Свет облепил Пертурабо, и он ощутил миллионы душ, запутавшихся в световых волнах и спектре. В конечном счете, Фулгрим не солгал хотя бы в одном — в этом месте сгинула цивилизация, так что это были частицы жизней, погибших при катастрофическом падении с вершин процветания. Он не знал, да, в общем-то, и не хотел знать, что конкретно случилось с эльдарами. Их судьба была решена в ранних эпохах и не заботила его нисколько.

То, что они отказывались вымирать окончательно, было достаточно для него.

Мертвецы Идрис всё ещё были тут, и их души — хотя ему не нравились некоторые значения этого слова — были вплетены в структуру света, бурным потоком несшегося от чего бы то ни было, лежащего на дне шахты. Ужас их смертей тоже был здесь, и Пертурабо чувствовал их отчаянное стремление выплеснуть свои эмоции на него. Он сопротивлялся, потому, как у него были более важные дела, но чем дальше он спускался по закручивающейся рампе, тем настойчивее становились призраки. Эхо каждого его шага разносилось намного дальше и звучало намного дольше, чем должно было бы, с другой стороны он путешествовал по местности, которая вряд ли могла быть рассмотрена как обычная.

Даже поверхностного взгляда хватило Пертурабо, чтобы понять, что он идет дорогой не предназначенной для обычных людей, такой, где каждый пройденный вниз шаг ни имел никакого отношения к дистанциям в мире над ним. Сверкающие бриллианты усеивали путь, они разбегались от его гулкой поступи, словно крошечные хрустальные паучки. Стена рядом с ним была абсолютно гладкой, она словно вытекала из поверхности, на которой он стоял, при этом Пертурабо всё же видел призрачные фигуры, плавающие в этой субстанции. Они приблизились к нему, но сущности их были заточены в кристаллической тюрьме и не могли вырваться.

Звуки битвы наверху исчезли, поглощенные рокотом несущегося света и шепотом миллиардов душ, требовавших, чтобы их выслушали. И хотя он закрыл собственные мысли от их касаний, полностью заглушить голоса он не мог. Его разум был создан на базе гено-структуры Императора, его восприятие и чувствительность намного превосходили параметры обычных людей.

Мертвецы Идрис чувствовали это, и кричали ему со всей доступной им силой.

Пойманные в ловушку в самом сердце Ока Ужаса, в окружении таких же приговоренных душ, они не могли упустить шанс побеседовать с разумом, способным их услышать. Мёртвые целого мира выкрикивали ему свои истории жизни, сплошная волна непостижимого воя. В смерти, как это бывает обычно и в жизни, некоторые голоса были громче других, и Пертурабо прочувствовал кусочки их жизней.

Они рассказывали о своей любви, мечтах и надеждах. О своих потерях, унылом одиночестве, погасших надеждах на то, что их родичи когда-либо вернуться за ними, и страхах перед тем, что сдавливало границы их постоянно сокращающегося приговоренного мира.

Но более всего они говорили о неестественных желаниях, которые погружали их всё глубже и глубже в гедонистическое потворство, о распутной похоти и необдуманном падении в безумие, которое погубило их. Горькое сожаление о прошедших жизнях обрушивалось на Пертурабо, но он боролся с этими страдальческими всхлипываниями.

— Вы сами выбрали путь своего уничтожения, — прорычал он. — Каждый из вас погубил себя собственными руками, и я не испытываю к вам никакой жалости. Вы все получили по заслугам.

Но поскольку голоса мёртвых продолжали давить на него, пересказывая ужасы прожитых жизней и описывая путь, приведший их к гибели, Пертурабо осознал, что они не искали его жалости. Их не беспокоило, понимает ли он их или осуждает.

Мир мёртвых не ждал от него милости.

Они предупреждали его.

Остерегайся Той Что Жаждет.

Внизу, дальше внизу.

Бесконечная спираль, лежащая перед ним, превращалась в итоге в точку, которая ни светилась ярче, ни становилась больше, не смотря на то, сколько он прошел или с какой скоростью передвигался. Он начинал сомневаться в мудрости своего решения, но Пертурабо никогда не бросал начатое дело, и этот случай не станет исключением. Ему было интересно, каким образом Фулгрим смог настолько опередить его, но, похоже, что время и расстояния в этом месте не имели своих привычных значений.

Он отыщет Фулгрима и убьет его.

Даже этого было достаточно, чтобы поддерживать дух Пертурабо, несмотря на возросшую настойчивость голосов мертвецов. Он продолжал идти вперед, намерено приведя себя в нечто похожее на состояние фуги, чтобы мысли в голове оставались его собственными мыслями. Конечности его двигались механически, он просто переставлял ноги — одну за другой, всё дальше по дороге. Глубже и глубже.

Верхние края шахты вскоре исчезли из виду, потонув в дымке светового потока, но то, что лежало на дне ближе не стало. Мысли его вернулись к утёсам Лохоса, там была похожая ситуация — он карабкался по ним вверх к неизведанному будущему. Но он всё-таки забрался на утёсы, точно также и здесь он дойдет до дна шахты.

Он спросил себя — смог бы он вновь покорить скалы, зная то, что знал теперь, что впереди его ждут предательство, горечь и боль.

Не было ли лучшим путем, просто прыгнуть с утёсов навстречу собственной смерти? Не было ли проще дать его мозгам просто растечься по камням внизу? Тем самым избавив себя от холодных, унылых и безрадостных лет взросления, без друзей и добрых слов. Лет, оскорбленных наставниками, чьё мастерство он освоил и превзошел за считанные дни, избавить себя от потери доверия приемного отца, который проклял его в тот день, когда он оставил его, чтобы присоединиться к своему гено-создателю в империи между звезд.

Проще? Пожалуй, но поиски лёгких путей никогда не было уделом Пертурабо.

Долга и тяжела дорога, ведущая из преисподней к свету. Последнее было цитатой из запрещенной книги, которая, тем не менее, попала в личную библиотеку Пертурабо, и она отображала истину так сильно, как вряд ли ожидал её канувший в лету писатель.

А что было после Олимпии?

Более века войны, на которой его сыны гнули спины на бесчисленных мирах, сравнивая с землей твердыни тиранов целых звездных систем и доминирующих ксено-рас. Кампания за кампанией, битва за битвой, всё более изнурительные, каждый раз надежда на маневренную войну или массированное наступление разбивалась вдребезги о новые приказы на приведение к согласию систем, в которых искусство фортификации знали лучше, чем в других.

— Пертурабо кидает людей в стены, — однажды сказал о нем Дорн. — Если бы Араакиты построили больше стен, то он пробил бы их, швыряясь нашими легионерами, словно нет другого пути.

Слова были сказана в шутку, чёрный юмор в отношении кровавой войны по приведению к согласию Арааки Спирал, они подразумевали общие пережитые невзгоды, но вот только Пертурабо не видел ни одного воина Дорна в золотистых доспехах в окопах, по шею измазанного глиной и дерьмом. Араакиты своё дело знали хорошо, каждая крепость была окружена узкими проходами, удаленными укрепленными высотами и ландшафтными препятствиями природного происхождения. Скалы в системе были прочными и враждебными, и солдаты противника в этих качествах не уступали камням, IV Легион потом много лет набирал растраченную в той кампании мощь. Той победе были посвящены грандиозные картины и героические поэмы, чествующие отвагу Имперских Кулаков, Темных Ангелов и Белых Шрамов, но ни в бесчисленных стихах, ни на эпических полотнищах не были отображены тяжелые труды Железных Воинов, признанные недостойными внимания. Только на самом краю огромной картины Келана Рогета воины IV Легиона удостоились места — одинокий апотекарий извлекает гено-семя из умирающего Легионера на фоне захваченной цитадели, над которой развевается флаг Имперских Кулаков.

Она называлась «Слава Павшим», и Пертурабо разыскал художника, чтобы получить картину для себя лично. Рогет был польщен проявленным к нему интересом, но его восторг быстро сменился ужасом, когда Пертурабо поджег полотно факелом.

— Если мои сыны не удостоены полагающихся им почестей, то они не будут частью чего-то, что прославляет других, — сказал он напуганному художнику, пока пламя пожирало картину.

Потом до Пертурабо доходили слухи, что Дорн предлагал огромные деньги художнику, чтобы он написал картину вновь, но Рогет отказался. Ну, хотя бы один смертный понял его. Он не вспоминал об этом десятилетиями и понимал, что голоса мёртвых толкают его к мыслям о прошедших днях, принуждая воскресить в памяти собственный путь, если он не желает выслушать их истории.

— Никому не дано вернуть свое прошлое, — сказал он, обращаясь к свету, — Так что я не собираюсь тратить на него ни сил, ни мыслей.

Путешествие вниз было бесконечным, во всяком случае, оно таковым казалось, пока не окончилось.

Пертурабо отрешился от гомона мертвецов, вняв их предупреждениям, но, особо не вникая в подробности их болтовни. Мрачные истории их ошибок и провалов не интересовали его, и только одна фраза — «Остерегайся Той Что Жаждет» — словно заноза засела в его мозгу.

Он никогда не слышал о подобном существе, такое описание не подходило никому из тех, кого он знал. Женщин и раньше было немного в экспедиционных флотах IV Легиона, а теперь их не было вовсе, после того как он изгнал летописцев со своих кораблей. Любая женщина, достойная носить такой титул, была бы ему известна.

Выход со спирали застал его врасплох, он сбился с шага, когда осознал, что достиг дна шахты. Он посмотрел вверх, расплывчатые мысли вновь сосредоточились на цели его пути вниз. Он выдернул Сокрушитель наковален из-за спины, не удивившись нисколько, что физические свойства места, в которое он попал, не имели ничего общего с теми, которые наблюдались по пути сюда.

Он стоял в начале стройного мостика, ведущего к центру сферического зала, чьи размеры были просто немыслимы. Опоры моста были закреплены на экваторе, и еще несколько мостов вели к кипящему шару божественного нефритового света, который пылал как миниатюрное солнце. О его размерах невозможно было судить, зал был за гранью всего, что он мог себе вообразить.

Как выяснилось, Идрис была полым миром, ядром её была эта пустота с невероятно сияющим солнцем в центре. Тени мостов плясали по внутренней поверхности пустоты, которая была усеяна бесчисленным количеством камней, как те, что покрывали поверхность снаружи. Это и был источник света и голосов, которые мучили его во время спуска своими утомительными горестями.

Изогнутые стены были дымчатого цвета с прожилками огня, всё это озарялось зеленым светом плененного солнца. Камни, усеивавшие внутреннюю поверхность сферы, образовывали небосвод полный звезд, миллиарды светящихся точек, окружавших его со всех сторон. Пертурабо вступил на мост, смотря вниз на сияющие во мраке камни, похожие на биолюминесцентных глубоководных созданий океанов, поднимающихся к поверхности. Он оступился от внезапно накатившего на него головокружения. Он остановился на секунду, чтобы вернуть себе равновесие, замедляя дыхание и позволяя чувству пространственной геометрии подстроиться к абсолютной пустоте окружающей обстановки. Пертурабо шел по мосту шириной не более метра и толщиной с тоненькую книжку. Он уходил вверх изящной петлей с кривизной, соответствовавшей внешним границам золотого сечения, соответствуя стилю всех внешних строений вокруг гробницы.

Как и на пути, приведшем его сюда, расстояние, которое он проходил с каждым шагом, не имело ничего общего с законами физики в реальной вселенной, и чудовищность зеленого солнца становилась понятной по мере того, как он приближался к самому сердцу Идрис. Пертурабо смотрел прямо перед собой, наблюдая за колеблющимся силуэтом в белом ореоле, который стоял на его дороге.

Фулгрим стоял на эллиптической платформе, прямо в конце моста, греясь в лучах исторгаемой солнцем энергии. Пертурабо даже не думал скрывать свое приближение, зная наверняка, что Фулгрим в курсе его появления.

— Это и есть то, зачем ты сюда пришел? — спросил Пертурабо, — Это Ангел Экстерминатус?

Фулгрим обернулся, и его приветственная улыбка была столь искренна, что Пертурабо на миг усомнился в том, что его действительно предали.

— Нет, это — ничто. — усмехнулся Фулгрим, качая головой, — Некромантия ксеносов и ничего более.

— Значит, никакого оружия не было?

— Не такого, которое способен представить твой чахлый интеллект, такого не было.

— И Ангел Экстерминатус? Он ведь тоже не существует?

— Пока нет, братишка. — сказал Фулгрим, — Но с твоей помощью скоро будет.

Фулгрим рассмеялся над его озадаченным выражением лица, слишком зло даже для победителя. — Даже после занудных предупреждений эльдар, ты продолжаешь не понимать.

— Ну, так просвети меня, — ответил Пертурабо, взваливая молот на плечо.

— Это я, — сказал Фулгрим, — Я стану Ангелом Экстерминатусом.

Форт был островком железа посреди океана зеленоватых призраков и их кристаллических приятелей. При всём том, что тела их были эфимерными, какая-то непреложная сущность прожитых ими жизней или какая-то скрытая особенность укреплений Железных Воинов не позволяла им просто пройти сквозь стены модульной крепости. Колючая проволока отрывала дымчатые куски от их тел, а физические ранения уничтожали их также хорошо, как и живых врагов. Они не могли пройти сквозь стены сами, но энергетическое оружие оживших конструкций могло пробить в укреплениях бреши для призраков. Их невесомые тела могли вскарабкаться по клепаным стенам форта, они могли атаковать бастионы, и их руки могли с легкостью вырывать сердца воинов, невзирая на защиту тяжелой брони.

Форрикс пробил кулаком кристаллическую голову высокой фигуры, как только она показалась над дымящимися обломками «Рино», когда-то бывшим частью восточной стены. Очередь снарядов комби-болтера вырвалась из затылка противника. Он отступил за спины, прикрывавших его троих изрядно потрепанных, но всё же уцелевших братьев. Железные Воины в силовой броне заняли его место.

Их пушки изрешетили призраков, прорывавшихся внутрь этим путём.

— Камнерожденный, — сказал он по воксу, направляясь к стойке в тени «Мучителя», возвышавшегося на своей платформе в центре укрепления. — Опасность прорыва восточной стены ликвидирована.

«Теневой Меч» оставался в режиме статичной боевой платформы на время атаки армии призраков. Необходимо было демонтировать форт, чтобы эта махина могла выехать. Но, учитывая, что он своими многочисленными орудиями сдерживал атаки эльдар, было неразумно бросать его в ближний бой.

— Несколько конструкций направляются к воротам, — ответил Фулл Бронн, — Здоровенные такие.

Камнерожденный вёл свою битву на верхушке башни «Мучителя», умело управляя его башенной пушкой «жнец», координируя огонь и перемещение воинов по периметру стен.

— Давай же, Торамино, — прошипел Форрикс, — Поторопи своих парней из Стор Безашх. Оглушительный рев боевых горнов и удары тяжелых кристаллических конечностей, эхом отражавшиеся от стен цитадели, указывали на то, что Титаны Мортис ведут бой с машинами эльдар где-то неподалеку. Отрывки вокс-переговоров других легионеров, которые слышал Форрикс, свидетельствовали, что только Мортис Валт продолжал битву, но он не ожидал никакой помощи от «Разбойника», было бы достаточно, если бы он каким-нибудь образом прикончил оба эльдарских Титана.

На всех четырех стенах крепости воины в отполированном железе, отделанном золотым и янтарно-черным, неустанно бились с мертвецами Идрис, с точностью хорошо отлаженного механизма. Каждый воин знал свою роль в бою, а все вместе они создавали несокрушимую оборону. Огонь их болтеров поливал площадь хорошо согласованными залпами. Как только у легионера заканчивались патроны, он отступал назад из боевого порядка для перезарядки, а его братья смыкали ряды.

В нынешней ситуации Форрикс и отряд тяжелого оружия действовали как мобильный резерв, затыкая дыры в обороне. И хотя он был единственным выжившим из всего отделения терминаторов, мощная броня усиливала его многократно, а убить его было очень тяжело. Он и его люди уже ликвидировали пять брешей, и предотвратили вдвое большее количество. Наблюдая за упорной обороной и стойкостью братьев на крепостных валах, Форрикс вспомнил о заводных автоматонах, построенных Железным Владыкой в ранние годы Крестового похода. Он вспомнил золотого льва, предназначенного в подарок примарху Темных Ангелов, который так и не был закончен, бронзового коня, которому так и не довелось стать главным украшением Никеи и великолепные часы, которые Жиллиман установил на самой высокой башне Храма Наказаний на Маккраге.

Железные Воины делали из войны искусство, умение, которое завораживало также сильно, как эпохальные баллады об отваге и мужестве Влка Фенрика или наездников Хогориса. Неоновые вспышки энергии молотили по стенам крепости, отыскивая ранее ослабленные места. Самовосстановители боролись с обширными повреждениями бронетехники, но ресурсы их были уже почти полностью израсходованы. Он оглядел внутренние фасады крепости, усеянные телами павших Легионеров, некоторые погибли от плазменных зарядов, прожегших их насквозь, другие лежали разорванные бесплотными когтями.

Да, Железные Воины сражались как хорошо смазанная машина войны, но её части уже были сильно повреждены. С такими темпами боя, они расстреляют последние обоймы болтеров в течение следующих трёх минут.

Форрикс погромыхал к воротам «Рино», как раз в тот момент, когда ярко-голубой шар энергии пробил насквозь отсек экипажа одной из машин. Металл вывернуло наружу, капли расплавленного адамантия и остатки плазмы вытекли на землю. Два «Рино» содрогнулись и покачнулись назад от чудовищного удара.

От второго удара разбитые бронемашины полетели назад, словно в них врезался осадный молот Титана.

Кружащийся как на льду танк несся прямо на него.

Форрикс выставил плечо и наклонился вперед, приготовившись к удару.

«Рино» врезался в него, инерцию машины было почти нереально превозмочь.

Почти.

Броня терминатора превращала воина в подобие небольшого танка, и встреча с подготовившимся Форриксом не предвещала для «Рино» ничего хорошего. Машина согнулась, полностью останавливаясь, и Форрикс швырнул её обратно. Две эльдарские конструкции, каждая вдвое выше Легионера, продирались сквозь ворота, руки их светились изумрудным огнем. Одна пошатнулась, когда «Рино» врезался в неё. Вес танка сломал её ноги, и то, что осталось, исчезло под днищем. Форрикс бросился на второго противника, разбег его был тяжелым, зато неостановимым. Конструкция заметила его и подняла свою стройную руку, оканчивавшуюся длинным и похожим на пику оружием.

Форрикс даже не надеялся уклониться от выстрела, вместо этого он приготовился пробиться сквозь него.

Пульсирующие потоки энергии ударили в него, и Форрикс заорал от боли, когда они прошили его бронированный нагрудник. Обжигающий поток охватил его грудь, и, несмотря на крепость его брони, он начал падать. Обратная тяга обжигающего огня из оружия ксеноса проплавила его черный панцирь и вышибла весь воздух из лёгких.

Форрикс попытался вдохнуть, понимая, что не переживет следующего выстрела.

Наконечник оружия конструкции засветился, набирая энергию для следующего залпа, но прежде чем она прикончила его, белый инверсионный след с грохотом промелькнул над Форриксом и врезался в центр удлиненной головы. Ракета-охотник из арсенала «Мучителя» с грохотом детонировала, и нападавший расплавился в мгновенье ока с коротким предсмертным вскриком.

Форрикс повернул голову и увидел Камнерожденного, припавшего плечом к вспомогательной пусковой установке на башне «Мучителя».

— Отличный выстрел, Камнерожденный, — сказал Форрикс, указывая за спину Фулл Брону, откуда на форт падала башнеподобная тень. — Но для тебя есть цель получше.

Из дрожащего марева воздуха и клубов дыма на северной стороне форта показался последний эльдарский Титан. Верхняя часть его панциря истекала светом от полученного удара, и одна крыловидная рука безвольно болталась, сломанная в районе плеча. Он охромел от раны в ноге, фонтанировавшей светом, и совершенно точно был на краю гибели. Оба Титана Мортис должно быть пали, но заставили противника дорого заплатить за свои жизни. Уцелевшая рука махины представляла собой огромную копию оружия, которое минутой ранее чуть не убило Форрикса, и он знал, что одного выстрела хватит, чтобы стереть их всех с лица планеты. Камнерожденный мигом спрыгнул внутрь «Мучителя», и мощные серво-приводы немедленно начали поворачивать сильно-увеличенную башню танка. Дуло главного орудия стало подниматься, пушка «Вулкан», убийца Титанов.

Форрикс не двигался. В этом не было никакого смысла.

Кто выстрелит первым, тот прикончит врага, жестокая математика войны в самом простом виде.

Прежде чем Титан или «Теневой Меч» выстрелили, Форрикс услышал хорошо узнаваемый гул, предвещающий массированный артиллерийский обстрел. Он обернулся и увидел огненные дуги, прочертившие следы в нижних слоях атмосферы, вслед за которыми налетит оглушающий рев и шквал смерти с небес.

— Самое время, Торамино, — проговорил он.

— Ты — Ангел Экстерминатус? — выдавил Пертурабо, не зная, смеяться ли ему над манией величия брата, или использовать её, чтобы разжечь собственный гнев. — Ты всегда безудержно увлекался самолюбованием, но это самая большая иллюзия из всех.

Фулгрим широко развел руки, позволяя кипящей бури света развевать его плащ. Свет зеленого солнца окружил ореолом его голову и очертил его тело болезненным свечением.

— Я и не ожидал, что ты будешь способен понять. — сказал Фулгрим, и в какую-то секунду Пертурабо понял, что его брат больше не стоит на земле, а медленно начинает парить над ней. — Для почитателя давно покойного изобретателя со своеобразным воображением и неутолимым любопытством, ты довольно нерадивый ученик. У тебя ограниченное восприятие, братишка, и всегда оно было таким. А что еще можно ожидать от грязекопателя вроде тебя? Ты вечно роешь носом землю, какие возможности ты бы смог получить от обладания этими великолепными горизонтами, которых мы достигли?

Пертурабо двинулся к Фулгриму, но едва он сделал шаг, как брат произнес всего одно слово. Его кошмарное звучание пронзило его мозг как шипастое шило воткнутое в ухо до упора.

Он споткнулся и упал на колено, пока его нервная система корчилась от боли.

Он заставил себя подняться на ноги, скрипя зубами от хруста собственных костей и скрипов каждого сухожилия, находящихся на грани разрыва.

— Впечатляет, брат, — сказал Фулгрим с удивлением, — Мало кто может устоять против истинного имени Бога Потворства.

Слова Фулгрима не имели смысла, но Пертурабо не требовалось понимать брата для того, чтобы убить его. Он продолжал терпеть боль, каждый шаг был битвой, которую он мог и не выиграть. Ноющая усталость, которая периодически проявляла себя ранее, вернулась с новой иссушающей силой. Сокрушитель наковален ощущался просто мёртвым грузом на плече, и он был вынужден бороться за каждый вдох, лёгкие были сдавлены собственной грудной клеткой.

— Ты силен Пертурабо, возможно, самый сильный из всех нас, — произнес Фулгрим с неподдельным восхищением в голосе. — Подозреваю, что именно поэтому камню-магетару потребовалось столько времени, чтобы ослабить тебя.

— … «Жнец»? — прохрипел Пертурабо, его познания эльдарского языка сработали вяло и замедленно.

— Мой подарок тебе, — ответил Фулгрим, указывая изящным пальцем на грудь Пертурабо, где золотой камень в черепе на заколке плаща пульсировал своим собственным сердцебиением.

— Твои познания в лабиринтах были не единственной причиной, почему я избрал тебя.

— Избрал для чего? — прошипел Пертурабо, понимая, что желание его брата потешить своё эго, купит ему немного времени.

— Жертва, и только жертва, вот что ценится высоко. — сказал Фулгрим, — А твоя сила ценится очень высоко. И мной и Воителем. Хорус, конечно, разозлится, но когда поймет, кем я стал, он согласится, что твоя смерть была ненапрасной.

— Собираешься убить меня?

Фулгрим наградил его фальшивой ухмылкой сожаления. — В этом весь смысл жертвоприношения.

— Почему? Чего ты этим добьёшься?

— Ах, — вздохнул Флгрим, протягивая руки по направлению к сверкающим россыпям камней, помещенных в стены вокруг них. — Помнишь ли ты, как я рассказывал, что мне открылись многие секреты? Пертурабо кивнул, стараясь перебороть всесокрушающую вялость, от которой конечности наливались свинцовой тяжестью. Казалось, что лицо Фулгрима сейчас просто расколется от ухмылки, маниакальной и голодной.

— Я говорил тебе, что придет день, и я поделюсь этими секретами с тобой, и они сблизят нас, как никогда ранее. Этот день настал. — сказал Финиксиец, и Пертурабо опустился на колени, поскольку волны новой боли хлынули в его тело. Ощущения были как от хирургической пики, воткнутой ему в сердце и медленно высасывающим жизненную силу.

— Я уже не тот, кого ты раньше знал, брат, — сказал Фулгрим, скользя к нему по воздуху. — Я изменился еще до Исствана, хотя и не знал об этом. Началось это на Лаэре, хотя для тебя это не очень важно. Раса, населявшая этот скалисто-океанический мир, поклонялась существам, которых я ошибочно принял за вымышленных персонажей из их ранней истории, но я ошибался. Их боги оказались более чем реальными.

— Боги?

Фулгрим отмахнулся от уничижительных ассоциаций. — Существа, столь могущественные, что их вполне можно называть богами. Они для нас примерно тоже, что мы для микробов: величественны и бессмертны, великолепные и всемогущие.

— Микробы всё ещё могут убивать, при том в больших количествах, — заметил Пертурабо, но Фулгрим проигнорировал его.

— Эти существа обитают в глубинах варпа, и всё что они требуют взамен власти, лежащей за гранью воображения — преданность. Одно из них возжелало обладать моим телом, и какое-то время пыталось пользоваться им, как своим собственным, нанося ужасающий ущерб от моего имени.

Лицо Фулгрима скривилось от неприятного воспоминания, словно плоть его вела какую-то битву, вплоть до молекулярного уровня.

— Как оно изучало меня, так и я изучал его и нашел способ с ним бороться. Мы сражались за право обладать моим телом, и пришли к некого рода…компромиссу.

Пертурабо услышал, что последнее слово было произнесено с нескрываемым презрением, всем было известно, что любые полумеры — анафема для Фениксийца.

— Я восстановил контроль над своим телом, но прикосновение порождения Хаоса, это рана, которая никогда не излечивается, вечно кровоточащая стигмата. Без его присутствия, я не смог бы достичь небывалых высот совершенства. Чтобы я ни делал, часть меня всегда оставалась ненасытной. Я был бездонным кораблем, вечно чешущимся зудом, и голодом, который невозможно утолить. Так что я решил уподобиться ему. И вот мы здесь.

— И где же оно?

— Здесь, — сказал Фулгрим, сжимая кулаки и поднося руки к груди.

Пертурабо услышал многочисленные хрусты, как если бы ломались кости, и мерцающие огоньки над ним начали двигаться. Выглядело это так, словно дальние стены хранилища начали перемещаться, и секунду спустя он разглядел почему. Поначалу это казалось приближающимся туманом, словно едва различимое движение краев спиралевидных галактик, но потом Пертурабо увидел, что всё обстояло гораздо хуже. Каждый инкрустированный когда-то в стену камень помчался в сторону зеленого солнца, сияющего за спиной Фулгрима.

Блестящие камешки летели словно пули, но за мгновение до удара Флгрим выставил ладони, и они прекратили свое движение вперед, формируя переливающуюся сферу вокруг солнца. Открытыми остались лишь верхние края сферы, через которые Пертурабо мог видеть только тьму.

Возможно, зрение начинало подводить его, но ему казалось, что свет солнца начал угасать. Как звезда, истощившая свои топливные запасы, зеленое солнце устремилось к своему коллапсу. Поверхность его бушевала в борьбе за выживание, но Пертурабо видел, что это проигранная битва.

Он стащил Сокрушителя наковален, и, упершись головой о землю, заставил себя начать подниматься еще раз.

— Будешь ли ты стоять на коленях или на ногах, это не имеет значения для того, что должно произойти. — сказал Фулгрим

— Это имеет значение для меня, — ответил Пертурабо, прилагая немыслимые усилия, чтобы просто говорить. — Если мне суждено умереть, то я намерен сделать это стоя на ногах.

— Я буду скучать по тебе, братишка, — сказал Фулгрим, наклоняясь, чтобы вырвать золотой камень из серебряного черепа на груди Пертурабо. Он установил его в специальную выемку на орле на собственной груди, и вздохнул, словно наркоман, получивший дозу.

— О, да, — произнес Фулгрим, как только первые чёрные прожилки побежали по камню. — Это мог быть только ты.

Фулгрим подошел ещё ближе, чтобы обнять его с мечтательной улыбкой на губах.

Пертурабо стало плохо от прикосновения Фулгрима, ему едва хватало сил, чтобы дышать, не говоря уже о том, чтобы оттолкнуть его. Фулгрим поцеловал его в обе щеки и посмотрел наверх с хищным выражением лица.

Сверкающий ливень битого стекла вливался в сферу, осколки кристаллов вырванных из коренной породы другого мира и сброшенные с верхнего края шахты. Вот что притащили смертные последователи Фулгрима на своих спинах в гробницу.

— И воздвигнет он великолепный город зеркал, — сказал Фулгрим, светящиеся слезы текли из его глаз. — То будет город миражей, одновременно прочный и текучий, одновременно воздушный и каменный.

Пертурабо не мог ничего ответить, Фулгрим вновь сильно прижал его к груди.

— Ну, братец, — сказал Фениксиец, — Давай-ка полетаем!

Сразу после этих слов Фулгрим и Пертурабо устремились обратно к поверхности как два связанных друг с другом метеора, с миллионами вопящих камешков, последовавших за ними, как сверкающие хвосты комет.