Купол греческой православной церкви. Кафр-Кана

Питер Брейгель Старший. Битва карнавала и поста. Музей изящных искусств, Вена. 1559

Рустам тоже очищал свое блюдо. Но оторвался от него: – Но Иисус не учел испорченной человеческой природы.– Нельзя же так про Бога говорить. Нельзя же представить, что Господь чего-то не учел. После грехопадения прародителей природа человека, под влиянием падшего Денницы, склонна ко греху.– О! – Рустам вскинул руки. В каждой было по вилке. – О! И этим грехам, этой склонности к преступлениям нужна рама, нужна узда, жесткость. Для спасения человека, для его же счастья. Мухаммад владел инструментом управления людьми. Что такое заповеди блаженства? «Блаженны нищие духом!..» Нужны конкретные указания, как жить, как поступать. Если бы вы видели хадж, Мекку, Медину, вы бы поняли силу ислама.– Я также могу сказать: если бы вы видели наши крестные ходы, вы бы поняли духовность православия. Я и без Мекки вижу вашу силу и уважаю в исламе многое: не пьете, не курите, семья крепкая, самоограничение, строгость рамазана – все это вызывает уважение. У нас сельский батюшка своим прихожанам привел в пример татарскую девочку, которая в пост не пила, не ела, а некоторые прихожане нарушали пост.– Почему нарушали?– Исправятся. Господь долготерпелив. Главная свобода – свобода освобождения от греха, но не по принуждению и страху наказания, не бьют у нас палками по пяткам, а по своей доброй воле. Нищета духом означает растворенность своей воли в воле Божией. Это главное и единственное счастье. Я прилепился к православию, и мне не надо больше ничего искать. Я спокоен: я нашел смысл жизни. Клянусь! Альхамду лилля! Хотя у нас клясться нельзя. Да – да, нет – нет.Махмуд пригласил пересесть за низенький столик среди ковров. На столике дымился окованный серебром кальян.– С ароматом яблок. Попробуешь?– Отпусти меня, Махмуд. Я осоловел, обалдел, отупел от еды. Плохо соображаю. Представляю, какие сны меня ждут.– Золотые! – уверил Махмуд.– Шехерезадские! – добавил Рустам.Не знаю, вежливо это было или невежливо, но я простился и поднялся в номер. А в номере, хоть плачь, хоть смейся, стояла огромная корзина с фруктами. Арбузы, дыни, виноград, финики, апельсины, абрикосы, персики. На отдельном блюде, окруженный сливами, вишней и маслинами, возвышался мохнатый, желто-зеленый ананас.Конечно, я не притронулся ни к чему, пренебрег дарами ближневосточной природы. Но в отместку за это они мне снились всю ночь.Самое приятное в утреннем пробуждении было то, что я проснулся совершенно выспавшимся, а значит, счастливым. Я даже запел, стегая себя резкими струями контрастного душа.

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит…

А также:

По диким степям Забайкалья,

Где золото моют в горах…

Да, подумал я, мы ж еще о Китае не поговорили. Надо поговорить. Очень же легко решаются все проблемы, когда на столах изобилие. Но сегодня никакого избыточествования! Завтракаю в отеле и – вперед, к познанию страны и народа! Стоп, какой завтрак? Ты что, вчера не наелся? Я спустился вниз. Ноги принесли меня в ресторан. Вот уж поистине величайшая русская пословица: «Брюхо добра не помнит». Эта пословица повелевала мною с утра. Хорошо, думал я, сок, холодная простокваша и крепкий чай – это то, что нужно. Может быть, овсянка, может быть, кефир. Кусочек сыра, он здесь такой хороший. И никакого завтрака с Махмудом. Если он не завтракал, скажу: «Ешь, я на улице подожду».В десять, у выхода из гостиницы, мы встретились с Махмудом так, как будто век не виделись.– О чем твои высокие парящие думы? – спросил он. – Я видел, что ты о чем-то думал.– Махмуд, спасибо тебе за высокое обо мне мнение. Со вчерашнего дня вся кровь моего организма обслуживает желудок, а не голову. Но нет, одну мысль я могу изречь. Плохо быть голодным, но плохо быть и чересчур сытым. Голодный думает о еде, пресыщенный не думает ни о чем. Тем более о голодных. Нужен средний, царский путь. Мы сейчас куда? Только не завтракать. Я уже перекусил.– Перекусил что? Телефонный провод? А? Хорошая шутка? Нет, завтракать надо, как без завтрака?Я сел на широкое мягкое кресло «мерседеса», поздоровался по-арабски («Сабахальхайр») с водителем, вновь услышал очарование «пустынской» музыки и…

«И так все десять дней?»

Дэвид Робертс. Церковь Рождества Христова. Вифлеем. 1839.

И начался день, который в точности повторил вчерашний. Вся вчерашняя объедаловка, обпиваловка, все эти многочасовые сидения за столиками все новых и новых ресторанов повторились и усилились. «И так все десять дней?» – думал я, пережевывая уставшими зубами все новые образцы восточных кушаний. Язык тоже работал. Особенно он обработал политику, и мировую, и ближневосточную. Доставалось от Махмуда и его товарищей политике российской. Очень они критиковали нашу робость перед Америкой. Очень осуждали рознь славянского мира.– А у вас? – отбивался я. – У вас полное единение, у арабов? Когда бомбят одних, другие не очень спешат на выручку. А послушаешь – все вы терпеть не можете политику Израиля и всяких клинтоно-бушей.– Ну, это сложно, – отвечали мне.– Так и у нас непросто. Конечно, стыд и срам, что мы отдали Сербию под бомбежки, струсили. И Болгария одобрила Америку, и прибалты, и чехи, и другие. Да, не сплотились мы в коллектив. Это я Заболоцкого вспомнил, знаете? Когда католики уговаривают Чингисхана пойти под папу римского, он отвечает: «Конечно, путь у нас различен, но вы, Писанье получив, не обошлись без зуботычин и не сплотились в коллектив».– О, я знаю Заболоцкого, – воскликнул доктор Хусейн или Али, я пока их сильно не запомнил. – Жертва репрессий, так?– Да у нас, почитать исследования по русской, советской литературе, все сплошь жертвы репрессий.– Литература возникает из сопротивления официальному курсу, так? – спросил Махмуд, оторвавшись на секунду от разговора с официантом.– Так примерно было во все времена. Но сейчас демократическая литература выработала тип лизоблюда, который угождает власти тем, что гадит на прошлое, издевается над всем святым. Таких прикармливают. Все крупные литературные премии последнего времени вручаются за антирусские книги.– То есть их присуждают не русские люди? Евреи?– Ну, на все евреев не хватит. Своих лизоблюдов полно.– А вообще евреи оказывают большое влияние на политику? – спросил доктор Хусейн. – Или умеренное? Или среднее? Или никакое?– А вы как думаете? – отвечал я. – Думаю, они бы хотели оказывать решающее влияние, но не получается. Жадность фраера всегда губит. Это понятно? То есть меры не знают. Банкир петушинский воровал, приватизировал миллионные предприятия за копейки, чего еще? А все мало. Сидит. Конечно, с комфортом, с интервью, с ореолом страдальца. Конечно, вытащат. Но хотя бы следующие будут воровать осторожнее. Видите, до чего нас довели: уже мы тому рады, что воров власть уговаривает воровать аккуратнее.

Г.И. Семирадский. Князь Александр Невский принимает папских легатов. 1876

И опять звучала над нами арабская, обволакивающая, музыка. Пели чаще сладкоголосые мужчины. Их умоляющие, пылкие, иногда даже приторные голоса склоняли к взаимности предмет любви. Так ли я понял, спросил я, но ведь цель поэзии и песен – это стремление к взаимности. – Несомненно, – подтвердил Махмуд. – Это все варианты русской песни: «Нельзя рябине к дубу перебраться, видно, сиротине век одной качаться».– Переведи вот эту, – попросил я.Махмуд прислушался:– А! Это ты и сам можешь перевести, даже и не зная языка. Возьми, опять же, дерево. «О, это дерево над быстро бегущим потоком, оно так же одиноко, как я. О любимая, луноликая, цвет души моей, утренняя прохлада…»– Краса очей моих, – подсказал я.– Да, и краса, и очарование. «О Зухра, не будь жестокой, останови потоки моих слез, дай мне надежду, отрада моей мечты…» Так можешь смело переводить любую. Ну, разнообразь: не одинокое дерево, а путник в пустыне, идущий к свету и теплу костра. Все это звучит веками и не надоедает.– Голоса у них, – сказал я, – прямо как халва.– О! – воскликнул он. – Хорошо, что ты вспомнил. Халва! Надо угостить тебя нашей халвой.– Не надо, я не совсем темный, я знаю, что такое халва.– Не знаешь! Халва с фисташками, с миндалем, с горным медом. Когда попробуешь, будешь тогда только говорить, что знаешь, что такое халва. Настоящая!– А с равнинным медом нет халвы?– Поищем. Ешь.Я вздохнул, глядя на восточную скатерть-самобранку.– Видимо, в ваших, восточных, желудках больше ферментов, чем в наших, – высказал я догадку. – Серьезно. Я видел, как едят монголы, японцы, так и они меньше здешнего. – В этом месте одна песня сменила другую, и я вспомнил, о чем хотел спросить: – Да, Махмуд, по поводу песен о любви. Вот он, герой песни, так стонет, плачет, уговаривает, обещает, и когда он добивается своего, то как начинает петь? Поет песнь торжествующей любви, апофеоз победы, итог ухаживательного марафона?– Таких песен я не помню.– Значит, и у вас, как у нас: счастье – в его ожидании. Или в чем у вас счастье?– В раю, у Аллаха. Сады, гурии, танцы, роскошная еда…– То есть я уже в раю? Это же и на земле достижимо. Еще добавим восточные бани.– Да, они тоже запланированы, – уверил Махмуд. – А что, в Монголии много едят?– Все дни. Иногда и ночь прихватывают. – Я рассказал о том, как готовят в Монголии целого барана, как извлекают из него внутренности и кости, набивают пряностями, крутят над огнем сутки, а то и больше.И что? И на следующий день повезли меня в загородный ресторан и подали нашей компании погубленного из-за моего рассказа ягненка.– Жалко же, – сказал я Махмуду.– Гостеприимство, – отвечал он.

В.М. Васнецов. Блаженство рая. Фрагмент росписи Владимирского собора в Киеве. 1885–1896 гг.

Но о чем же, скажите, говорить за едой, как не о еде, о том, где, как и чем кормят, что едят, что пьют, чем закусывают. Ко времени арабских застолий я успел-таки поездить по миру. Было что вспомнить. И очень интересно вот такое наблюдение. Я куда-то ездил, было какое-то мероприятие, кто-то что-то говорил… Но это, при возвращении, было никому не в новость. А вот то, что ты там ел и пил, об этом слушали внимательно. – В Словении, – вспоминал я, – есть такое блюдо, вроде как слоеная плетенка из ломтиков мяса, сыра, перца, трав, забыл, как называется, вроде армянской долмы.– А она как?– Да как голубцы, только завернута не в капустные, а в виноградные листья.И что вы думаете – на следующий день являлась такая полусловенская, полуармянская арабская долма, вкусная необычайно. Если за столом мы вспоминали японско-корейских фаршированных угрей, к следующему застолью они приплывали в продолговатых тарелках, сверкая жирной чернотой змеиного тела.На свою беду, я вспомнил фирменный рыбный ресторан в Палермо на Сицилии – и был назавтра привезен в рыбный ресторан на побережье. На столе все шевелилось. Точно так, как я и рассказывал: стояла в центре огромная чаша с чищеными и разрезанными пополам лимонами, по тарелкам ползли лангусты и креветки, маленькие осьминожики, приносились горы моллюсков и вскоре уносились горы скорлупы, от них оставшейся. Устрицы тоже были живые. Все это надо было обрызгивать лимонным соком и поедать. Пища продолжала шевелиться и скрестись в желудке, а потом в животе. Но в Палермо я, по крайней мере, выпивал, запивал весь этот ужас ледяной водкой, которая оглушала и меня, и пищу, а здесь? Свежие соки оживляли съеденную морскую живность, и она продолжала жить. Так казалось.– Вас все-таки не подмял доллар, – одобрял нашу политику Махмуд, вдвигая в свой рот и лишая жизни какого-то моллюска. – Но евро агрессивно. А ваших финансистов легко купить. Как?– Успокойся. – Я с содроганием глядел на красные клешни крупного краба. – Мы не Швейцария. Кстати, и она живет за счет наших вложений. И царского времени, и теперешнего. Жив русский дух. Сократилась Россия в размерах? Да. И это промыслительно. Набираемся сил.– И снова увеличитесь? – спросил уж не помню кто. Собеседники менялись почти на каждом обеде и ужине.– Конечно. Так думаю.

Ты видишь территорию арабской земли

Альберто Пацини. Восточный пейзаж с мечетью. Не позднее 1840 г.

Наш «мерседес» с широкими сиденьями, музыкой и кондиционерами пролетал большие пространства. Это была моя просьба – больше объехать и увидеть. Про себя я думал, что, по крайней мере, в дороге не надо есть. Но Махмуд учел и это: он загружал в багажник огромное количество пакетов с едой. – Харч-пакеты, так это называется, да?– Так. Но мы же к обеду вернемся. А может быть, сегодня без обеда, а? Махмуд-ага?– Как можно? Тебя давно не видел Рустам, помнишь? Я отдохну, он лучше меня специалист. – Он что-то сказал водителю.– Что ты сказал?– Сказал: добавь прохлады и скорости, Ахмед.– А, наконец-то я узнал, что он Ахмед. У него есть дети?– Много.– Ну вот, – обрадовался я, – он и заберет харч-пакеты.– Посмотрим. Любуйся пока пространством. Ты видишь территорию арабской земли.

Дэвид Робертс. Моление в мечети Омара. Иерусалим. 1840

То красноватая, то желтая, то коричневая, уносилась в прошлое земля за стеклами. Иногда стаи шаров перекати-поля, как стада овец, двигались к горизонту. Мелькали изодранные шатры бедуинов с тарелками космической связи на шестах. Ехали бедуины на верблюдах, говорили с кем-то по мобильным телефонам. Снова мелькали развалины, возле них отели, автостоянки, зеленели рощи деревьев: маслины, пальмы, бананы, смоковницы – все древнее, библейское. Странно было говорить о пустяках, когда история Ветхого и Нового Заветов была и вблизи и вдали. Но что считать пустяками? Приезжал в условленный заранее ресторан Рустам и опять заводил разговоры о наступательной и оборонной мощи России.– Рустам, дорогой, – я уже и с Рустамом был на «ты», – ну что я понимаю в обороне? Да, я служил, да, я старший офицер запаса, но когда это было? Одно скажу – курс на контрактников и наемников подорвет нашу силу. Россия – родина любви, и защитить ее могут только любящие сыновья, а не наемники. Но вообще я за Россию спокоен.– Почему?Я тяжело вздохнул, уловив при вдохе разнообразный аромат восточной кухни.– Почему? Ну как сказать? Вот есть восточный ум, есть же? Есть. Есть западный ум, а есть русский. Понимаете? Америка, от своей скудости ума, шарит по странам, тянет к себе специалистов, разживается чужим умом. Но и тут она обрежется…– Как обрежется? – перебил внимательный Рустам.– Обманется. Русский ум, пересаженный на чужую почву, поливаемый материальным интересом, быстро выдыхается. Ой, Рустам, еду несут. Давай лучше говорить о литературе. О еде. – Тут я неадекватно засмеялся. Они оба на меня посмотрели. – Долго я буду вспоминать ваши застолья, – объяснил я свое поведение. – А вообще у нас говорят: смех без причины – признак дурачины. То есть я от непрерывной сытости явно поглупел. Вы бы отпустили меня одного, а? Неужели еще я вам не надоел? Сказать нового ничего не могу, взгляды наши на Америку и Израиль одинаковые, мы это выяснили. Но мне теперь ваше гостеприимство надо будет долго отрабатывать.– Что ты, зачем? – возразили они.– Мне же вас так никогда не принять. Другое дело, если б поехать на мою родину, в Предуралье, в Сибирь, – тогда да, тогда б вы поняли всю силу русской кухни.Они оживились.– Да, в самом деле, мы все о разных заграницах, а о России?– Но вы же учились в России.– О-о, – протянул Рустам. – Мы там под таким были колпаком, ты что. Институт – общежитие, редко когда массовый выход в театр.– В Третьяковскую галантерею, в Бородинскую пилораму! – вставил давнню московскую шутку Махмуд. – Какая нам Сибирь? Снег, мороз, медведи, тайга – все умозрительно.Я сказал:– Вот, например, байкальская расколотка. Расколотка. От глагола «колоть», «раскалывать». В дом приносится мороженый омуль. В холщовом мешке. И в нем же он обухом топора на пороге крошится в порошок. Для этого блюда нужна зима и спирт. Водка не прошибет. Но это мне, опять же, не объяснить. Зимы у вас нет, водку не пьете. Хотя, если поедете в Сибирь, запьете. Вот это блюдо – байкальская расколотка, оно очень русское. Ну и бурятское тоже. Раздробленный обухом в порошок омуль высыпается в тарелку, солится, посыпается перцем. Это и еда, и закуска. С этой расколоткой можно выпить не поддающееся учету количество спиртного. Еще: тоже нужна зима, но мороз должен быть за минус сорок. За пятьдесят. Вас везут на аэросанях с мотором или на нартах с оленями. Вы промерзаете так, что даже ничего не соображаете, забываете семью и родину, сознание слабеет, руки и ноги не чувствуете, хотя их видите. Тут нарты останавливаются, достается из мешка строганина. Это такая северная рыба, например муксун, нельма, чир. Замороженная до каменной твердости. Вот ее строгают острейшим ножом на стружки, поэтому и называется «строганина». Эти ледяные стружки надо негнущимися пальцами класть в рот и думать при этом, что это такое изысканное сибирское издевательство перед смертью. Жевать окоченевшими мышцами скул невозможно, их тоже не чувствуешь. Как и все остальное лицо. – Я прервался, поглядев на Махмуда и Рустама.– Минус пятьдесят? – недоверчиво спросил Махмуд.– Бывает и ниже. Добавь сюда ветер. Представь, как под ногами несутся змеи поземки, как впереди темнеет – это идет снежная буря, вспомните песчаные ураганы, охладите их. Самум! Ураган!