Дай тебе отправиться к праотцам на Келадане!

Данкан старался вспомнить, где же он находится. Он знал, что Тормса мертв, кровь брызнула из глаз Тормсы. Да, он ясно это помнил. Они вошли в темное здание, и внезапно всюду вокруг них вспыхнул ослепительно яркий свет. Данкан почувствовал боль в затылке. Удар? Он постарался пошевелиться, но его мускулы отказывались повиноваться.

Он припомнил, как сидит на краю широкого луга. Там шло нечто наподобие игры в шары: эксцентричные шары, которые подпрыгивали и метались без определенного замысла. Игроками были молодые люди в обычных костюмах… Гиди Прайм!

— Они учатся быть стариками, — сказал он. Он вспомнил, как он это говорил.

Его спутница, молодая женщина, взглянула на него безучастным взором.

— Только старикам следует играть на свежем воздухе, — сказал он.

— Вот как?

Был задан вопрос, на который не дашь ответа. Она взяла над ним верх самым простейшим способом.

«И в следующее мгновение выдала меня Харконненам!»

Да, значит, это из воспоминаний его исходной жизни, когда он был рожден впервые, а не гхолой!

Гхола! В его понятии промелькнул Оплот Бене Джессерит на Гамму. Библиотека: голографические фотографии и три фото Лито I, герцога Атридеса. Сходство Тега с герцогом не было случайным: чуть повыше; но во всем остальном точно такой же — длинное худое лицо, нос с высокой переносицей, дар увлекать людей, которым славились Атридесы…

Тег!

Он помнил последний доблестный поступок башара в ночи Гамму.

«Где же я?»

Его сюда привел Тормса. Они передвигались по заросшей дороге на окраине Ясая.

Барони.

Они не прошли и двух сотен метров по заросшему тракту, как повалил мокрый и липкий снег. Холодный, несчастный снег, от которого через минуту у них стал зуб на зуб не попадать. Они остановились, чтобы надеть капюшоны и застегнуть куртки. Так стало теплее. Но скоро наступит ночь. И станет очень холодно.

— Есть что-то вроде убежища впереди, — сказал Тормса. — Мы переждем там до ночи.

Когда Данкан не отозвался, Тормса сказал:

— Там не будет тепло, но будет сухо.

Данкан увидел серые очертания этого места около трех сотен шагов от них, оно возвышалось на фоне грязного снега. Он узнал его немедленно: учетная станция Харконеннов. Наблюдатели здесь считали (и иногда убивали) проходивших мимо людей. Его слепили из породной глины — как бы один гигантский кирпич, сформированный так, как всегда лепят глинобитные кирпичи, а затем полностью подвергнутый обжигу одной из тех горелок с широким соплом, которыми Харконнены пользовались и для обуздания толпы.

Когда они подошли к этому зданию, Данкан заметил остатки полноохватывающего экрана Защитного поля, разрушенного лазером в местах входа в здание. Кто-то сокрушил эту систему уже очень давно. Извилистые дырки в сети защиты частично заросли кустарником. Но пробитые огненными пиками отверстия оставались открытыми. О да — чтобы находящиеся внутри видели всех, приближающихся ко входам.

Тормса помедлил и прислушался, с осторожностью оглядываясь.

Данкан посмотрел на учетную станцию. Он отлично ее помнил. То, что было перед ним, напоминало деформированный нарост, развившийся из первоначального семени.

Поверхность была обожжена до стеклянного блеска. Бородавки и выпуклости — свидетельствовали о сверхобжиге. Эрозия эпох покрыла здание сетью тонких трещин, но первоначальная форма сохранялась. Он взглянул вперед и узнал часть старой суспензорной системы подъема. Кто-то на скорую руку приспособил замок и заложил засов.

Значит, это отверстие через полноохватный экран Защитного поля сделано недавно.

Тормса исчез в том отверстии.

Словно бы переключили кнопку: видения памяти Данкана изменились. Он был в библиотеке не-глоуба, и вместе с ним Тег. Проектор показывал им серию видов нынешнего Ясая. Идея современного возымела на него загадочное действие. Барони был таким городом, если думать о современном как соответствии всем нормам жизни своего времени. Он полагался исключительно на суспензорные путеводные трассы для перемещения людей и материалов — и все эти трассы находились высоко. Нет никаких отверстий для входа на уровне земли. Данкан пояснил это Тегу.

План материализовались в его памяти, превратясь в город, который использовал каждый возможный квадратный метр вертикального и горизонтального пространства. Путеводные трассы были нужны только для станций универсальных транспортных коконов.

Тег проговорил:

— Идеальной формой была бы клубневидная с плоской крышей для топтеров.

— Харконенны выбирали квадраты и прямоугольники.

Это была правда.

Данкан припомнил Барони с такой ясностью, что содрогнулся.

Суспензорные тракты тянулись как норы червей — прямые, изогнутые, изгибавшиеся под косыми углами… вверх, вниз, вбок. Кроме прямоугольной абсолютности, наложенной по прихоти Харконненов, Барони строили по особому критерию для населенности: максимальная плотность при минимальном расходовании материалов.

— Плоская крыша была единственным приспособленным для человека пространством в этом проклятом месте. — он вспомнил, как говорит это Тегу и Луцилле имеете.

Там, на вершине, были богатые апартаменты и сторожевые станции по всем краям, парковкам топтеров, у всех доступов снизу, вокруг всех парков. Люди, живущие на вершине, могли позабыть о массе плоти, корчившейся в дикой тесноте прямо под ними. Ни один звук или запах этого людского скопища не доходил до верха. Слуг принуждали принимать ванну и переодеваться в гигиенические одежды перед тем, как войти туда.

Тег спросил:

— Почему же так плотно стиснутые людские массы позволяли себе жить в такой тесноте?

Ответ был очевиден, и Данкан его пояснил:

— Вне города — опасная местность. Управляющие городом представляли ее даже более опасной, чем она на самом деле была. Кроме того, немногие знали о лучшей жизни за пределами города. Единственная лучшая жизнь, о которой они знали, была на вершине. И один-единственный путь туда лежал через абсолютно раболепную услужливость.

«Это произойдет, и ты ничего не сможешь с этим поделать!»

Уже совсем другой голос отдался эхом в голове Данкана. Он ясно его слышал.

Пол!

«До чего же странно, — думал Данкан. Было высокомерие в ясновидении, такое же как высокомерие ментата, который держится за свою колючую логику. — Я никогда прежде не думал о Поле как о высокомерном».

Сейчас Данкан смотрел в зеркало на свое лицо. Частью ума он понял, что это — одно из воспоминаний его исходной жизни. Вдруг зеркало стало другим — и отражение его лица в нем тоже стало выглядеть иначе. Смуглое округлое лицо начало приобретать более жесткие очертания, словно бы он достиг зрелости. Он взглянул в собственные глаза. Да, это его глаза. Однажды он слышал, как некто описывал его глаза, как «сидящие в пещере». Глубокие глазницы над высокими скулами. Ему говорили, что трудно понять, синие у него глаза или темно-зеленые, если только свет не падает прямо на них.

Это говорила женщина. Он не мог вспомнить эту женщину.

Он постарался поднять руку и прикоснуться к волосам, но руки ему не подчинялись. Затем он припомнил, что его волосы выбелены. Кто это сделал? Старуха. Его волосы больше не были шапочкой темных колечек.

И герцог Лито смотрел на него в дверном проходе обеденного зала на Келадане.

«Сейчас мы поедим», — сказал герцог. Это был королевский приказ, но высокомерия не чувствовалось, поскольку его устраняла слабая улыбка, как бы говорящая: «Кто-то же должен это сказать».

«Что случилось с моим умом?»

Он припомнил, как идет за Тормса к тому месту, где, как сказал Тормса, их будет ждать не-корабль.

Это было большое здание, возвышавшееся в ночи. Вокруг главного здания разбросаны пристройки поменьше. Они вроде бы заселены, из них послышались голоса и звуки работающих машин. Ни одного лица не показалось в узких окошках. Ни одна дверь не открылась. Данкан уловил запах пищи, когда они проходили мимо самой большой из пристроек. Это напомнило ему, что они ели только сушеные полоски какой-то кожистой штуковины, которую Тормса называл «походной пищей».

Они вошли в темное здание.

Зажегся ослепительный свет.

Из глаз Тормсы брызнула кровь.

Мрак…

Данкан смотрел на лицо женщины. Он и раньше видел лицо, подобное этому: единичный трайд, вынутый из голографического фильма. Где же это было? Где же он его видел? Почти овальное лицо, чуть расширяющее ко лбу, отсюда легкий изъян в идеальности его изгибов.

Она заговорила:

— Меня зовут Мурбелла. Ты этого не запомнишь, но я доверю тебе мое имя, поскольку помечаю тебя. Я выбрала тебя.

«А я все же тебя помню, Мурбелла».

Зеленые глаза, широко расставленные под изогнутыми бровями, приковывали взгляд к ним одним, лишь позднее начинаешь рассматривать подбородок и небольшой рот. Рот был полным — из тех губ, которые складываются сердечком, когда хозяйка задумчива.

Зеленые глаза смотрели в его глаза. До чего же холоден взгляд! Но какая сила в нем.

Что-то коснулось его щеки. Он приоткрыл глаза. Значит, это не память! Все это происходит с ним сейчас. Происходит сейчас!

Мурбелла! Она сначала была здесь, потом его покинула.

Теперь вернулась снова. Он вспомнил, как проснулся обнаженный на мягкой поверхности… на спальном матрасе. Да, его руки узнают этот матрас.

Прямо над ним раздетая Мурбелла, зеленые глаза смотрят на него с ужасающей напряженностью. Она коснулась его одновременно во многих местах. Тихое жужжание вырвалось из ее губ.

Он ощутил быструю эрекцию, жесткую до боли.

У него не было сил сопротивляться. Ее руки двигались по его телу. Ее язык. Жужжание! Ее губы всюду касались его тела. Соски грудей скользнули по его щекам, по его груди. Когда он увидел ее глаза, то в них был продуманный замысел.

Мурбелла вернулась, она опять это делает! Через правое плечо он мельком увидел широкое плазовое окно — и Луциллу с Бурзмали позади него. Сон? Бурзмали прижал ладони к плазу. Луцилла стояла со скрещенными руками, на ее лице смешанное выражение ярости и любопытства.

Мурбелла пробормотала в его правое ухо.

— Мои руки — огонь.

Ее тело закрыло лица за плазом. Он ощущал огонь повсюду, где только она его ни касалась.

Пламя уже захлестнуло его ум. Скрытые места внутри тела ожили. Он увидел красные капсулы, словно полоску сверкающих колбасок, проносящуюся перед его глазами. Он испытал горячку. Он был поглощен капсулой, возбуждение полыхало в сознании. Эти капсулы! Он узнал их: это был он сам, это были…

Все Данканы Айдахо, и первоначальный, и все гхолы один за другим возникали в его уме. Они были как взрывающиеся коробочки семян, отрицающие весь другой жизненный опыт, кроме себя самих. Он увидел, как его крушит огромный Червь с человеческим лицом.

«Проклятье тебе, Лито!»

Крушит, крушит и крушит… снова и снова.

«Проклятье тебе, проклятье тебе, проклятье тебе…»

Он погиб под сардукарским мечом. Боль пронеслась яркой вспышкой, и вспышку эту поглотила тьма.

Он погиб в катастрофе на топтере. Он умер от ножа убийцы Рыбословши. Он угасал, угасал, угасал.

Памяти иных жизней затопляли его до тех пор, пока он не стал удивляться, как же он может вместить их все. Сладость новорожденной дочери, которую он держит на своих руках. Мускусный запах страстной супруги. Каскады ароматов славного данианского вина. Упражнения до одышки в гимнастическом зале.

АКСЛОЛЬТНЫЕ ЧАНЫ!

Он припомнил, как раз за разом выходит из них: высокие огни и мягкие механические руки. Эти руки крутят его, и несфокусированным зрением новорожденного он видит огромную гору женской плоти — громадную в своей почти неподвижной массивности… лабиринты темных трубок, опутывающие, приковывающие его тело к гигантским металлическим контейнерам.

АКСЛОЛЬТНЫЙ ЧАН?

Он задохнулся, охваченный этими воспоминаниями всех жизней, обрушившихся на него. Все эти жизни! Все эти жизни!

Теперь он вспомнил, что тлейлаксанцы вмонтировали в него спящие знания, которые ждали только этого момента соблазнения Геноносительницей Бене Джессерит.

Но это совершила Мурбелла, а она не Бене Джессерит.

Она, однако, оказалась под рукой, чтобы заработало запрограммированное тлейлаксанцами.

Данкан мягко замурлыкал и коснулся ее с потрясшей Мурабеллу живостью.

ОН НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ НАСТОЛЬКО ОТЗЫВЧИВ! НЕ ТАКИМ ОБРАЗОМ!

Его правая рука, трепеща пробежала по губам ее влагалища, в то время как левая рука ласкала основание ее позвоночникам, его рот мягко задвигался по ее носу, скользнул к губам, к впадинке ее левой подмышки. И все это время он тихо мурлыкал в ритме, который пульсировал через его тело, поднимаясь и ослабевая…

Она захотела оттолкнуться от него, но это лишь ускорило его ответные реакции.

«Откуда ему известно, что надо касаться меня именно в этот момент? И именно здесь! И здесь! О Святая Скала Дура, откуда ему это известно?»

Данкан ощутил, как набухают ее груди, увидел, как краснеет ее нос. Он увидел, что соски ее стали жесткими, вокруг них все потемнело. Она застонала и широко раздвинула ноги.

«Помоги мне, Великая Черница!»

Но единственная Великая Черница, о которой Мурбелла могла сейчас подумать, была надежно отгорожена от этой комнаты запертой дверью и барьером из плаза.

Энергия отчаяния затопила Мурбеллу. Она отвечала одним-единственным образом, который ей был известен: касания, ласки, используя все техники, — которые так тщательно осваивала за долгие годы своего обучения.

На все, что она делала, Данкан отвечал бешено стимулирующим контрходом.

Мурбелла обнаружила, что больше не может контролировать свои реакции. Она реагировала механически, из какого-то колодца знаний, который был глубже всех ее тренировок. Она почувствовала, как сжимаются мускулы ее влагалища и как быстро выделяется смазочная жидкость. Когда Данкан вошел в нее, она услышала собственный стон. Ее руки, ноги, ладони, все ее тело двигалось в двух одновременных системах реакций — тренированность до автоматизма и все более и более глубокое осознание других требований.

«Как он это сделал со мной?»

По мягким мускулам ее таза пробежали волны экстатических сжатий. Она ощутила его одновременный ответ — твердый шлепок его семяизвержения. Это увеличило ее собственную реакцию. Пульсация от сжатий ее влагалища распространялось по всему телу. По всему и вовне… По всему и вовне…

Все, что она испытала, — один сплошной экстаз. Под веками у нее полыхало и разрасталось ослепительное белое сияние. Каждый мускул трепетал от такого чувства, о котором она даже не мечтала и не считала когда либо-возможным.

И снова волны потекли вовне.

Снова и снова…

Она потеряла счет повторениям.

Когда Данкан застонал, застонала и она, снова хлынули вовне волны.

И снова…

Исчезли ощущения времени и всего окружающего, осталась только эта безмерность продолжающегося экстаза.

Она желала и чтобы это продолжалось вечно, и чтобы это закончилось. Этого не должно случаться с женщиной! Преподобная Черница не должна испытывать такого. Это — те ЭТО — те ощущения, с помощью которых управляют мужчинами.

Данкан действовал по модели реакции, которая была в него заложена. Было еще что-то, что предполагалось, что было задумано сделать ему. Он не мог припомнить, что же это такое.

«Луцилла?»

Он вообразил ее мертвой перед собой. Но эта женщина была не Луцилла, это была… это была Мурбелла.

Сил в нем почти не оставалось. Он присел, отодвигаясь от Мурбеллы, и умудрился подняться на колени. Его руки дрожали от непонятного ему возбуждения. Мурбелла постаралась оттолкнуть Данкана, но его уже не было. Ее глаза резко открылись.

Данкан на коленях стоял над ней. Она понятия не имела о том, сколько времени прошло. Она попыталась найти в себе силы, чтобы присесть, но это не получилось. К ней медленно возвращался рассудок.

Она пристально взглянула в глаза Данкана, понимая теперь, кто он такой, этот мужчина. Мужчина? Всего лишь юнец. Но он сделал такое… такое… все Преподобные Черницы были предупреждены. «Есть гхола, которого Тлейлакс вооружил запретным знанием. Этот гхола должен быть убит!» Она испытала небольшой прилив энергии в своих мускулах, приподнялась на локти. Задыхаясь, ловя воздух, постаралась откатиться от него и опять упала на мягкий матрас.

Святые Скалы Дура! Этому мужчине нельзя позволять остаться в живых! Это — тот самый гхола, и он может делать то, что дозволено только Преподобным Черницам. Ей хотелось напасть на него, и в то же время ей хотелось опять притянуть к себе его тело. Упоение! Она понимала, что сделает все, о чем он ее сейчас ни попросит. Она сделает это ради него.

«Нет! Я должна убить его!»

Вновь она поднялась на локти и уже с локтей умудрилась присесть. Ее ослабевший взгляд упал на окно, которым были отгорожены Великая Преподобная Черница и ее проводник. Они продолжали там стоять, глядя на нее. Лицо мужчины полыхало. Лицо Преподобной Черницы было таким же неподвижным, как и сама Скала Дура.

«Как она может просто так стоять, после того что она увидела? Великая Преподобная Черница должна убить этого гхолу!»

Мурбелла подала знак женщине за плазом и подкралась к запертой двери возле спального матрасика. Она едва умудрилась отпереть и распахнуть дверь перед тем, как рухнуть на спину. Ее глаза смотрели на коленопреклоненного юношу. На его теле блистал пот. На его возлюбленном теле…

НЕТ!

Отчаяние подняло ее с пола. Она встала на колени, а затем, благодаря силе воли, на ноги. К ней возвратились силы, но ноги дрожали, и она спотыкалась возле подножия спального матрасика.

«Я сделаю это сама, не думай. Я должна это сделать».

Ее тело раскачивалось из стороны в сторону. Она постаралась встать попрочнее и нанести прицельный удар в его шею.

Она овладела этим ударом в долгие часы тренировок. Она разобьет гортань. Жертве перебиваются дыхательные пути.

Данкан легко уклонился от этого удара, но он был слишком медлителен, медлителен…

Мурбелла чуть не упала рядом с ним, но ее подхватили руки Великой Преподобной Черницы.

— Убей его, — задохнулась Мурбелла. — Это тот самый, о котором нас предупреждали. Тот самый!

Мурбелла почувствовала руки у себя на шее, пальцы, яростно нащупывавшие бугорочки нервов за ее ушами.

Последнее, что услышала Мурбелла перед тем, как потерять сознание, был голос Преподобной Великой Черницы…

— Мы никого не убьем. Это гхола направляется на Ракис.