Никто не позавидует молодому человеку с изысканными вкусами, большими надеждами и связями в аристократической среде, у которого в карманах пусто и который даже не обучен какой-либо профессии, чтобы хоть что-то зарабатывать. Все дело в том, что мой отец, добряк и жизнерадостный оптимист, настолько уверовал в богатство и щедрость своего старшего брата холостяка, лорда Саутертона, что считал само собой разумеющимся, что мне, его единственному сыну, никогда не придется самому зарабатывать на жизнь. Он вообразил себе, что, если даже по какой-то причине дядя мой не возьмет меня к себе в свое огромное поместье Саутертон, для меня всегда сыщется какое-нибудь уютное местечко на дипломатической службе, которая у нас в стране все еще остается привилегией, доступной исключительно высшему сословию. Умер он слишком рано, чтобы понять, насколько ложными оказались его прогнозы. Ни дядя, ни правительство не обратили ни малейшего внимания ни на меня, ни на мою карьеру. Лишь связка фазанов или корзина зайцев, которые мне изредка присылали, напоминали мне о том, что я являюсь наследником Отвелл-хауса, одного из богатейших поместий страны. Пока же я вел холостяцкую жизнь прожигателя жизни, снимал квартиру в пансионе «Гроувнор», и других занятий, кроме как охоты на голубей и игры в поло в «Херлингеме», не имел. Я видел, что брокеры с каждым месяцем все неохотнее возобновляют мои векселя и выдают кредиты под залог еще не полученного наследства. Очень скоро меня ждал полный крах, и с каждым новым днем он становился ближе, отчетливее и неизбежнее.

Сильнее всего я ощущал свою бедность из-за того, что, помимо огромного богатства лорда Саутертона, все остальные мои родственники тоже были людьми весьма состоятельными. Ближайший из них – Эверард Кинг, племянник моего отца и мой двоюродный брат, прожив полную приключений жизнь в Бразилии, вернулся в Англию с недурным капиталом. Мы не знали, как он заработал свои деньги, но их у него было, похоже, в достатке, о чем говорит хотя бы то, что он мог позволить себе купить поместье Грейлендс невдалеке от города Клиптон-он-зе-Марш в Суффолке. В первый год жизни в Англии он вспоминал обо мне не чаще моего дядюшки-скупердяя, но одним летним утром, к своей несказанной радости и облегчению, я получил послание с просьбой в тот же день нанести короткий визит в Грейлендс. В то время я ожидал приглашения на гораздо более продолжительный визит в суд по делам банкротства, поэтому воспринял это послание как шанс, посланный мне самим провидением. Если бы мне только удалось сойтись с этим родственником, которого я ни разу в жизни не видел, может быть, я бы смог как-то выкарабкаться. В конце концов, вряд ли он захочет предать широкой известности тот факт, что кто-то из его родственников оказался в долговой тюрьме. Я приказал своему лакею собрать чемодан и в тот же вечер выехал в Клиптон-он-зе-Марш.

После пересадки в Ипсвиче{367} маленький местный поезд довез меня до небольшого, пустынного полустанка, затерянного посреди огромных зеленых полей с неторопливой извилистой речкой, высокие илистые берега которой указывали на близость моря. Меня никто не встречал (позже я узнал, что телеграмма была доставлена мне с опозданием), поэтому я на местном постоялом дворе нанял шарабан{368}. Кучер, веселый парень, всю дорогу расхваливал моего родственника, и от него я узнал, что мистер Эверард Кинг уже заслужил почет и уважение в этих краях. Он развлекал детишек в школах, позволял заходить на свои земли посторонним, являлся участником всех благотворительных обществ… Короче говоря, доброта и щедрость его были столь необъятны, что мой возница мог объяснить это только тем, что мой родственник надеется получить место в парламенте.

От источаемых кучером дифирамбов{369} мое внимание отвлекло появление удивительно красивой птицы, которая умостилась на телеграфном столбе у дороги. Сначала я подумал, что это сойка, но она была крупнее и ярче. Спутник мой тут же с готовностью пояснил, что птица эта принадлежит тому самому человеку, к которому мы направляемся. Выяснилось, что акклиматизация экзотических животных – одно из его любимых увлечений. Он привез с собой из Бразилии множество птиц и животных, которых собирался расселить в Англии. Проехав через ворота Грейлендса, за которыми начинался парк, мы получили возможность убедиться в этом наглядно. Какой-то маленький пятнистый олень, смешного вида дикая свинья, кажется, она называется пекари, иволга с роскошным оперением, нечто вроде броненосца и поразительное неуклюжее косолапое существо, больше всего смахивающее на разжиревшего барсука, – вот лишь некоторые из тех животных, которые мне попались на глаза, пока мы по извилистой дорожке подъезжали к дому.

Мистер Эверард Кинг, мой двоюродный брат, собственной персоной вышел встречать нас на лестницу, поскольку издалека заметил приближающийся шарабан и понял, что это я. Во внешности его не было ничего необычного: невысокий полноватый добродушного вида мужчина лет сорока пяти с приветливым круглым лицом, коричневым от въевшегося тропического загара и покрытым мелкой сеточкой морщин. Белый льняной костюм, панама, съехавшая на затылок, и зажатая в зубах сигара делали его похожим на американского плантатора. Людей такого вида обычно представляешь себе на открытой террасе какого-нибудь бунгало, и здесь, на пороге добротного каменного английского дома с массивными флигелями и палладианскими{370} колоннами у входа, фигура эта смотрелась как-то не к месту.

– Дорогая! – обернувшись, крикнул он в открытую у себя за спиной дверь. – Дорогая, наш гость прибыл. Добро пожаловать, добро пожаловать в Грейлендс! Ужасно рад с вами познакомиться, кузен Маршалл, и премного польщен, что вы удостоили визитом нашу скромную сонную обитель.

Более сердечный прием трудно себе представить, и с первой же минуты я почувствовал себя легко и непринужденно. Однако, насколько приветлив и весел был мой двоюродный брат, настолько же холодной и даже грубой оказалась его жена, высокая и ужасно худая женщина, явившаяся на зов. Я думаю, она была бразильянка, хоть и разговаривала на чистом английском, и я списал ее поведение на незнание наших обычаев. Впрочем, она не пыталась (ни тогда, ни после) скрыть, что считает меня нежеланным гостем в Грейлендсе. Говорила она обычно вежливо, но у нее были на редкость выразительные темные глаза, и мне хватило одного ее взгляда, чтобы понять, что чем скорее я вернусь в Лондон, тем она будет счастливее.

Но долги мои требовали немедленного погашения, и планы на своего богатого родственника имели для меня слишком большое значение, чтобы я мог позволить им сорваться из-за неприветливости его жены. Поэтому я решил не обращать внимания на ее холодность и постарался ответить взаимностью на то исключительное гостеприимство с которым встретил меня ее супруг. Он изо всех сил старался сделать так, чтобы я у него в гостях чувствовал себя как дома. Мне выделили очаровательную комнату. Он прямо-таки потребовал, чтобы я тут же сообщал ему обо всем, что могло бы сделать мое пребывание в его доме более приятным. У меня вертелось на языке сказать ему, что подписанный чек с необозначенной суммой значительно поспособствовал бы этому, но я решил, что мы еще не настолько сблизились, чтобы говорить об этом. Когда превосходный обед завершился гаванскими сигарами и отличным кофе, который, как он рассказал, выращивали специально для него на его собственной плантации, мне уже начало казаться, что те хвалебные песни, которые пел мой возница, начинают оправдываться и что я еще не встречал более великодушного и гостеприимного человека, чем мой двоюродный брат.

Однако, несмотря на веселость и доброту, он был человеком волевым и вспыльчивым. В этом я имел возможность убедиться на следующее утро. Необъяснимая неприязнь, которую испытывала ко мне миссис Кинг, была настолько сильной, что ее поведение за завтраком можно было бы даже назвать оскорбительным. Но истинная глубина этого чувства проявилась, когда ее муж вышел из комнаты.

– Днем самый удобный поезд в четверть первого, – произнесла она.

– Но я не собирался уезжать сегодня, – откровенно, может быть, даже вызывающе ответил я, поскольку твердо решил не позволить этой женщине повлиять на свои планы.

– Ну, если вы считаете себя вправе… – сказала она и замолчала, смерив меня надменным взглядом.

– Я уверен, – парировал я, – что, если мистер Эверард Кинг посчитает, что я злоупотребляю его радушием, он укажет мне на это.

– Что такое? Что происходит? – вдруг послышался голос, и в комнату вошел сам хозяин поместья. Он услышал мои последние слова, и выражение наших лиц подсказало ему остальное. В тот же миг его добродушное жизнерадостное лицо превратилось в свирепую физиономию.

– Вы не могли бы выйти на минутку, Маршалл? – сказал он (тут будет уместно упомянуть, что меня зовут Маршалл Кинг).

Он закрыл за мной дверь, и почти сразу я услышал, как он тихим, но полным злости голосом заговорил со своей женой. Это грубое пренебрежение правилами гостеприимства, должно быть, задело его до глубины души. Я не имею привычки подслушивать чужие разговоры, поэтому решил выйти и погулять по двору. Но на лужайке у дома я услышал за спиной торопливые шаги, и меня догнала миссис Кинг. Щеки ее были бледны от волнения, а в покрасневших глазах стояли слезы.

– Муж попросил меня извиниться перед вами, мистер Маршалл Кинг, – сказала она, глядя в землю.

– Прошу вас, ни слова больше, миссис Кинг.

Внезапно она подняла на меня сверкающие глаза.

– Дурак! – зло прошипела женщина, развернулась и бросилась обратно в дом.

Оскорбление было столь вопиющим, столь откровенным, что я смог лишь молча проводить ее изумленным взором. Я все еще прохаживался вдоль дома, когда ко мне присоединился мой гостеприимный хозяин. Он снова был весел и улыбчив.

– Надеюсь, жена извинилась за свои глупые замечания? – спросил он.

– Да… Конечно!

Он взял меня под руку, и мы стали вместе прохаживаться по лужайке.

– Не принимайте ее слова близко к сердцу, – сказал он. – Для меня станет настоящим ударом, если вы сократите время визита хотя бы на час. Понимаете, дело в том… Между родственниками ведь не должно быть тайн, верно? Дело в том, что моя жена чрезвычайно ревнива. Она ненавидит, когда кто-нибудь – будь то мужчина или женщина – становится между нами. Необитаемый остров и вечный тет-а-тет{371} – вот предел ее мечтаний. Думаю, теперь вы понимаете причину ее поведения, которое, – тут он вздохнул, – в этом отношении, признаюсь, сильно смахивает на манию. Пообещайте, что не будете об этом вспоминать.

– Да-да, конечно же!

– Тогда вот вам сигара, закуривайте и пойдемте посмотрим на мой маленький зверинец.

Осмотр всевозможных птиц, зверей и даже рептилий, которых привез мой родственник из Южной Америки, занял почти весь день. Некоторые из этих животных свободно расхаживали по двору, некоторые сидели в клетках, а некоторые даже жили в доме. Он с упоением рассказывал о своих успехах и неудачах, о появлении потомств и смертях, вскрикивал от восторга, как мальчишка, когда из травы вдруг с шумом вылетала какая-нибудь яркая птица или в стороне боязливо пробегал странного вида зверь. Наконец он привел меня в коридор, отходивший от одного из флигелей здания. В конце его оказалась тяжелая дверь с окошком со сдвижной заслонкой, рядом с ней из стены торчала железная ручка ворота и несколько толстых прутьев решетки.

– Сейчас я покажу вам жемчужину своей коллекции, – с гордостью в голосе произнес он. – После того как в Роттердаме{372} умер детеныш, во всей Европе остался лишь один экземпляр этого животного. Это бразильская кошка.

– И чем же она отличается от остальных кошек?

– Сейчас сами увидите, – рассмеялся он. – Будьте добры, откройте окошко и загляните внутрь.

Я сделал то, что он просил, и взору моему открылась большая пустая комната с каменными плитами на полу и маленькими зарешеченными окнами на противоположной стене.

В самом центре комнаты, посреди желтого пятна солнечного света, растянулось во весь рост огромное существо величиной с тигра, но черное и блестящее, как полированное черное дерево. Больше всего оно походило на гигантскую и очень ухоженную черную кошку, оно грелось на солнышке, подвернув лапы, точно так же, как это делала бы обычная домашняя кошка. Но грациозностью, силой и абсолютной чернотой своей зверь этот до того напоминал какое-то адское создание, что, прильнув к окошку, я застыл, не в силах оторвать от него глаз.

– Правда, она великолепна? – с придыханием произнес мой хозяин.

– Потрясающе! Никогда еще не видел столь благородного создания.

– Некоторые называют ее черной пумой, но на самом деле ничего общего с пумой она не имеет. У этой киски от носа до хвоста одиннадцать футов. Четыре года назад это был всего лишь черный пушистый комочек с двумя желтыми глазками. Мне его продали новорожденным котенком в джунглях у истоков Рио-Негро{373}. Его мать убили копьями, после того как она сожрала дюжину местных.

– Они настолько свирепы?

– Это самые коварные и кровожадные создания на всей планете. Стоит при индейце из джунглей упомянуть о бразильской кошке, и его начинает трясти, как в припадке. Они предпочитают охотиться на людей. Этот парень, правда, еще ни разу не пробовал живой крови, но, если это произойдет, он превратится в настоящего монстра. Сейчас он никому не разрешает входить в свое логово, кроме меня. Даже Болдуин, мой конюх, боится к нему приближаться. Ну а я для него все равно что папочка и мамочка в одном лице.

С этими словами, к моему изумлению, он быстрым движением приоткрыл дверь, проскользнул внутрь и тут же захлопнул ее за собой. Услышав его голос, огромное гибкое животное поднялось, зевнуло и стало нежно тереться круглой черной головой о его бок, пока он трепал и поглаживал его между ушами.

– Теперь, Томми, давай в клетку! – сказал он.

Гигантская кошка отошла в сторону и свернулась калачиком под навесом из стальных прутьев. Эверард Кинг вышел из комнаты, взялся за железную ручку, о которой я упоминал, и начал ее вращать. Решетка из коридора через прорезь в стене поползла внутри комнаты и, сомкнувшись с навесом, образовала надежную клетку. После этого он снова открыл дверь и пригласил меня войти в комнату, в которой стоял резкий затхлый запах, присущий крупным хищникам.

– Вот так мы с ним и управляемся, – сказал он. – Днем он резвится в комнате, а на ночь мы его запираем в клетке. При помощи ручки в коридоре, как вы видели, его можно либо выпускать, либо сажать в клетку. Нет-нет, не делайте этого!

Я просунул руку между прутьями решетки, чтобы погладить животное по блестящему вздымающемуся боку, но он с серьезным лицом отдернул ее.

– Уверяю вас, это небезопасно. Не думайте, что если я так вольно с ним обращаюсь, он позволит это любому. Он очень разборчив в выборе друзей… Да, Томми? А, он почувствовал, что ему несут обед! Верно, мальчик?

Из глубин выложенного каменными плитами коридора послышались шаги. Животное вскочило и стало взволнованно ходить по клетке из стороны в сторону. Желтые глаза его засветились огнем, между рядами белых острых зубов стал виден подрагивающий багровый язык. Вошел конюх с большим куском мяса на подносе и забросил его через прутья решетки в клетку. Зверь легко подхватил его и оттащил в угол, где, зажав лапами, стал рвать и вгрызаться в него, время от времени поднимая окровавленную морду, чтобы посмотреть на нас. Это было страшное и в то же время завораживающее зрелище.

– Теперь вы понимаете, почему я его так люблю, не правда ли? – сказал мой хозяин, когда мы вышли из комнаты. – Тем более, что я сам его вырастил. Сюда его привезти из самого сердца Южной Америки было не так уж просто. Но, слава Богу, все прошло благополучно, он доехал в целости и сохранности, и сейчас в Европе это лучший экземпляр. В зоопарке мне предлагают за него золотые горы, но я ни за что не расстанусь с ним. Впрочем, я, наверное, уже достаточно долго испытываю ваше терпение своими рассказами, так что давайте-ка теперь последуем примеру Томми и перекусим.

Мой южноамериканский родственник был настолько увлечен своим поместьем и его необычными обитателями, что поначалу я решил, что ни о чем другом он и не думает. Однако вскоре выяснилось, что у него есть и другие интересы, и очень даже серьезные, о чем свидетельствовало количество получаемых им телеграмм. Они приходили беспрерывно, и, когда он вскрывал и читал их, лицо его неизменно становилось взволнованным и беспокойным. Иногда мне казалось, что это сообщения со скачек, иногда – что биржевые сводки, но в любом случае, было совершенно очевидно, что он следил за какими-то неотложными делами за пределами суффолкских холмов. За время шести дней моего пребывания в его доме он получал по четыре-пять телеграмм в день, иногда даже семь или восемь.

Надо сказать, что и я времени зря не терял и к концу этого срока установил со своим двоюродным братом самые сердечные отношения. Каждый вечер мы допоздна засиживались в бильярдной. Он рассказывал об удивительных приключениях, которые ему довелось пережить в Южной Америке, приключениях настолько опасных и отчаянных, что мне было трудно поверить, будто все это случилось с этим загорелым маленьким веселым человечком, сидящим перед мной. Я, в свою очередь, вспоминал кое что из своей лондонской жизни, которая интересовала его так сильно, что он даже пообещал приехать и пожить со мной в «Гроувноре». Ему очень хотелось вкусить городской жизни со всеми ее соблазнами и увеселениями, и, вопреки своей скромности, скажу, что лучшего проводника, чем я, ему было не сыскать. В последний день своего пребывания под его крышей я решился заговорить о том, что меня волновало больше всего. Я откровенно рассказал ему о своих денежных трудностях и надвигающемся крахе и попросил его совета… Хотя и надеялся на что-то более вещественное. Пока я говорил, он сосредоточенно курил сигару и внимательно слушал.

– Но вы являетесь наследником нашего родственника, лорда Саутертона, не так ли? – спросил он, когда я закончил.

– Вообще-то да, но я не сомневаюсь, что он не возьмет меня на содержание.

– Да, да, я слышал о его прижимистости. Бедный мой Маршалл, вы попали в очень трудное положение. Кстати, а вы не слышали о состоянии здоровья лорда Саутертона в последнее время?

– Сколько себя помню, он всегда был в критическом состоянии.

– Вот именно! Старая развалина, а сколько еще простоит, одному Богу известно. Так вы свое наследство можете еще очень нескоро получить! Мда, ну и положение…

– Сэр, я надеялся, что вы, узнав о моих затруднениях, не откажетесь…

– Ни слова больше, мой мальчик! – голосом, полным понимания и сочувствия, воскликнул он. – Поговорим об этом вечером и даю вам слово: все, что в моих силах, будет сделано.

Я не жалел, что мое пребывание в Грейлендс подходило к концу, поскольку, надо сказать, довольно неприятно постоянно чувствовать рядом с собой присутствие человека, который ждет не дождется, когда ты наконец уедешь. Желтоватое лицо и пугающие черные глаза миссис Кинг с каждым днем становились все более и более ненавистны мне. Прямых оскорблений она себе больше не позволяла – наверное, боялась мужа, – но безумная ревность ее приняла иную форму: она просто перестала замечать меня, никогда не разговаривала со мной и делала все, чтобы сделать мою жизнь в этом доме как можно менее приятной. В последний день она вела себя уже до того вызывающе, что я непременно уехал бы ближайшим поездом, если бы не намеченный на вечер разговор с хозяином, который, как я надеялся, спасет меня от долговой тюрьмы.

Разговор состоялся очень поздно, поскольку родственник мой, который в тот день получил даже больше телеграмм, чем обычно, после ужина удалился в свой кабинет и вышел оттуда, только когда слуги уже легли спать. Мне было слышно, как он прошелся по дому, закрывая двери (он всегда на ночь запирал их на ключ), после этого присоединился ко мне в бильярдной. Его плотная фигура была укутана в халат, а на ногах у него красовались красные турецкие тапочки без каблуков. Усевшись в кресло, он смешал себе виски с водой (я не мог не заметить, что виски он налил значительно больше, чем воды).

– Надо же! – произнес он. – Ну и ночка!

И действительно. На улице завывал ветер, и стекла в решетчатых окнах гремели так, будто вот-вот готовы были разлететься вдребезги. Из-за разыгравшейся непогоды желтый свет ламп в уютной бильярдной казался ярче, а аромат сигар насыщенней.

– Итак, мой мальчик, – сказал мой хозяин, – дом и вся предстоящая ночь в нашем распоряжении. Рассказывайте, как живете, и я подумаю, чем смогу вам помочь. Я хочу знать все в подробностях.

Воодушевленный приглашением к откровенности, я пустился в долгий и обстоятельный рассказ, в котором по очереди были упомянуты все мои кредиторы, от хозяина пансиона до лакея. В кармане у меня лежали сделанные заранее записи и калькуляции, так что я не был голословен и, надеюсь, очень обстоятельно и по-деловому описал свое плачевное финансовое состояние. Однако я с некоторой тревогой заметил, что собеседник мой слушает меня вполуха, и, кажется, думает о чем-то своем. Время от времени он все же вставлял слово, но замечания его были столь поверхностны и настолько не к месту, что я в конце концов уже перестал сомневаться, что он совершенно не следит за моим повествованием. Иногда он словно приходил в себя, пытался вникнуть в суть, просил повторить или рассказать поподробнее, но вскоре снова уходил в себя. Наконец он встал и бросил окурок сигары в камин.

– Вот что я вам скажу, мальчик мой, – произнес он. – Я никогда в цифрах особенно не разбирался, так что тут уж вы меня простите. Вам придется все это написать на бумаге и указать общую сумму. Я все пойму, когда увижу это глазами.

Это звучало обнадеживающе. Я пообещал, что сделаю это.

– Ну а теперь пора по кроватям. Господи, уже час ночи!

Сквозь шум ветра послышался мелодичный звон часов в холле. Буря гудела так, будто за окном протекала огромная быстроходная река.

– Схожу-ка я посмотрю, как там моя киска. Как же волнует такой сильный ветер! Не хотите со мной?

– Конечно! – с готовностью согласился я.

– Тогда ступайте как можно тише и не разговаривайте. Все уже спят.

Тихонько пройдя по освещенному лампами холлу с персидским ковром, мы вошли в проход, ведущий в самый дальний конец здания. В каменном коридоре было совершенно темно, но на стене висел фонарь, мой хозяин снял его и зажег. Решетки рядом с дверью видно не было, значит, зверь в клетке.

– Входите! – негромко сказал мой родственник и открыл дверь.

Глухое ворчание, послышавшееся, как только мы переступили порог комнаты, свидетельствовало о том, что буря растревожила животное. В дрожащем свете фонаря мы увидели его: прижавшаяся к полу в углу своего логова огромная черная масса, от которой на выбеленную стену падала бесформенная черная тень. Кончик хвоста кошки беспокойно дергался из стороны в сторону на покрытом соломой полу.

– Бедный Томми не в духе, – сказал Эверард Кинг, поднимая повыше фонарь, чтобы лучше рассмотреть зверя. – Настоящий черный дьявол, вы не находите? Нужно его накормить, настроение у него сразу поднимется. Вы не подержите фонарь?

Я принял у него фонарь, и он отошел к двери.

– Запасы для него мы храним здесь, прямо за дверью, – сказал он. – Вы не против, если я на секунду выйду?

Он сделал шаг вперед, и дверь с резким металлическим щелчком захлопнулась у него за спиной.

От этого короткого громкого звука сердце застыло у меня в груди, и по коже пробежали мурашки. От смутной догадки о каком-то жутком вероломстве меня обдало морозом. Я бросился к двери, но с внутренней стороны ручки на ней не оказалось.

– Эй! – крикнул я. – Выпустите меня.

– Да тише вы! Не кричите, – донеслось из коридора. – Свет же у вас есть.

– Да, но я не хочу здесь оставаться сам и взаперти.

– В самом деле? – я услышал довольный смешок. – Долго вам одному оставаться не придется.

– Выпустите меня, сэр! – повторил я, начиная злиться. – Я не позволю! Что за дикие шутки!

– Вот-вот, «дикие» – подходящее слово, – сказал он, снова мерзко хохотнув. И вдруг сквозь рев бури я услышал скрип пришедшей в движение ручки ворота и дребезжание тронувшейся с места решетки, которая начала въезжать в стену. Боже правый, он выпускал бразильскую кошку!

В свете фонаря я увидел, как медленно поползли в сторону железные прутья. С дальней стороны уже открылся проход в фут шириной. Вскрикнув, я схватился за последние прутья решетки и стал как сумасшедший тянуть их на себя. От злости и страха я действительно потерял рассудок. Около минуты мне удавалось удерживать решетку на месте. Я знал, что за дверью в это время он изо всех сил налегает на ручку и что сила блока в конце концов переборет мою. Дюйм за дюймом решетка отползала, ноги мои скользили по полу, и все это время я умолял это чудовище пощадить меня, не дать умереть такой ужасной смертью. Я заклинал его нашим родством. Я напоминал ему, что я – его гость. Я умолял сказать, что плохого я ему сделал. Но в ответ он только еще сильнее дергал ручку, и с каждым его рывком, несмотря на все мои усилия, решетка уходила в стену все глубже и глубже. Меня протащило вдоль всей передней стороны клетки. Наконец, когда боль в запястьях стала невыносимой, а все пальцы были изодраны в кровь, я прекратил безнадежную борьбу. Последний сегмент решетки с лязгом ушел в щель на стене, и в следующую секунду я услышал шуршание турецких тапочек по каменным плитам, в противоположном конце коридора хлопнула дверь, и наступила тишина.

За все это время животное не пошевелилось. Зверь лежал в своем углу, и кончик его хвоста перестал дергаться. Явно картина упирающегося изо всех сил и орущего человека, вцепившегося в отъезжающую в сторону решетку клетки, сильно удивила его. Я увидел, что его большие глаза внимательно смотрят на меня. Хватаясь за решетку, я выронил фонарь, но он, лежа на полу, все еще горел. В голове у меня мелькнула мысль, что, может, свет как-нибудь защитит меня, и я нагнулся, чтобы поднять его. Но как только я пошевелился, зверь издал глухой угрожающий рык. Я тут же замер, от страха меня всего затрясло. Кошка (если только столь жуткое создание можно звать этим простым и милым словом) лежала не более чем в десяти футах от меня. В темноте его глаза светились, как два кружочка фосфора. Они одновременно внушали ужас и гипнотизировали. Я уже не мог оторвать от них взгляд. Природа в мгновения наивысшего нервного и физического напряжения порой позволяет с нами странные шутки, и эти мерцающие огоньки стали то приближаться, то удаляться. То они сжимались и превращались в ослепительно сверкающие крохотные точки, две электрические искорки в черной неизведанной пустоте, то, наоборот, начинали медленно расширяться, росли и росли, пока весь угол не заполнялся их зловещим пульсирующим светом. И вдруг они погасли.

Животное закрыло глаза. Мне неизвестно, есть ли хоть доля правды в старых рассказах о подавляющей силе человеческого взгляда, может быть, огромная кошка просто задремала, но факт остается фактом. Вместо того, чтобы наброситься на меня, она просто положила лоснящуюся черную голову на огромные передние лапы и как будто заснула. Я стоял, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить ее, но, по крайней мере, теперь, когда на меня уже не были устремлены эти страшные глаза, я мог спокойно подумать. Итак, я был заперт на ночь в одной комнате с огромным хищным зверем. Внутренние инстинкты, не говоря уже о словах этого двуличного злодея, который заманил меня в эту ловушку, подсказывали мне, что животное это настолько же жестоко, как и его хозяин. Как мне удержать его на расстоянии до утра? Дверь была неприступна, как и узкие зарешеченные окна. В большой и пустой каменной комнате спрятаться было негде. Кричать и звать на помощь бессмысленно. Я знал, что это помещение находится вне дома, и коридор, который к нему ведет, имеет в длину не менее ста футов. К тому же при таком шумном ветре мои крики все равно никто не услышит. Мне оставалось надеяться только на свой ум и храбрость.

И тут мой взгляд упал на фонарь, лежащий на полу, и новая волна страха накатила на меня. Свеча в нем почти догорела, и свет ее уже начинал мигать. Еще десять минут, и я окажусь в полной темноте. Значит, у меня всего лишь десять минут, чтобы что-то предпринять. Я понимал, что, оказавшись с этим зверем один на один в полной темноте, я буду бессилен. Мысль об этом парализовала меня. Я в отчаянии обвел глазами эту камеру смерти, и неожиданно взгляд мой зацепился за нечто такое, что если и не вполне давало надежду на безопасность, но казалось более защищенным местом, чем открытый каменный пол.

Я уже говорил, что клетка, кроме фасада, имела еще и навес, который оставался на месте, когда передняя решетка пряталась в щель на стене. Навес этот состоял из отстоявших друг от друга на несколько дюймов железных прутьев, между которыми была натянута прочная железная сетка. Конструкция эта опиралась на прочные опоры с обеих сторон и была похожа на кровать, висящую над притаившейся в углу фигурой. Между этой сеткой и потолком было свободное пространство шириной фута в два-три. Если бы я как-то мог забраться туда и втиснуться между прутьями и потолком, тогда у меня осталась бы незащищенной только одна сторона. Снизу, сзади и с боков мне бы ничего не угрожало. Животное могло добраться до меня только с внешней открытой стороны, с которой, правда, я не был защищен вовсе, но, по крайней мере, я не буду стоять у хищника на дороге, когда он начнет расхаживать по комнате. Ему еще придется потрудиться, чтобы добраться до меня. Решено! Действовать нужно немедленно, потому что, как только свет погаснет, надежды на спасение не останется. Задержав дыхание, я подпрыгнул, ухватился за край железного навеса, подтянулся и стал втискиваться между навесом и потолком. Покончив с этим, я вдруг обнаружил, что лежу на животе и смотрю прямо в жуткие горящие глаза и открытую пасть зевающей кошки, находившейся прямо подо мной. Ее зловонное дыхание ударило мне в лицо, как пар от чана с каким-то мерзким варевом.

Впрочем, зверь, кажется, не злился, ему, скорее, было любопытно. Блеснув шерстью на длинной черной спине, он поднялся, почесался, после чего встал на задние лапы, уперся одной передней лапой в стену, а вторую поднял и провел когтями по железной сетке, на которой лежал я. Один острый белый крюк разорвал мои брюки (я все еще был во фрачной паре) и полосонул по колену. Это было не нападение, скорее проба, потому что, услышав мой вскрик, зверь опустился, легко прыгнул в комнату и принялся торопливо ходить по ней кругами, то и дело посматривая на меня. Я же в это время втиснулся еще глубже, уперся спиной в стену и попытался скорчиться так, чтобы занимать как можно меньше места. Чем глубже я забьюсь, тем труднее ему будет достать до меня.

Возбуждение кошки, кажется, начинало нарастать. Быстро и бесшумно она бегала по комнате, то и дело проходя под моим железным ложем. Было удивительно наблюдать за столь большим существом, которое черной тенью металось по комнате, совершенно беззвучно переставляя бархатистые лапы. Свечка к этому времени уже горела так тускло, что кошка почти полностью слилась с темнотой. А потом, вздрогнув напоследок, свет с шипением погас. Я оказался один на один с хищником в полной темноте!

Перед лицом опасности мысль о том, что ты сделал все, что в твоих силах, очень помогает не поддаться панике. Тебе не остается ничего другого, кроме как ждать, чем все закончится. В моем случае единственным хоть как-то защищенным местом в этом каменном мешке было именно то, где находился я. Итак, лежа на железных прутьях, я затаился, почти не дыша, надеясь, что зверь забудет о моем присутствии, если я ничем не напомню о себе. Я подсчитал, что сейчас уже, должно быть, около двух часов. В четыре начнет светать. В темноте мне предстояло провести не больше двух часов.

На улице все так же бушевала буря, и дождь продолжал хлестать по маленьким окнам, но в комнате я почти задыхался от ядовитого зловонного запаха. Кошку я не видел и не слышал. Я попытался заставить себя думать о чем-то постороннем, но лишь одно в ту минуту могло отвлечь мои помыслы от того ужасного положения, в котором я находился. А именно, подлость моего двоюродного брата, его беспрецедентное лицемерие, смертельная ненависть, мишенью которой я стал. За этой улыбчивой маской скрывалась душа безжалостного коварного убийцы. Чем больше я об этом думал, тем яснее мне становилась, насколько хитро все было подстроено. Все видели, что он одновременно с остальными отправился на ночь в свою комнату. Свидетели у него наверняка найдутся. Потом, когда все уже спали, он спустился, заманил меня в эту комнату и бросил. Объяснить мою смерть ему не составит труда. Он скажет, что якобы оставил меня в бильярдной докуривать сигару, я сам решил перед сном посмотреть на кошку, вошел в комнату, не заметив, что клетка открыта, и угодил в ее когти. Можно ли уличить его в преступлении? Можно заподозрить, но доказать что-нибудь – никогда!

Как же медленно тянулись эти жуткие два часа! Один раз я услышал негромкий шуршащий звук и решил, что это кошка вылизывает шерсть. Несколько раз я заметил ее зеленоватые глаза, которые в полной темноте как будто висели в воздухе. Но взгляд этот никогда не задерживался на одном месте подолгу, и я начал надеяться, что животное либо забыло обо мне, либо перестало обращать на меня внимание. Наконец за окнами блеснул первый робкий лучик рассвета, я это понял, когда на черной стене обрисовались два серых квадрата. Вскоре серое стало белым, и я снова смог увидеть своего страшного соседа. Увы, но и он смог увидеть меня!

Мне сразу стало понятно, что сейчас он агрессивнее и опаснее, чем в последний раз, когда я его видел. Утренняя прохлада раздражала его, к тому же он был голоден. С непрекращающимся ворчанием он ходил туда-сюда вдоль дальней от моего убежища стенки. Усы на его злой морде подрагивали, хвост дергался и хлестал по полу. Каждый раз, делая поворот, он бросал на меня грозный взгляд. Я понял, что зверь все-таки задумал убить меня. Но даже в этот миг я не мог не восхищаться грациозностью этого демона, его легкими плавными движениями, блеском прекрасных боков, трепещущим багровым языком, высунувшимся из черной как смоль пасти. Непрекращающееся глухое угрожающее рычание становилось все громче и громче. Я вслушивался в это крещендо{374} и уже не сомневался, что развязка близка.

Разве мог я когда-нибудь вообразить, что смерть моя окажется столь страшной и что встречу я ее в столь жалком положении. Лежа в легком костюме на этой пыточной решетке, я дрожал от холода и страха, мне было неудобно. Я пробовал взять себя в руки, как-то взбодриться, одновременно, с той остротой видения, которая приходит с доведенным до высшей степени отчаянием, обшаривал взглядом комнату в поисках какого-нибудь способа спастись. Мне было понятно одно: если бы передняя решетка клетки снова встала на свое место, за ней я был бы в полной безопасности. Могу ли я вытащить ее из стены? Я боялся даже пошевелиться, чтобы лишний раз не привлечь к себе внимание огромной кошки. И все же я медленно, очень медленно, стал вытягивать руку, пока не коснулся края решетки, торчащего из прорези на стене. К моему удивлению, на мой рывок она подалась довольно легко. Трудность заключалась в том, что я не имел возможности перемещаться. Я снова потянул, решетка вышла еще на три дюйма. Очевидно, она выезжала на колесиках. Я потянул еще раз… И в эту секунду кошка прыгнула.

Это произошло так быстро, так неожиданно, что я даже ничего не успел заметить. Я просто услышал злое рычание, а в следующее мгновение горящие желтые глаза, приплюснутая черная голова с красным языком и блестящими зубами оказались рядом со мной. Сотрясение было таким сильным, что я подумал (если в такой миг я вообще мог о чем-то думать), что железные прутья, на которых я лежал, не выдержат и обрушатся вниз. Кошка повисла, передними лапами держась за навес, а задними пытаясь зацепиться за его край. Морда ее была совсем рядом со мной. Я услышал скрежет когтей по железной сетке, меня обдало тошнотворным дыханием. Однако прыжок был рассчитан не совсем точно. В таком положении долго кошка оставаться не могла, поэтому, злобно скалясь и цепляясь лапами за прутья, она подалась назад и тяжело спрыгнула на пол. Рыкнув, она тут же снова повернулась ко мне мордой и приготовилась для нового прыжка.

Я понял, что следующие несколько секунд решат мою судьбу. Этот демон учился на своих ошибках. Следующий прыжок будет рассчитан правильнее. Если я хотел побороться за свою жизнь, действовать мне нужно было быстро и решительно. В мгновение ока у меня созрел план. Стянув с себя пиджак, я набросил его на голову зверя и в ту же секунду спрыгнул на пол, схватился за край решетки и изо всех сил рванул ее из стены.

Подалась она легче, чем я ожидал. Держа решетку, я побежал через комнату, вытаскивая ее из стены, но получилось так, что я находился с ее внешней стороны. Если бы оказалось по-другому, я мог бы выйти из этой передряги цел и невредим, но так мне пришлось на какой-то миг остановиться, чтобы втиснуться в тот проход, который я для себя оставил. Этого времени хватило зверю, чтобы сорвать с себя пиджак, которым я его ослепил, и прыгнуть. Я проскочил за решетку и уже задвигал ее за собой, когда кошка схватила меня за ногу, которую я еще не успел убрать. Одним ударом мощной лапы она сорвала мне голень. Кусок плоти отлетел в сторону, как деревянная стружка из-под рубанка. В следующий миг я уже лежал, истекая кровью и задыхаясь, на зловонной соломенной подстилке. Спасительный ряд железных прутьев отгораживал меня от адского создания, беснующегося с другой стороны.

Жуткая рана лишила меня возможности двигаться, у меня даже не было сил ощущать страх, и я просто лежал, скорее мертвый, чем живой, наблюдая за животным. Притиснувшись широкой черной грудью к решетке, оно просовывало между прутьями лапы, надеясь подцепить меня когтями, как это делает котенок с попавшей в западню мышью. Лапы зверя доставали до краешка моей одежды, но как он их ни тянул, достать до меня у него не получалось. Я слышал о том, что раны, нанесенные крупными хищниками, вызывают необычное оцепенение, и теперь мне суждено было испытать это на себе. Я перестал понимать, кто я, мне уже было неинтересно, удастся ли кошке добраться до меня или нет, как будто я наблюдал за этой удивительной игрой со стороны. Постепенно разум мой заполонили странные, смутные видения, в которых непременно присутствовала эта черная морда и красный язык, и я погрузился в нирвану{375} забытья, благословенного облегчения, которое дается измученным.

Обдумывая впоследствии свое положение, я пришел к выводу, что, должно быть, часа два пролежал там в беспамятстве. Пробудил меня металлический щелчок, точно такой же, как тот, что стал предвестником моих ужасных страданий. Это открылся пружинный замок двери в коридор. Потом, прежде чем чувства вернулись ко мне в достаточном мере, чтобы я мог понимать все, что происходит, я увидел круглое добродушное лицо своего двоюродного брата, которое выглянуло из-за двери. Открывшаяся ему картина явно удивила его. У решетки на полу растянулась кошка, я без пиджака, в разорванных в клочья брюках лежал в клетке на спине посреди огромной лужи крови. До сих пор я вспоминаю его изумленное лицо, освещенное утренним солнцем. Он внимательно посмотрел на меня, обвел взглядом комнату, снова посмотрел на меня. Потом вошел, закрыл за собой дверь и направился к клетке, чтобы убедиться, что я действительно умер.

Не хочу говорить, что было потом, потому что я был слишком слаб, чтобы наблюдать за всем внимательно и запоминать то, что вижу. Могу только сказать, что неожиданно я пришел в себя и увидел, что лицо его отвернуто от меня, что он смотрит не на меня, а на кошку.

– Бедный Томми! – воскликнул он. – Бедный Томми!

Потом он стал приближаться к решетке, по-прежнему находясь ко мне спиной.

– Лежать, тупое животное! – грозно закричал он. – Лежать! Ты что, не узнаешь своего хозяина?

Несмотря на то, что разум мой был затуманен, мне вспомнились его слова о том, что вкус крови превратит кошку в дьявола. Моя кровь сделала это, но расплачиваться пришлось ему.

– Прочь! – истошно закричал он. – Прочь, адское отродье! Болдуин! Болдуин! Боже!

Потом я услышал, как он упал, поднялся, снова упал, после чего раздался звук, словно от рвущейся ткани. Крики его стали слабее, наконец стало слышно лишь грозное звериное ворчание. Но тут, когда мне показалось, что он уже мертв, словно в ночном кошмаре я увидел окровавленную фигуру в изодранной одежде, которая вслепую бежала по комнате… И это последнее, что я увидел, перед тем как снова потерял сознание.

На поправку у меня ушло много месяцев, хотя нельзя говорить о полном выздоровлении, поскольку до конца своих дней мне предстоит ходить с тростью, которая будет постоянным напоминанием о ночи, проведенной с бразильской кошкой. Болдуин, конюх и другие слуги не смогли понять, что происходит, когда, привлеченные предсмертными криками своего хозяина, увидели меня, лежащего за решеткой, и его останки – вернее, то, что они потом опознали как его останки – в лапах его любимого питомца. Они отогнали животное раскаленным железом от тела, а потом застрелили через окошко в двери, после чего, наконец, смогли достать меня из клетки. Меня отнесли в мою комнату, и там, в доме моего несостоявшегося убийцы, я несколько недель лежал между жизнью и смертью. Они вызвали врача из Клиптона и выписали сиделку из Лондона, и уже через месяц я достаточно оправился, чтобы меня отвезли на станцию и отправили обратно в пансион «Гроувнор».

В памяти у меня сохранилось одно воспоминание, которое могло быть частью той панорамы постоянно сменяющих друг друга образов, которые порождал мой затуманенный мозг, не будь оно столь ярким и отчетливым. Однажды вечером, когда сиделка моя отлучилась, дверь комнаты отворилась, и вошла высокая женщина в черном траурном одеянии. Она быстро и неслышно подошла к кровати и склонилась надо мной. И тогда в слабом свете ночника я узнал желтоватое лицо бразильянки, на которой был женат мой двоюродный брат. Она смотрела на меня очень внимательно, и такого доброго выражения, как в тот раз, на ее лице я еще не видел.

– Вы меня слышите? – спросила она. Я еле заметно кивнул, потому что был еще слишком слаб. – Хорошо. Я пришла только для того, чтобы сказать, что, кроме самого себя, вам винить некого. Разве я не сделала все, чтобы уберечь вас от беды? Я с самого начала пыталась выставить вас из дома. Я всеми способами, кроме прямого предательства по отношению к мужу, старалась спасти вас от него. Мне было известно, что он не просто так пригласил вас сюда. Я догадывалась, что он не собирался вас отпускать. Никто не знал его так, как я, женщина, которой он доставил столько страданий. Я не осмелилась рассказать вам все, потому что он бы убил меня за это, но все, что могла я для вас сделать, я сделала. Правда, вышло так, что для меня вы оказались лучшим другом. Ведь именно благодаря вам я получила свободу, хотя думала, что только смерть может подарить мне ее. Мне очень жаль, что вы пострадали, но себя я не виню. Я же говорила, что вы – дурак, дураком вы и оказались.

С этими словами она на цыпочках вышла из комнаты, и больше я ни разу не видел эту странную сердитую женщину. Распродав имущество мужа, она вернулась на родину и, как я слышал, вскоре ушла в монастырь где-то в Пернамбуку{376}.

После моего возвращения в Лондон прошло еще некоторое время, прежде чем врачи позволили мне заняться делами. Не могу сказать, что разрешение это стало для меня радостным событием, поскольку я подозревал, что оно развяжет руки моим кредиторам, которые тут же начнут наседать на меня, однако первым ко мне явился Саммерс, мой адвокат.

– Рад видеть, что вашей светлости стало намного лучше, – сказал он. – Я уже давно жду, чтобы поздравить вас.

– О чем вы, Саммерс? Сейчас не время для шуток.

– Я не шучу, – возразил он. – Последние шесть недель вы являетесь лордом Саутертоном. Мы боялись, что это известие помешает вашему скорейшему выздоровлению, поэтому не сообщали вам об этом.

Лорд Саутертон! Один из богатейших пэров Англии! Я не поверил своим ушам. Но тут мне пришло в голову, что названный срок совпадает со временем, прошедшим с того дня, когда я получил травму.

– Выходит, лорд Саутертон умер примерно в то же время, когда был ранен я?

– Он скончался в тот же день! – Саммерс посмотрел на меня тяжелым взглядом, и я не сомневаюсь, что он, будучи человеком проницательным, догадался о том, что произошло на самом деле. Адвокат немного помолчал, как будто думал, что я сейчас начну с ним откровенничать, но я не видел причин посвящать его в обстоятельства нашего семейного скандала. – Да, очень интересное совпадение, – продолжил он, все так же проницательно глядя на меня. – Вам, конечно, известно, что ваш двоюродный брат Эверард Кинг был вторым после вас наследником состояния, и если бы этот тигр, или что оно там такое, растерзал не его, а вас, то именно он сейчас был бы лордом Саутертоном.

– Да, разумеется, – кивнул я.

– И он проявлял удивительный интерес к этому делу, – добавил Саммерс. – Мне случайно стало известно, что им был подкуплен лакей покойного лорда Саутертона, от которого он каждые несколько часов получал телеграммы о состоянии его здоровья. Это происходило именно тогда, когда вы гостили у него. Не правда ли, довольно странное любопытство для человека, который прекрасно знал, что не является наследником?

– В самом деле, весьма странно, – сказал я. – А теперь, Саммерс, принесите, пожалуйста, мои счета и новую чековую книжку. Начнем приводить в порядок дела.