Люций вскочил на ноги, первым из Детей Императора придя в себя после ударной волны, вырвавшейся из шахты. Все его чувства трепетали в предвкушении, обещании нового ощущения, лежавшего за гранью всего ранее доступного ему. Меч танцевал в его руке, лезвие клинка мерцало.

Даже воздух замер в ожидании великого момента.

Сражение в зале башен стало испытанием для Люция. Не для его мастерства мечника — эльдарские машино-призраки не могли ему ничего противопоставить, а для его способностей переносить скуку. Приказ, отданный примархом Эйдолону, был предельно ясным — обеспечить безопасность смертных, несущих дар Призматики, до тех пор, пока они не скинут свой дорогой груз в шахту. Люций понятия не имел, почему такое задание требует личного участия Эйдолона. Возможно, это было связано с тем, что он однажды умирал.

В любом случае, как только контейнеры опустели, смертные ступили в зелёный поток и унеслись вниз. Было ли это сделано по команде Эйдолона? Люцию не было до того никакого дела.

Битва напоминала скучное избиение, без конца повторяющиеся схватки, которые не доставляли никаких проблем. Ни одна из эльдарских машин не могла сравниться с ним в мастерстве, и он перепробовал все известные ему стили, просто чтобы не подохнуть от скуки, убивая врагов одним и тем же движением.

Но теперь Фулгрим вернулся в ореоле таких же камней, что были в сердцах тупых машин эльдар. Завеса парящих камней была столь плотная, что полностью загораживала вид на дальние края зала. Люций заметил мимолетное движение за мерцающими камнями, его инстинкт воина говорил ему, что он определенно что-то видел там.

Но всё его внимание вновь переключилось на примарха.

Люций видел, что Фениксиец уже не тот, кем он был при высадке на планету. Он парил над шахтой, из которой более не извергался поток изумрудного света, бивший в беспокойную тьму над ними, над отверстием осталось лишь угасающее свечение. Броня Фулгрима светилась жизненной энергией, словно свет тысячи солнц был заключен в нём и старался вырваться обратно на свободу. Темные, похожие на кукольные, глаза примарха были словно две черные дыры, врата к высотам познания и ощущений, которые могли родиться только в мечтах сумасшедших и тех, кто пройдет любой путь лишь бы испытать их.

Плащ Фулгрима упал, а черты лица его искажались, словно он одновременно испытывал сильнейшую боль и невероятное наслаждение. Неохотно, Люций всё же отвёл взор от удивительных форм Фулгрима, чтобы посмотреть на других захватчиков гробницы.

Лономия Руэн стоял рядом с бесполезными против эльдарских созданий отравленными кинжалами. Острые черты его лица подергивались от волнения в преддверии надвигающейся трансформации Фулгрима, ручейки пурпурной крови текли из его носа и ушей. Марий Вайросеан стоял прямо перед ним, его акустическое оружие притихло перед лицом такого чуда, и Люций хотел попросить его сыграть какую-нибудь невероятную какофонию, чтобы запечатлеть этот момент. Вайросеан рыдал, глядя на Фулгрима, его измененное лицо вытянулось, пытаясь изобразить обожание и злобную ревность. Сложно было сказать точно, что именно было на самом деле, ввиду сильнейших изменений лица. Крисандр Кинжальный стоял недвижимо, по лицу его блуждала ухмылка наслаждения, его острый язык облизывал тонкие губы.

Железные Воины, похоже, наконец, осознали происходящее на их глазах чудо и застыли в присутствии богоподобного существа в расцвете его силы. Даже состояние их приговоренного повелителя не могло снять очарования от возвышения Фулгрима, так как ни один из его тупоголовых воинов не приблизился к павшему примарху.

Казалось, одного Эйдолона не коснулось оцепенение, поразившее всех, кто пережил атаку эльдарских автоматонов, он пошел к Фулгриму, как только тот спустился к краю шахты. Едва ноги Фулгрима коснулись поверхности, Люций почувствовал дрожь, пробежавшую сквозь планету, словно мир восставал против этого касания. Это было похоже на столкновение двух тектонических плит, где-то глубоко под землей, и высвобожденная сила их столкновения с нарастающей мощью шла к поверхности.

Люций хотел двинуться, подойти ближе к примарху, но он едва мог справляться даже со своим сердцем. Его тело понимало то, что не понимали его собственные желания.

Это был момент рождения, и как все подобные моменты, это был очень личный момент.

Эйдолон достал из-под плаща клинок, серый, тускло-блестящий меч, который Люций узнал мгновенно. Это было оружие, которым обычный воин мог победить бога, оружие, которое в древние времена называли заколдованным.

«Анафем» — был тенью меча, который по слухам был похищен из Зала Изобретений на Ксенобии. Лезвие его было сколото и укорочено до размеров гладиуса простого солдата капелланом XVII легиона, никто не знал для каких целей, это было сделано. Эйдолон поднял меч на уровень глаз Фулгрима и произнёс слова, которые Люций расслышать не смог. Примарх кивнул, и Эйдолон вонзил меч в бок Фулгрима.

Дети Императора закричали как один, но удивительная сила, распространявшаяся от блаженной фигуры Фулгрима, удержала их на месте.

— Тот, что был мёртв, приведет меня в жизнь! — закричал Фулгрим, боль в его голосе наполнила глаза Люция слезами, — Тот, который восстал, будет свидетелем моего перерождения! Эйдолон кружился вокруг примарха и наносил новые удары, каждый раз погружая клинок по рукоять. Кровь хлестала из Фулгрима, и его лицо выдавало агонию, которую он испытывал при каждом ударе. Эйдолон убрал окровавленное оружие в ножны и встал перед Фулгримом. Обеими руками он взялся за края первой раны и раздвинул её.

Фулгрим запрокинул голову и издал рев ярости, который посрамил бы Ангрона, столько свирепости было в него вложено. Даже когти мясников никогда не вызывали такой вой боли из живого существа, и Люций поклялся убить Эйдолона, за то, что он заставил так мучиться примарха.

Но Эйдолон ещё не закончил. Он стал обходить Фулгрима по кругу, открывая окровавленными перчатками каждую рану, пока, в итоге, примарх не зашатался на ногах, едва удерживаясь от падения. Раны его не заживали, его усиленный метаболизм продолжал бесполезную борьбу с повреждениями. Каким целям служили эти увечья, Люций постигнуть не мог, но чтобы это ни было, оно подходило к концу, он чувствовал, как растущая сила затапливает зал. Эта сила наконец-то освободилась, чтобы обрушиться на мир, чьи мёртвые часовые сдерживали её веками. Плоть его отозвалась на это присутствие, кожа сморщилась, по нервам прокатилась волна трепетного блаженства и отвращения.

Мощное чувство предвкушения наполнило его, как в тот день, когда капитаны Легиона ожидали Фулгрима в засаде в Галерее Мечей, только в этот раз оно было отточенное как бритва. Это было похоже на мгновение перед ударом молнии, удар сердца перед попаданием пули, крошечную паузу перед ударом десантной капсулы о землю. В любой момент, сила, которую ранее не видели ни смертные, ни те, кто был после них, ни кто бы то ни было вообще, проявит себя полностью. Люций абсолютно точно знал, что именно это привело к фактическому вымиранию эльдар. Они вели поиски, чтобы достигнуть великолепия, но в итоге их самих заполучили.

— Сделай это, — сказал Фулгрим Эйдолону, лицо его было в слезах.

Эйдолон кивнул и поднял руку. Скопление камней душ, из числа паривших в высоте, сдвинулось с места и поплыло по воздуху к нему. Он выдернул их из воздуха и вдавил в раны, нанесенные им самим примарху. Люций ощутил маленькие вспышки ужаса и отчаяния, но каждая быстро угасала, по мере того как Эйдолон призывал всё больше камней и впихивал их в тело Фулгрима. Сначала десяток, потом ещё десяток, потом больше и больше, пока не стало казаться, что больше уже не влезет.

— Не надо больше, — взмолился Фулгрим, но Эйдолон покачал головой.

Фулгрим рыдал и выл, но на каждую мольбу прекратить, Эйдолон впихивал новые камни в раны.

Наконец, Эйдолон закончил, и Люций позволил себе протяжный судорожный выдох.

— Ещё один, — прохрипел Фулгрим, — Камень-магетар.

Эйдолон замялся, кружа вокруг своего израненного примарха, осматривая каждую окровавленную щель на его доспехах.

— Быстрей! — вскричал Фулгрим, — Это должно произойти сейчас! Последняя составляющая моего возвышения!

— Я не вижу его, повелитель. — сказал Эйдолон.

— Он там! — завопил Фулгрим, — В нагруднике.

И тогда пространство зала прорезал голос, скрипучий и грубый, как железо, трущееся о камень.

Пертурабо пошатывался на краю шахты, челюсть и пах его были красными от обильно текшей из глубокой раны крови. Лицо Владыки Железа было болезненным и изможденным, кожа на лихорадочно дрожащем теле была пергаментного цвета. В руке он держал камень-магетар, внутри которого шла борьба золотого и чёрного цветов.

— Это ищешь? — проговорил он.

Пертурабо знал, что ему следует уничтожить камень. Он мог с лёгкостью сделать это.

Просто держа его в руке, он чувствовал все сильные и слабые места его решётчатой структуры, сколько усилий нужно приложить, чтобы разломить его или растереть в порошок. Он знал, что ему следует поступить так, но что станет с ним самим после этого? Будет ли сила похищенная камнем утрачена навсегда?

— Ты привел меня сюда, чтобы убить, — сказал Пертурабо, направляясь к Фулгриму, держа руку с камнем-магетар вытянутой над пропастью шахты. Свет умирающего зеленого солнца светился где-то уже очень глубоко, и Пертурабо, хоть и не был специалистом по небесным делам, понимал, что какой бы механизм ни удерживал планету от поглощения чёрной дырой, он был теперь выключен.

Жизнь этого мира подходила к концу, и он был уверен, что какие бы силы ни были задействованы, последствия уничтожат камень.

Был ли это риск, на который он готов был пойти, чтобы остановить Фулгрима?

— Ты ошибаешься, — ответил Фулгрим, — Я привел тебя сюда, чтобы дать себе жизнь.

— Что для одного пища, для другого — отрава, правильно?

— Что-то в этом духе, — согласился Фулгрим.

Эйдолон выступил рядом с Фулгримом, рука его скользнула под плащ.

— Лорд-коммандер Эйдолон, если сделаешь ещё шаг, я прикончу тебя на месте, — сказал Пертурабо, — Ты знаешь, что я могу это сделать даже теперь.

Эйдолон остановился и посмотрел на Фулгрима, который едва заметно кивнул.

Пертурабо смотрел на брата в поисках хотя бы намека на раскаяние, признака сожаления о том, что они дошли до этого, мимолетный стыд за то, что тот планировал его убийство.

Ничего такого он не увидел, и сердце его разбилось от понимания, что Фулгрим, которого он знал когда-то давно, исчез навсегда. Он никогда не думал, что кто-то может зайти так далеко, без надежды на искупление. Человек может пасть на самое дно, деградировать полностью, но у него будет шанс на спасение души, если он хоть иногда испытывает раскаяние.

Если только он сам в это верит.

— Ты не понимаешь силы, которая станет доступной, брат, — сказал Фулгрим, — Я смогу выполнять любую свою прихоть, просто моргнув глазом. Я познаю тайны, о которых Магнус даже не догадывается. Я стану богом — сияющим, великолепным созданием. Это мой апофеоз, я стану сутью Бытия, буду знать все возможные перспективы галактики.

— Ты больше не хочешь быть ангелом, — сказал Пертурабо, — Теперь ты захотел стать богом.

— И что в этом плохого? — Человечество не нуждается в богах, — сказал Пертурабо, — мы переросли их давным-давно.

Фулгрим засмеялся, хотя Пертурабо видел, что все его усилия и внимание уходили на то, чтобы его разбухшее тело не распалось на части. Капельки света, ртутно-глянцевые, выступили потом на его коже, стекая с его тела в крестообразной позиции серебристыми каплями.

— Ты так думаешь? Тогда почему боги до сих пор существуют? Вера дает им эту возможность, и мы поклоняемся им в каждом акте бойни, предательства, разврата и предпринятых поисков бессмертия. Знаем ли мы это или нет, но мы присягаем им каждый день. Пертурабо покачал головой, — Я ничему не поклоняюсь. И не верю ни во что.

Окончательность этого высказывания почти остановила его как вкопанного. Сила его была подобно удару, горькое семя правды, которую он никогда не признавал или не знал до этого момента. Он увидел, как осознание этого отразилось в глазах Фулгрима.

— Вот почему твоя жизнь черства и горька, — презрительно и с сожалением в каждом слове произнес Фулгрим, — Ты позволял другим пользоваться тобой, был обращен в рабство богом, у которого даже не хватает порядочности, чтобы признать, кто он есть на самом деле. Наш общий отец вознесся на божественные высоты давным-давно и не собирается делить это место с кем бы то ни было. Он обещал нам жизнь в новом мире, но он всегда будет над нами, хозяин со своими преданными шавками-рабами.

— По этой причине ты примкнул к Хорусу? — требовательно спросил Пертурабо, вплотную подступая к Фулгриму, так что их лица почти касались, — Зависть? Тщеславие? Подобная мелочность для слабаков, нас создавали для великих дел.

— Что ты можешь знать о великих делах? — усмехнулся Фулгрим.

— Ты не знаешь, о чем я мечтаю. — ответил Пертурабо, — Никто не знает, никто даже не пытался узнать.

Голова Фулгрима дернулась вперед, и мускус сверкающих розовых паров, пронизанных ярко красными прожилками, вырвался из его рта, обволакивая Пертурабо вяжущей вонью, состоявшей частично из духов, частично — из нечистот.

— Тогда покажи мне свои мечты, брат, — прошипел Фулгрим, — И позволь мне претворить их в жизнь!

Мир, окружавший Пертурабо, сменился городом, о котором он мечтал каждую ночь, после отлёта с Олимпии. Он стоял в центре огромного бульвара, вымощенного мрамором, по его ширине рядами были посажены высокие деревья и установлены изумительные статуи. Одетый только в длинный хитон бледно-кремового цвета и сандалии из мягчайшей кожи, он был похож на ученого или общественного деятеля. Он был человеком, живущим для мира, не для войны, и образ этот сидел на нём как вторая кожа.

Воздух был невероятно чистым, пахнущий горными соснами, узкими долинами и свежей водой из кристально прозрачных водопадов. Небо было широким и голубым, с полосками облаков, похожих на легкий выдох. Даже понимание того, что всё это лишь фантом, не остановило Пертурабо от восхищения собственной ручной работой, видами суровых гор, заснеженными пиками и чистыми улицами города вокруг него. Лохос, угрюмая горная цитадель Даммекии, возродился в памяти своего приемного сына.

Строения всевозможных форм наполняли город, похожие друг на друга как отец с сыном, каждое невероятнее другого, и ни одно никогда так и не построенное.

Позади него был Талиакрон, но выполненный из полированного мрамора и узлита, порфира, золота и серебра. Окружали его холлы правосудия, торговые галереи, дворцы памяти и жилища горожан.

Жители Лохоса заполняли бульвар, двигаясь с неторопливой грацией и умиротворенные жизнью. Куда бы ни посмотрел Пертурабо, он видел спокойных мужчин и женщин, наполненных амбициями и надеждами, мечтами и возможностями осуществить их. Это были жители Олимпии, такие, какими он всегда хотел их видеть, чистые, здоровые и объединенные общей целью. Они приветствовали его искренними добросердечными улыбками. Они любили его, и их счастье наполняло каждое доброе слово, каждый жест уважения и каждое тёплое приветствие.

Это была его библиотека архитектуры, претворенная в реальность, город воображения, гармонии и света, и он шел по его многочисленным улицам как его архитектор и как любимый отец. Это был город мечты. Его мечты.

И хотя он не мог их видеть, Пертурабо знал, что двенадцать городов-государств Олимпии выглядят подобно этому месту. Каждый построен точно по его проекту, логичный и организованный, но построенный с учетом, что это место, где живут люди. Никакая постройка, пусть грандиозная, пусть величественная в своих амбициях или масштабах, не может быть названа удачной, если создатель забудет это основное правило, и Пертурабо никогда его не забывал.

Он гулял по улицам, зная, что им манипулируют, но его это не заботило.

Кто откажется увидеть собственные мечты наяву?

Город открывался перед ним, его красота и заманчивые улицы, планировка которых понималась интуитивно. Он вел его к почти забытым чудесам, которые он создавал на страницах своих многочисленных тетрадей, юношеское безрассудство, подростковое тщеславие и зрелые строения, которые говорили о длительном ученичестве, проведенным над чертёжным столом. Наконец, он вышел на восьмиугольную площадь в центре города, место собраний и случайных встреч, точку, в которую ноги приведут странника помимо его воли. Лавки ремесленников и кондитеров, торговцев мясом и продуктами шли по краям площади, а в середине высилась статуя воина в отполированной броне, с молнией, зажатой в кулаке одной руки, и скипетром, увенчанном орлом в другой.

Бог, воссозданный в мраморе руками почтительного сына.

Пертурабо обошёл статую по кругу, странная смесь эмоций наполнила его.

— Надо отдать тебе должное, брат, — раздался голос Фулгрима с края восьмиугольника, — Когда ты мечтаешь, то делаешь это с размахом. Пертурабо увидел брата, сидящего за кованым столиком в закусочной со стеклянными стенами, одетого в такой же хитон. Два стакана, вырезанные из лилового кристалла стояли на столе по сторонам от бутыли чистого, цвета мёда вина.

— Ты знаешь, Римляне обычно пили из аметистовых сосудов, полагая, что это убережёт их от отравления. — сказал Фулгрим, отталкивая стул ногой и указывая рукой на свободное место, — Давай, посидим.

Всё что хотел Пертурабо — это схватить Фулгрима за шею руками и сломать её как тонкую деревянную палку. Но какой смысл делать это в несуществующем месте? Вместо этого он сел напротив брата, пока тот наливал два бокала вина.

— Полная чушь, конечно, — продолжил Фулгрим, — Но нельзя же винить людей за их заблуждения, если они не знают ничего лучше, правда?

Пертурабо ничего не ответил и сделал длинный глоток. Сладкое вино с виноградников на склонах Изеаракских гор, к югу отсюда. Его любимое, ну, конечно же. Разве может быть иначе в мечтах о совершенстве.

— Только посмотри на это место, — сказал Фулгрим, откидываясь на стуле и обводя рукой восьмиугольную площадь и город за ней, — Никогда не думал, что у тебя подобный взгляд на вещи.

— Что ты делаешь Фулгрим? Мы должны были уладить вопрос как воины.

— Но мы не воины, брат, — ответил Фулгрим, смахивая воображаемую пылинку с хитона, — В твоём идеальном мире мы — дипломаты, и мы решаем наши разногласия на словах, да?

— Я думаю, слишком поздно для этого.

— Вовсе нет. Я осмотрел этот город и понял, что совершил ошибку, которую поклялся не допускать. Я недооценил тебя.

— Я предупреждал тебя об этом.

— И я не прислушался, да, я знаю. — ответил Фулгрим, пренебрежительно взмахивая рукой, — Оглядись, это место затмевает Макрагге своим великолепием! Грандиозное, но не чопорное, а это немалый успех.

— Оно не существует, — сказал Пертурабо, — Его никогда не было и никогда не будет.

— Ты ошибаешься, — произнес Фулгрим, подаваясь вперед, словно собираясь сообщить заговорщическую сплетню. — Я могу помочь тебе сделать всё это реальностью. Вообще всё.

— Ещё одно пустое обещание?

— Нет, брат, — сказал Фулгрим, — Я думаю, что мы слишком далеко зашли для пустых обещаний. Всё что нам осталось — это суровая, тяжкая правда. И правда заключается в том, что если ты отдашь мне камень-магетар, я вновь вдохну жизнь в Олимпию.

Пертурабо вгляделся в лицо Фулгрима в поисках лжи, но увидел там лишь правду. Но он всё ещё не верил брату. Его и раньше обманывали словами, в которые он верил. — Я умру, если отдам его тебе. Это были твои слова.

— Разве это большая цена за воскрешение Олимпии?

— Конечно, не слишком большая, но мне придется довериться тебе, и.

— Да, я сделал так, что довериться мне затруднительно, не правда ли? — ухмыльнулся Фулгрим.

— Невозможно, вот слово, которое я бы использовал.

Фулгрим наполнил бокалы вновь. — Ладно, давай зайдем с другой стороны, подумай обо всех тех, кто презирал тебя. Дорн, Хан, Лев. Все они смотрели на тебя с высока, полагая, что ты и твои сыны всего лишь землекопы. Вы превратились в Легион, который вызывали, чтобы сделать грязную работу, которой другие чурались.

— Ты думал также, насколько я помню, — указал Пертурабо.

— Это правда, но теперь увидев этот город, я осознал ошибочность моего мнения. — сказал Фулгрим, — Это совершенный город, брат, его мог бы придумать я, но не сделал этого. А ты сделал. Ты, конечно, знаешь, что остальные не смогли принять того, что здесь случилось? Они презирали тебя за это, за твой провал по удержанию мира, приютившего когда-то тебя. Я могу дать тебе силу отстроить его, сделать его таким, словно ничего и не происходило. Всё что от тебя требуется — отдать мне камень-магетар. Или нет, я справлюсь с этим и без него.

Пертурабо услышал ложь в словах Фулгрима, его страх, что этот момент пройдёт в пустую.

Даже в этой фантазии, он чувствовал уникальное слияние пересекающихся в гробнице энергий, совпадение небесных сфер, которое больше не повторится.

— Подумай об этом, брат, нашими объединенными усилиями Олимпия восстанет из пепла, как мифологический феникс.

— Олимпия мертва, — сказал Пертурабо, — Я убил её, и мёртвое остаётся мёртвым, какие бы силы ты ни надеялся заполучить.

Фулгрим наклонился над столом, и положил свою руку на руку брата.

— Брат, подумай о всех твоих потерях, о всех жертвах. — сказал Фулгрим, в его тёмных глазах светились кружащиеся огоньки далёких галактик, — Я смогу дать тебе всё, что ты захочешь.

— Возможно, ты сможешь дать мне то, что я хочу, — ответил Пертурабо печально, — Но ты никогда не сможешь дать то, что мне нужно.

— И что же это? — прошипел Фулгрим, — Наказание?

Пертурабо оттолкнул свой стул и опрокинул стакан. — С разговорами покончено.

Аметистовый бокал покатился по столу и разбился на мелкие кусочки о землю, осколки рассыпались в любопытный узор — звезда, каждым лучом, указывающая на одну из сторон восьмиугольной площади. Фулгрим покачал головой, и образ учёного сполз с него, как кожа змеи, обнажая фальшивку, которой он был, бесстыжий лжец под личиной друга. Они вновь оказались в зале гробницы, и брат его выглядел так же, как Пертурабо запомнил его — открытый, корчащийся от силы и истекающий световым потом.

Олимпия, о которой он мечтал, исчезла, уйдя в прошлое, где её народ был мёртв, сама она сожжена, а будущее растоптанного железными подошвами IV Легиона.

— Тебе следовало принять моё предложение, — сказал Фулгрим, — Теперь же всё, что тебе осталось — смерть.

— Нет, — ответил Пертурабо, — Не всё.

И произнося это, он бросил камень-магетар в шахту.

Камень вспыхивал золотым и чёрным, вращаясь и приближаясь по плавной дуге к центру бездны. Фулгрим протестующе закричал, и этот визг снял заклятье, удерживавшее воинов на местах. Бросок Пертурабо был слабым, гораздо слабее, чем мог бы кинуть старый калека, но этого было достаточно.

Он смотрел на падение камня, испытывая облегчение от избавления от талисмана паразита.

Но облегчение его сменилось ужасом, при виде золотой фигуры, спикировавшей из скопления висящих в воздухе камней душ вслед за магетаром. Он разглядел механического орла, перья его были выполнены из золота, тело было чудом точной механики и утерянных технологий.

Он узнал в строении орла принципы, схожие с теми, по которым он строил собственные механизмы в своем святилище. Похоже, что он был не единственным учёным, чьи работы черпали идеи в трудах давно мёртвого выходца из Фиренции. Птица издала клич охотящегося хищника, выставила перед собой лапы, крылья вытянулись стрелами, когда она прорезала воздух, схватывая камень-магетар обсидиановыми когтями.

Орёл заложил обратный вираж, в буравящем взгляде светились тайные технологии его разума. Крылья захлопали со звуком соударяющегося металла, и понесли птицу прочь к дальней стороне зала.

Очереди болтерного огня прорезали висящее облако камней душ, сбивая несколько легионеров Детей Императора с ног.

Пертурабо смотрел сквозь завесу, и не знал, рыдать или радоваться при виде воинов, бегущих прямо на него.

В чёрной броне, с изображением латной перчатки на наплечниках.

Железный Десятый.