Феликс Бонфис. Дорога на Вифлеем. Фото XIX в.

Я поклонился весело вздевшему руки мастеру и вернулся за стол. И нам принесли свежего хлеба. Запах от него был такой призывный, что рука, уже не управляемая сознанием, взяла кусочек и, по примеру остальных, сидящих за столом, обмакнула его в один из соусов. А соусов на столе было множество, далеко за десяток. И все разные: и по вкусу, и по цвету, и по густоте, и по аромату. Кажется, можно было просто попробовать румяную корочку свежего хлеба, запить соком, зачем еще соус сытому человеку? Но видишь, как они пробуют соусы, и тоже им подражаешь. Да и интересно, что это за соусы. Коварство соусов в том, что они мгновенно разжигают аппетит. И вот – отведал соусов и уже не замечаешь, как ешь все, что несут. А несут часто и много.

Вопросы

Остров Грайя в заливе Акаба у скал Аравии. Литография по рисунку Дэвида Робертса. 1839.

От полного объедания меня спасал господин Али. Он задавал вопросы, Махмуд переводил, мне надо было отвечать, то есть делать паузу в поглощении пищи. Махмуд ел вовсю. Я заметил, что он не все вопросы Али переводил. Или мои ответы. – А что он спросил? – интересовался я.– Ерунду спросил!– Какую ерунду?– О свободе творчества.– Но я бы ответил.– Я сам за тебя ответил.– Что именно?– А! Сказал: умный всегда свободен.– А может быть, я иначе бы ответил.– Ты что, глупый?– Какой есть, но я вовсе не свободен в творчестве. Например, статью, которую вы заметили, можно было свободно не писать. А меня принудила совесть. То есть я постоянно несвободен.

Фабиус Брест. Перекресток по дороге к собору Святой Софии Константинопольской. Не позднее 1900 г.

Махмуд что-то долго говорил Али. Я поневоле что-то жевал. Потом Али, обращаясь ко мне, произнес целую речь. Я перестал есть. Махмуд перевел коротко: – У нас общий враг – массовая культура. Страна, охваченная массовой культурой, не имеет будущего.– Правильно, – одобрил Махмуд, но Али еще что-то говорил, я услышал слово «Россия». – Господин Али выражает тебе сочувствие по поводу захваченности России массовой культурой. У вас были Чайковский и Достоевский, но были и коммунисты, – теперь нет коммунистов, но нет Чайковского и Достоевского. Где они?– Переведи: ушли в подполье. До начала монархии, то есть до ее возрождения.– Ты веришь в возрождение монархии в России?– Ты вначале переведи господину Али.Они начали о чем-то говорить. Я же обратил внимание на приготовление сока. О, это тоже надо было видеть. Здесь не было такого священнодействия, как в выпечке хлеба, но была такая ловкость рук, что тоже залюбуешься. Молодой смуглый парень брал левой рукой апельсин из корзины, подбрасывал, а правой, в которой был широкий длинный нож, взмахивал, перерубал апельсин в воздухе пополам, хватал на лету одну половинку (другая временно падала на сетку), опрокидывал половинку над механизмом выжимания сока, легонько, на полсекунды ее придержав, отбрасывал уже пустую корку, хватал вторую половину, опустошал и ее, и я не успевал заметить, как в воздух взлетал новый апельсин, тут же разлетавшийся на два полушария.

Пинель де Граншам. Пикник в Стамбуле на фоне мечети султана Эйюпа. XIX в.

Мы сидели долго. Запили завтрак чашкой кофе и заели парой пирожных. Напоследок я еще полюбовался хлебопеком. Он отблагодарил за любопытство целой половиной свежевыпеченного, золотистого благоухания. Я хотел дать ему денег, но резко был схвачен за руку Махмудом. – Обидишь! Это же мастер. Твое внимание – вот награда.– Бог стыдится вернуть поднятые к нему руки пустыми. Такой хадис (изречение) пророка подойдет сюда?– Примерно. Значит, ты листал книги, которые у тебя в номере?– Еще бы! Издатель поместил очень много хадисов, похожих на православные.– Например?– Забвение о смерти ожесточает сердце.Господин Али, мы уже садились в машину, добавил:– Ничто так не продлевает жизнь, как делание добра.На улице начиналась жара, но в просторном черном автомобиле было прохладно и уютно. Опять звучала музыка. Хотелось ехать далеко и долго. Но мы уже снова приехали.– Будем пить кофе, – сообщил Махмуд.– Но мы же его сейчас пили.– Хо! Ты не видел, значит, я так понял, настоящего кофе.– Я его и не люблю. Выпил из вежливости. – Я все-таки надеялся, что меня не потянут за стол.– Не любишь, потому что не знаешь, что такое настоящий кофе. Не растворимый – тьфу! – европейский и не жареный – тьфу! – турецкий, это все для простаков, арабский – вот вершина! Видишь? – Он показал на увитую виноградом кофейню.

Кофейня

Дэвид Робертс. Назарет. 1842.

Нас встречал веселый арабчонок в белой чалме. Провел на узорные ковры, натаскал вышитых золотом подушечек, поставил в центр низкий столик, около водрузил башню серебряного кальяна, спросил, какой аромат мы пожелаем. На маленькой сцене появилась девушка, вся в шелковых тканях. Одни глаза да руки в кольцах были видны, остальное – льющийся, колышущийся, переливающийся цветной шелк. Уже несли крохотные фарфоровые, с золотым узором, чашки, еще более крохотные фарфоровые наперстки со сливками, тут же, будто стая птиц, уселись на стол тарелочки с лакомствами. Конфеты разной величины и формы, орехи в сиропе и просто орехи, леденцы, рахат-лукум, козинаки и много всего такого, что и названия для меня не имело, ибо прежде и не бывало в моей жизни. Помня коварство соусов, разжигающее аппетит, решил к сластям не притрагиваться. Чтобы не разлакомиться. А лучше смотреть на девушку. Но, видимо, и такое поведение гостя было предусмотрено арабами. Вскоре я и на девушку любовался и ощущал во рту восточные сладости. Так сказать, услаждал и взор и вкус. Фисташковые орешки были в меру поджарены и неуловимо подсолены. Мне захотелось еще орешков.Махмуд предупредил, что кофе, которое нам принесли, – это только прелюдия к настоящему кофе, увертюра, аперитив, так сказать. Конечно, голов на десять выше остальных, поглощаемых в мире, кофе, но главное впереди. Он повел меня смотреть, как готовят настоящий кофе.– Слышишь запах?Да, запах был тончайший и обволакивающий. Даже пьянящий. Мастер взял из небольшого льняного мешочка горсть зерен и коричневой струйкой слил их в кофемолку. Затем легкий как пыль порошок ссыпал в каменный ковшик, стоящий на жаровне, на древесных углях. Залил кипятком, тоже из ковшика, но уже серебряного, подождал неуловимое время и выхватил ковшик с кофе, когда напиток вспыхнул мелкой белой пеной.Попробовали мы и этого кофе. Но уже совсем изысканный сорт готовился в закрытой емкости, из которой кофе появлялось по капелькам.– Восточный самогон, – назвал я это производство.Махмуд и Али хохотали, очень довольные.И в самом деле действие этого, «капельного», кофе было сродни опьянению. Ударило в голову, заколотилось сердце. Уж очень быстро я поднялся по ступеням качества кофе. Как в тумане плавала по сцене шелковая танцовщица. Махмуд и Али курили кальяны. В них булькало и хрипело. Но на кальян у меня сил уже не хватило.

Не путай меня с туристами

Дэвид Робертс. Иерусалим. Цветная литография. 1841.

Поехали смотреть развалины. Давно я разлюбил сии зрелища. Наглядевшись развалин от бомбежек, например в Эль-Кунейтре, не захочешь смотреть развалины былого могущества, разбомбленные временем. Смотреть на трещины и сколы мраморных колонн, на черепки керамики с остатками узоров, на выщербленные изразцы, на позеленевшие камни стен – что это? Экскурсия на кладбище эпохи, назидание, что и с нами будет так же? Но, по крайней мере, не было гида, никто не загружал датами и фамилиями. Просто гуляли. Но очень недолго. Махмуд сфотографировал верблюда, накрытого ковром, и меня перед верблюдом. – Прокатишься?– Ни за что, – ответил я, – не путай меня с туристами.– Да нам и некогда, – сказал он, поглядев на часы, – пора обедать.– Махмуд, господин Али, – оторопел я, – вы это серьезно?– Смотри на часы – время обеда. За обедом будут большие люди: Мохаммед, устод, раис, как говорят у вас в Средней Азии, и профессор доктор Хусейн. Они тебе будут интересны, ты – им. Ты приехал познавать страну, страна – это люди.– Давай ходить по улицам. Смотреть на людей. Я сыт-сытехонек.– Как-как? Сыт-сытехонек?– Да. Запиши. Превосходная степень насыщения. После него объедение и чревобесие. Большие грехи. Разве ислам не порицает перегрузки желудка?– Есть время пищи, время поста. Рамазан, байрам-ураза. У вас тоже посты. Сейчас нет поста, осень. Так?– Махмуд, – я пробовал все-таки отбиться от обеда, – Махмуд, у нас пока получается демьянова уха. Помнишь басню дедушки Крылова?– Дедушки? Нет. За обедом расскажешь.– То есть нельзя без обеда?– Программа, – ответил Махмуд.

Я смирился

Дэвид Робертс. Эль-Дейр. Петра. 1839.

Мы уже ехали. Ехали обедать. Я смирился Ресторан был за высоким, плетеным из тростника забором. Внутри, в стиле этого забора, была плетеная мебель, столы тоже плетеные, над столами широченные соломенные зонты. Среди этой мебели летали официанты в народных костюмах, на возвышении играл оркестрик, между кухней и посетителями был очаг с открытым огнем – словом, дорогое заведение. Профессора Хусейн и Мохаммед были милейшие люди, словесники, лингвисты-русисты. Но, хотя и русисты, по-русски не говорили, Махмуд по-прежнему переводил. Тема разговора быстро определилась, как только мне были сказаны комплименты о русской поэзии Пушкина и Есенина, о том, что их не понимают в Европе, а только на Востоке. В свою очередь я блеснул знанием Низами, Хафиза, Саади, и мы сошлись на том, что религиозность и нравственность внедряются в народное сознание еще и посредством высокой поэзии. Только я засомневался, что воспеваемое Хайямом вино – это символ, а не вино вовсе.– Это духовное вино, – переводил мне Махмуд. – Экстаз, молитва.– Но он же пьет с женщиной. То есть он с нею, так сказать, молится, так понимать?Махмуд долго переводил мои слова застолью. Увеличил их раз в пять, не меньше. Профессора, поглядывая на меня, смеялись.– Ты меня, наверное, таким дураком выставляешь, – сказал я Махмуду. – Чего они смеются? Надо точно переводить.– Разве я переводчик? – вскинулся вдруг Махмуд. – Я приставлен к тебе как друг, как большой ученый, разносторонний специалист, как можно не понять?– Извини, пожалуйста. Все-таки чем ты их рассмешил?– Не я, а ты. Добавил только, что Восток в русской поэзии значительнее Запада. Ты не согласен?– Согласен. Да будет благословенна твоя отсебятина и благословен род твой. На отсебятину не обижайся. Отсебятина – это смысл творчества.– Запишу.

Роберт Гриндли. Дрожащие минареты Ахмедабада. 1809

Тем временем стол заполнялся. Снова началось нашествие соусов, подливок, приправ. Гора благоухающих, тонких, золотистых лепешек. Я был настороже, контролировал себя. Прислушался к себе: полная приятная сытость. Из вежливости отламывал по крошечному кусочку от лепешки, отпивал по крошечному глоточку свежего сока. Но вот принесли какое-то незнакомое кушанье. Извиняя себя тем, что надо же попробовать новый вкус, я и вкусил. И очнулся, когда тарелка предо мной опустела. И была тут же заменена другой, полной. Нет, так нельзя. – Так много есть я не могу, Махмуд-ага. Махмуд-устод, Махмуд-раис. Это не обед, это какой-то тяжелейший труд.– Это, хранит тебя Аллах, удовольствие. Не ешь, а знакомься. Вот. – Он показал, как это делается: колупнул вилкой в своем блюде, отведал кусочек, а тарелку небрежным движением кисти оттолкнул на край стола. Не успела еще тарелка закончить движение, как была подхвачена возникшим из воздуха официантом. – Вот так, таким образом, таким макаром, как у вас говорят. Да, а что такое демьянова уха? Я уху тоже заказал.– Ужас! – сказал я. – демьянова уха – это насильное утощение.– Насильно? Это нехорошо, это агрессия. Это политика Америки и Израиля – делать образ жизни других насильно по-своему. Нехорошо. – Махмуд обратил мое внимание на очередное кушанье: – Традиционное арабское. Можешь только попробовать.– Что это?– Кислое верблюжье молоко, особым способом приготовленное.

Тайная вечеря. Фото Р. Седмаковой

Паоло Веронезе. Брак в Кане Галилейской. 1562–1563 гг.

Я попробовал, и вспомнил, и рассказал Махмуду и профессорам о простокваше детства, которую томили в русской печи. – Печь уже протоплена, простокваша ставится в глиняном горшке и томится до обеда.– Томится?– Становится протомленной.– Утомленной? Усталой?– Протомленной. Сверху появляется такая румяная пенка, слабая корочка. А если еще этот продукт осторожно перелить в марлю и выдержать, чтоб ушла жидкость, получается творог вкуса… Ммм!Махмуд записал слово «протомленное молоко» и мы стали говорить о молочных продуктах, потом вообще разговор стал гастрономическим.Мы вовсю обедали: несли в чашках густой грибной суп, потом овощной, зеленый, потом в плошке принесли кусочки белой рыбы, а к ним превосходную уху, прозрачно-желтую, с блестками жира.Несли второе – огромное плоское блюдо, в центре которого шипел бело-коричневый ошметок мяса, находящийся в оцеплении зелени, жареного сладкого картофеля, долек незнакомых овощей и фруктов. Морковь и яблоки я узнал. Тарелочки с соусами тем временем были сменены бутылочками и баночками с приправами, подливами, специями.– Это к мясу, – объяснил Махмуд. – А второе второе… Не изумляйся: мясо – это второе первое, а будет рыба – это второе второе.К своему немалому удивлению, я справился и с первым вторым, и со вторым вторым. Может быть, тут срабатывало чисто крестьянское – жалко, нехорошо выбрасывать пищу.– Уф, – сказал я, откидываясь. – Отличное мясо, превосходная рыба. Все уел. Как говорит моя теща: лучше в нас, чем в таз. Запиши. Уел не в смысле кого-то уязвил ехидством, допустим, а все приел, съел, очистил, вместил, ужас! Сколько же я с утра слопал, стрескал? Так, конечно, грешно про пищу Божию говорить, но должна быть мера.Махмуд переспросил про пословицу тещи и записал пословицу в книжечку. Я же, вспомнив, что и у меня должна быть записная книжка, полез в карман, но ее не обнаружил. Я даже не расстроился: уж какой сейчас из меня записчик? Опустив глаза на стол, я увидел перед собой продолговатое блюдо под крышкой.– Не надо, – испуганно сказал я, – не открывать!– Вспомни свою тещу, – сказал Махмуд. – Лучше в нас, чем в таз.– То есть: лопни брюхо, чем добру пропадать? Это тоже наша пословица, запиши. Есть у вас похожие?– Про тещ? Есть. Ты забыл, что у нас не одна теща.– А у тебя?– У меня? – Махмуд пригорюнился. – Одна. Пока. – Он что-то сказал профессорам. Те показали по два пальца. – У них по две тещи. Значит, и жены две. Но вторую жену обычно требует первая. Ей нужна прислуга.