил не больше, чем Элиас. В конце концов они выследили хозяина и, как вы сами видели, перехитрили его. Он-то думал, что чем в большую глушь заберется, тем ему безопаснее будет, а вышло как раз наоборот. Да, может, кому он и перешел дорогу, но мне он был хорошим хозяином, уж не знаю, найду ли я такого другого.

И в заключение еще одно слово. Было замечено, что неизвестный катер, который курсировал вдоль берегов, в то утро ушел в Ирландское море, и предполагается, что именно на нем уплыли Элиас и его люди. Как бы то ни было, с тех пор о них ничего не было слышно. Как выявило дознание, дядя мой последние годы вел убогую, почти нищенскую жизнь и практически ничего после себя не оставил. Похоже, ему достаточно было просто знать, что в его власти находятся бесценные сокровища, которые он скрывал таким необычным образом, и, насколько нам удалось выяснить, ни один из своих бриллиантов он никогда даже не пытался продать. Итак, даже смерть не помогла ему избавиться от дурной репутации, заработанной на своем веку, и семья, которую он опорочил не только своим образом жизни, но даже обстоятельствами собственной гибели, наконец навсегда выбросила из памяти всякие воспоминания о колченогом бакалейщике из Степни.