Лоуренс Альма-Тадема. Розы Гелиогабала. 1888

– А ревность? – наивно спросил я. – Хо! Они лучшие подруги. А тещи крутятся вокруг зятя, как вокруг центра Вселенной.– Хорошо вам, – сказал я и взглянул на ждущего мой приказ официанта. Он снял крышку с третьего второго. Белый ароматный пар лучше слов сказал о качестве продукта.Махмуд плоской серебряной лопаточкой снял полосатую шкурку с красного мяса неизвестной мне рыбы, ловко отделил выгнутые ребра и стал так вкусно жевать, прикрывая глаза и постанывая, что я последовал его примеру. И выражаясь гоголевским языком, доехал эту рыбу от головы до хвоста.Рассказал Махмуду и профессорам о Собакевиче, о его успешной борьбе с осетром, о том, как совершенно объевшийся у помещика Петуха Чичиков начинает снова хотеть есть, так как слышит, как хозяин заказывает повару «под видом раннего завтрака решительный обед».– Меня тоже надо будет скоро вести к кровати под руки.– До какой кровати? – спросил Махмуд.– До гостиничной. Я уже от сытости ничего не соображаю. Завтрак в гостинице, два часа завтрака в ресторане, кофе пили, сейчас третий час сидим.– Кофе сейчас принесут. Я сказал, чтоб тебе покрепче.– Махмуд, я совсем не пью кофе, просто попробовал, какой бывает настоящий. Мне от кофе плохо. Я всю жизнь чай пью.– Чай тоже принесут. Но кофе для пищеварения. Для бодрости. – Махмуд шевельнул поднятым пальцем, сигналя официанту. – Что будешь на десерт?– Высокочтимый Махмуд! И это называется: беспривязное содержание? Неужели еще на сегодня есть какие-то мероприятия? Отпусти меня.– О да! Да не заградит никто твой путь к водопою. Никакой программы! Беспривязное содержание – надо записать. Очень восточное выражение. На сегодня все. Пьем чай-кофе, едим десерт, отдыхать и на званый ужин. Приглашены хорошие люди.Я тяжко вздохнул. Мы еще долго сидели, пили чай-кофе, заедали сладким десертом, который был обилен и разнообразен. Говорили о политике, культуре, литературе. Наконец я стал проситься в гостиницу.

В номере звонил телефон

Паскаль Косте. Площадь Имама. Исфахан. XIX в.

Застревая в пробках, мы добрались до отеля. Отяжелевший, даже осоловевший, даже непонятно от чего охмелевший, я притащился в просторном лифте на свой этаж и долго тыкал в дверную щель электронной карточкой. В номере звонил телефон. Махмуд.– Мне позвонили, – сообщил он, – просили быть в ресторане к семи.– Махмуд! Но ведь уже шесть!– Да, пора спускаться.– Но хотя бы душ принять можно?– Не советую, – сказал Махмуд. – Ужин в загородном ресторане, к вечеру прохладно, может продуть.Я упал на кровать животом кверху и погладил его.– Да, миленький, – сказал я, – достается тебе? А что же ты меня не тормозишь? И кто виноват? Ты или я? Или ты и я – одно целое, тогда что думать? Ну-ка, давай вспомним правило: завтрак съешь сам, так и было, даже два съел, обед раздели с другом, разделил, а ужин отдай врагу. Вот и давай отдадим врагу.Брюки не сходились на животе, я надел рубашку навыпуск над сильно распущенным ремнем, умылся, с упреком глядя на себя, причесал остатки волос и седую бороду – и поехал на ужин.И отдал его врагу! Кому же? Да сам и съел. Я враг себе, мой враг – мое чрево.

Сцена застолья. Фреска. Помпеи. I в.

Но уж и ужин был! Мы сидели часа четыре. И ели, ели, ели. А какая музыка была, какие павлины кричали, бродя на привязи у ограды и вздымая разноцветные веера хвостов. Какие певцы и певицы оглашали пространство сладкими голосами. Ждали главную певицу, бедуинку. Ту, голос которой я слышал утром, в машине. Уже и утро вспоминалось мне как далекое прошлое, закрытое от меня стуком ножей и вилок. Певица пела одновременно и для всех мужчин, ибо за столами были только мужчины, и для каждого в отдельности. Она как-то так умела поглядеть, так давала понять, что поет только тебе, что иначе и быть не могло. Мы сидели близко к ней. Между нашим столиком и ею сидел тяжело и неподвижно ее мрачный, крепкобородый муж. Сидел на сцене, свесив в зал ноги. Иногда засыпал, и певица начинала быстрее и вожделеннее двигаться, взмывать сквозящими в тонкой ткани руками и колыхать бедрами. Когда он просыпался, она работала только голосом, позволяя редкие, плавные подъемы рук не выше плеч. А какая была еда! Я старался не есть ни мучного, ни мяса, ни даже рыбы, но являлась белая благоухающая, в аромате приправ, птица. Не хотел ни тортов, ни пирожных, ничего сладкого, но опускалось на стол, будто с неба, чего-то такое зефирно-воздушное.Бедуинку увел муж, влача за руку по аплодирующему коридору меж столиков. Тут как раз выключили свет и внесли облитое голубым спиртом, пылающее мороженое.Загремели барабаны, вострубили трубы – на сцену волной музыки выплеснуло танцоров. Гибкие юноши, обнаженные до пояса, и тонюсенькие девушки, все в широких шелках, которые висели на них и взвихривались на поворотах, и вроде бы закрывали тела, но закрывали так нескромно.– Видишь как? – спросил Махмуд. – У грузинцев и молдавцев такого нет. У азербайджанцев тоже нет. У вас тем более?– Что тем более у нас?– Партнеры. Покружил одну, другую, третью даже. Разврат! У болгарцев тоже хоровод, коллектив. Тут прикосновений нет. А у шиитов вообще даже в автобусе разные места, чтоб женщины отдельно. У вас в метро давка, все прижимаются. Подумай – к твоей жене прижался чужой мужчина.– Не прижался, а его прижали.– Прижали! Тебе от этого легче? Хочется даже сказать… Нет, не скажу.– А у еврейцев какие танцы? – спросил я.– Не видел, – сердито ответил Махмуд.

Речи и здравицы

Дэвид Робертс. Акведук на Ниле. Остров Рода, Каир. 1838.

Начались речи и здравицы. Махмуд немного переводил, но тут все и так было ясно. Арабский – язык удивительной красоты и музыкальности, вот отчего поэзия Востока так хороша. Речи походили на стихи. В застолье очень одобрили мои слова о том, что слово «тост» навязано русскому языку. В русском всегда была «здравица».– Пью ваше здоровье! – я вздымал очередной бокал с очередным соком.Профессор, кажется, Хасан, очень хорошо сопоставил слова «искусство» и «искусственный». Пока искусство во многом искусственно, тогда как искусство и жизнь должны быть одно и то же.– Вместе с тем, – поправил другой, – жизнь не должна подчинять искусство. Вагнер слушает жизнь, и его музыка похожа на жизнь. Но жизнь в Германии в это время полна милитаризма.– Так, – сказал Хасан, – но в отношении русской литературы не так. Мы воспринимаем Достоевского, Толстого, Тургенева, Гончарова не как литературу, а как жизнь.– И очень зря, – не выдержал я. – Не повторяйте ошибки Запада, он изучал нас по литературе и всегда ошибался. Теперь снова изучают нас по литературе. Но какая литература к ним хлынула от наших демократов? Литература отхожего места. И вот – результат: то мы представлялись ядерным монстром, которого все боялись. Кстати, очень хорошо, что боялись, мы удерживали зло в мире. А сейчас нас представляют страной криминала, разрухи и проституции. Проституции, особенно политической, конечно, хватает, но по преступности мы очень даже отстаем от той же Америки, не к столу будь помянута. Жизнь в России никогда не была литературной. Века примерно с восемнадцатого.– Тогда по каким документам изучать Россию? По историческим?Это спросил доктор Хасан, любезно придвигая ко мне на место опустошенной тарелки новую, полную.– Тоже бесполезно. Россия может быть понята только единственным путем – любовью к ней и пониманием, что определяет ее судьбу Православие. Мы много раз могли погибнуть, а все живы. Почему? Россия – Дом Пресвятой Богородицы, подножие Престола Небесного.– Мы очень уважаем Святую Богородицу, – сказал Махмуд. – Очень. И чтим Иисуса Христа и Иоанна Крестителя. И Георгия Победоносца. Чтим также пророка Мусу, Моисея. Также ожидаем Второго пришествия пророка Иисуса.– Иисус не пророк, – перебил я, – Он – Сын Божий. Моисей – пророк, Мохаммад у вас – пророк, Иисус Христос – Сын Божий.

Роберто Бомпиани. Римский пир. 1875

Они помолчали, но не возражали. Официанты летали вокруг нас бесшумно и деловито. Ставили все новые тарелки. Поневоле приходилось взглядывать, что принесли. Жанр застолья предполагает, кроме разговоров на общие темы, еще и темы гастрономические. Я очень хвалил арабскую кухню, мне в ответ очень хвалили русскую. Конечно, называли обычный набор: пельмени, икра, уха, окрошка.– Спасибо, но все названное – это ничтожные осколки великой империи, которая называлась русской кухней. Есть книги «Домашний быт русских царей» и «Домашний быт русских патриархов». Их нельзя читать голодными. Но после вашей великой кухни – можно.– А если после американского хот-дога – «горячей собаки», сосиски в хлебе?– Что мы о них? – возмутился я. – Много им чести, еще и тут их вспоминать. Вот, например, ели вы щеки осетра, вязигу? А рыжики с пуговку, которые входят в горлышко бутылки и хранятся свежими, только в собственном соку, без всяких приправ? Грибы рыжики. А грузди?– Да, по грибам и по икре вы всех впереди, – подтвердил Махмуд – Это я все пробовал. Да, народ, сохранивший национальную кухню и женщину, стряпающую на кухне, имеет будущее!– Даже оккупированный массовой культурой? – поддел я.До этого молчавший профессор Хусейн высказался:– Нет, кухня не спасет, спасет оружие. В Римской империи было изысканное блюдо – сурок в меду. И где та империя, и где тот сурок? Только у Бетховена. Песенка: «И мой сурок со мною».– Но все-таки, – это Махмуд сказал мне по-русски, им не переводил, – кухня и империя, империя кухни – это впечатляет. У России есть будущее, у нас, – он обвел застолье рукой, в которой держал нож, – у нас тоже есть. Но когда еда собачья, какое тут будущее? Делают деньги? Чтоб их жрать? Подавятся. – Он ловко покрутил ножом и вдруг с размаху воткнул его в торт, который уже царствовал в центре стола. – Хот-дог, биг-мак, мек-моней… Тошнит! Я однажды попробовал гамбургер – неделю рвало и изжога еще на месяц. А в Москве, в Москве! Уже эти обжорки и даже в самом центре. Эти «Макдональдсы». Зачем пускаете? У нас видел хоть одну их обжорку? Нет, и не будет. У нас они зубы сломают. Сломали во Вьетнаме, сломали в Ираке. К вам ползут под видом борьбы с терроризмом. Ты спроси террориста, он террорист? Он мститель!– Это разговор к десерту? – спросил по-русски доктор Хасан. Махмуд, несмотря на мое слабое сопротивление, навалил мне на тарелку кусище торта. Я попробовал – торт был хорош.Послышался треск и разрывы финального фейерверка, закричали павлины. Мы пошли к машинам. В машине было тихо, свежо, казалось, машину легонько покачивают волны арабской музыки.У подъезда долго прощались. Я выпросил у Махмуда свидание утром не в девять, а хотя бы в десять. Поднялся в номер. Глаза сами закрывались. Неужели только сутки моей жизни прошли в этой стране?

Россию спасет православие

Ф.Г. Солнцев. Межигорский монастырь. 1843

В номере трещал телефон. Ну кто, кто, кроме Махмуда, мог мне звонить! Зачем я взял трубку? – Спускайся! – скомандовал Махмуд. – Приехал специально, учти, специально с тобой встретиться, Рустам. Он специалист по религиям.– Но я-то не специалист. Я на ногах не держусь.– Нельзя, обидишь. Как же не специалист, ты сказал, что Россию спасет религия.– Не вообще религия, а Православие.– Видишь. А ты говоришь! Спускайся, мы в ресторане, тебе чего заказать? Кстати, Рустам говорит по-русски лучше меня.– Ташаккур (спасибо) тебе за заботу. Но я уже сплю.– Валлахи (слава Богу), ты не в России. Там будешь спать. Ждем!Здороваясь с невысоким, смуглым Рустамом, я сказал:– Меня так накормили, вернее, честно сказать, я сам так наелся, что готов был уснуть без вечернего правила. Вот что делает пресыщение.

Константин Великий приносит Город в дар Богородице. Мозаика. Собор Святой Софии, Стамбул

Доктор Рустам сразу дал понять, что хорошо знаком с православной литературой: – Но святитель Тихон Задонский говорил, что надо иногда и по-… по-…? – он запнулся.– Поизбыточествовать, – помог я вспомнить. – Поизобиловать. Но потом усугубить, усилить пост.– Мне за вами не угнаться, – огорчился Махмуд. – Вы так изобильствуете словами.Ресторан изобиловал посетителями. Но для нас был особый, под белой скатертью, столик.– Мне ничего, – попросил я. – Сок или слабый чай. Травяной.Рустам глядел на меня пронзительно. Я понял – будет допрос. И – точно.– Россия сохранила имперские устремления?– Еще бы! Я до сих пор, да и не один я, зову Стамбул Константинополем, Царьградом. Щит на врата Царьграда прибит навсегда. Над Святой Софией будет крест. – Я автоматически принял от официанта тарелку. «Маринованные осьминоги», – сказал Махмуд. – В Святой Софии наши послы выбрали веру православную, крестилась равноапостольная Ольга. Каждый день в наших храмах поминается святитель Иоанн Златоустый, архиепископ Константина-града, как иначе? Да, у меня имперское мышление.

Второе пришествие. Греческая икона. Начало XVIII в.

– Но им обладают нынешние руководители? – Не знаю, не общался. Но и большевики, и демократы – это одно и то же: воровать собранное не ими, присваивать чужое. Живут только паразитированием. Соединять времена и пространства, крепить государство может только Православие.– То есть вы снова пошли не по тому пути?– Как Богу угодно. Иншаллах (как Бог даст). У России миссия в этом мире – все перепробовать, все возможные пути, и сказать, куда надо, а куда не надо идти.Принесли новое блюдо.– Креветки под легким маринадом, – объяснил Махмуд.Но я и сам отличил креветок от съеденного уже маринованного осьминога.– Но почему, – допрашивал Рустам, – от вас так резво убежали бывшие республики?– Как убежали, так и прибегут. Думают, новые крыши крепче. Но какие б ни были, ты под ними не хозяин, а из милости. Распад – следствие лжеидеологии, слабости таких понятий, как экономика, оружие, и доказательство силы православия. От СССР осталась только вера православная.– Но у вас же есть и ислам.– И буддисты есть.– И иудеи?– Куда денешься, есть. Но это все такой мизерный процент. Можно добавить в перечисление, как блох, наползших в теплую шубу, разных протестантов, сектантов. Но погоду делает, определяет сознание вера православная.– Это была рыбная закуска, – объяснил осьминога и креветок Махмуд. – А сейчас начнется ужинный ланч. Можно так сказать? – спросил он Рустама.Тот засмеялся:– Лучше сказать – ночной обед.Я ужаснулся – официант в белоснежном кителе подкатил просторную тележку и перегружал с нее на стол такое преизбыточествование! Как только тележка довезла?Рустам приветствовал меня полным бокалом гранатного сока.– Хорошо для крови.– Для крови-то хорошо, – согласился я, подумав про себя: а для желудка? Но выпил и гранатного сока, и другого, и третьего. И решил уже ничему не удивляться: ни еде, ни разговору. Узрел легкий овечий сыр, поел сыра, разглядел орехи – употребил, увидел еще и другие орехи, залитые сиропом из лепестков розы, – насладился.Доктор Рустам молотил приносимые яства с огромной скоростью. Он торопился допрашивать меня. Извлек из длинного черного пиджака тетрадь размером с букварь.– Итак, – он утерся салфеткой с национальным орнаментом, – вы считаете, что православная вера единственно правильная. Так?– Для меня – да. Она принесена на землю Самим Богом, Иисус Христос – Сын Божий.– Мы также верим в Его Второе пришествие.– Слава Богу. Но ждете как пророка, опять же. А Он принесет Суд.– Но именно Христос перед Вознесением обещал послать людям Утешителя. Он говорил о пророке Мухаммаде.– Нет, вот тут мы не сойдемся: Он говорил о Духе Святом, о Пятидесятнице – дне, когда на апостолов в виде языков пламени сошел Дух Святой. Это вначале понимало латинство, потом отпало: идея земного блага для них выше. Социализм, коммунизм – все это порождения католиков.– Испытанные на России, – вставил Махмуд. Он что-то приказывал официанту.– Увы! – воскликнул я. – Мне только руками развести. – И в самом деле развел руки, а когда свел, меж ними оказалась наполненная фруктами тарелка. – Увы! Создали муравейник, одобрили банк, ростовщичество, благословили стяжательство богатства, создали индустрию развлечений. Вознесли рынок над культурой, остальное – гибель души – свершилось автоматически.– Иудеи не послушались Мусу-Моисея, впали в разврат, тогда пришел Иса-Иисус, так? – спросил Рустам.– Да. Перед этим замолчали пророки. Приход Христа, Боговоплощение, было последней к нам Божией милостью.– Христос так же, как Моисей, принес заповеди? – Рустам допрашивал меня, как студента.Я вздохнул:– Да, принес заповеди. Но сейчас вы скажете, что люди их так же не выполнили, как и Моисеевы, и вот уж тогда-то пришел Мухаммад. Так? – теперь уже я спросил.– Разве не так? – поддержал Махмуд Рустама.– Не совсем. Христос принес Христову Церковь, указал пути спасения. Разве Он где-то, кому-то обещал, что все спасутся? Спасется малое стадо. За что спасать развратников телевидения, циников эстрады и политики, ростовщиков, наркоторговцев? Христос указал на корабль спасения, на который можно попасть. Но надо сильно для этого потрудиться. – Для десерта были принесены специальные вилочки, которыми я цеплял дольки неизвестных мне по названию фруктов.