Я вышел из отеля, прошел два квартала пешком и, убедившись, что за мной никто не следит, поехал на вокзал. Там я достал из ячейки портфель, в котором лежали ключи, копии писем и дневник в кожаной обложке, взятый мной в квартире Кэдотта.

Оттуда я поехал в оклендский аэропорт и успел на самолет, направлявшийся в Рино. Во время полета я мог спокойно, без помех познакомиться с дневником.

Первая запись в нем была сделана четыре года назад в январе. Сначала это были будничные отчеты о прожитых днях – куда ходил, с кем говорил. Но запись, датированная пятнадцатым апреля, показалась мне интересной.

«Кажется, дедушка серьезно болен. Ему становится все хуже. Мне будет очень недоставать его, когда произойдет неизбежное, но, как говорит К., любовь не должна закрывать нам глаза на реальность».

На следующий день:

«К. спросила меня, не заметил ли я, каким взглядом дедушка провожал молодую сиделку, убиравшую у него в комнате. После того как она это сказала, я начал следить и понял, что дедушка не на шутку увлекся сестрой Ортанс. Нелепо думать, что она может воспользоваться теми преимуществами, которые дает ей профессия, но К. настаивает, что у Ортанс именно это на уме. Нет смысла себя обманывать, дедушка сильно изменился за время болезни. Он стал капризным, по-детски раздражительным и, несмотря на свою слабость, одержимым похотью.

Наверное, в свое время он был не промах по женской части. По крайней мере, об этом свидетельствуют семейные предания. Боже всемогущий! Неужели в последнюю минуту Ортанс удастся поймать дедушку на крючок и заставить его переделать завещание?

Мне не хочется думать об этом. Еще меньше хочется писать об этом, но я решил быть откровенным в дневнике… Глупо отрицать, что слова К. встревожили меня».

На следующий день краткая загадочная запись:

«К. позвала меня к себе. Я наотрез отказался обсуждать то, что пришло ей в голову».

На другой день:

«Возможно, К. права, но я не могу принять в этом участие».

Следующая запись:

«Когда К. вошла в комнату, дедушка целовал Ортанс, сидевшую на краю его постели. К. вне себя от ярости. Она убедила меня присоединиться к задуманному ею плану».

На другой день лаконичная запись:

«Дедушка умер в девять тридцать утра».

Следующий листок оставался пустым.

Затем несколько строк:

«Постоянно звонит телефон. Я знаю, что это К., и не подхожу. Я не могу смириться с некоторыми фактами – пока, во всяком случае».

Запись на следующий день:

«Похороны. Никогда не забуду чувства, охватившие меня, когда я стоял у гроба и смотрел на восковое, застывшее лицо дедушки. Что подумали бы присутствующие, если бы смогли увидеть, что происходит в наших душах. К. выглядела преданной внучкой, погруженной в горе, но усилием воли заставляющей себя держаться. Насколько обманчива внешность женщин!»

На другой день:

«Как дорого бы я дал, чтобы стереть из памяти лицо лежащего в гробу дедушки! Несколько лет назад, до того как он так сильно сдал, мне казалось, что его голубые глаза видят человека насквозь. Он был точен и строг в своих суждениях о людях. Даже после смерти его лицо продолжало внушать мне ужас. Меня преследует странное чувство, что он не ушел от нас. Ночью я сплю не больше двух-трех часов и просыпаюсь в холодном поту. Мне кажется, дедушка склоняется над моей кроватью и смотрит на меня».

Запись на следующий день:

«Сегодня вскрыто завещание. Оно оказалось таким, как мы думали. Ортанс не упомянута в завещании. Она, конечно, не присутствовала при чтении, но, вероятно, нашла предлог и справилась у адвоката, не оставил ли ей дедушка чего-нибудь… Но у нее не было времени запустить свои когти в дедушку. Теперь я понимаю, насколько точна была в оценке положения К.».

Следующие страницы дневника свидетельствовали о постепенном изменении, происходившем с Джорджем Кэдоттом. Одна запись гласила:

«Теперь я знаю, только искреннее раскаяние приносит успокоение мятущейся душе. Приятно чувствовать, что ты направил на путь истинный заблудшую душу. Я независим в финансовом отношении и собираюсь посвятить мою жизнь искуплению».

Дальнейшие записи удостоверяли постепенное превращение Джорджа Кэдотта в психически больного.

Последняя запись гласила:

«Лоис сказала, что хочет развестись. Это конец».

Самолет приземлился в Рино. Сунув ключи Кэдотта в карман, а бумаги в портфель, я поехал в «Риверсайд-мотель» и сдал дежурному на хранение портфель, а полученную квитанцию заложил за кожаную подкладку шляпы. Потом я вернулся в аэропорт. До моего обратного самолета оставалось несколько минут, и я позвонил Берте Кул.

– Что это тебя занесло в Рино? – спросила она.

– Прячусь, – ответил я.

– Ну так можешь вылезать на свет божий, – возвестила она. – Скоро у тебя будут гости.

– Кто?

– Фишеры.

– Где?

– В Сан-Франциско. А ты где думал?

– Что-то случилось?

– Случилось все, что только могло случиться. Я пыталась дозвониться тебе в отель. Минерва получила письмо от того психа из Сан-Франциско и учинила Баркли допрос с пристрастием. Он, конечно, раскололся и, треща суставами, рассказал ей все. Они собираются лететь в Сан-Франциско повидаться с тобой.

– Когда?

– Они ушли из офиса час назад.

– Что за женщина миссис Фишер? – спросил я.

– Одна из тех добрых, многострадальных особ, которые всегда принимают на себя заботу о стариках, остаются дома ухаживать за папочкой, в то время как другие дочери выходят замуж. Таким женщинам всегда достается худшее, и они не жалуются на это. Они сами выбирают себе крест и терпеливо несут его. По-моему, она ни разу в жизни не вышла из себя.

– Даже когда узнала, что Баркли провел ночь в квартире Лоис Марлоу?

– У тебя неверное представление о ней, – заявила Берта. – Она не рассердилась. Она разочаровалась. У нее высокие моральные принципы. Она никогда не сможет простить неверности. Если Баркли сказал ей правду, тогда одно дело. Но если он намеренно обманул – совсем другое. Тогда этим делом будет заниматься адвокат.

– Как же так вышло, что она получила это письмо? Я надеялся, что Баркли перехватит его.

– Это ты так думал. А он проворонил его. Вполне в его духе.

– О’кей. Я собирался еще некоторое время не высовываться и дождаться, когда прояснится горизонт, но раз дела обстоят так, я всплываю. В Сан-Франциско я буду через полтора часа.

Я прилетел в город и поехал в отель. Баркли Фишер и его жена ждали меня в холле. Увидев меня, он вскочил.

– Вот Лэм! – воскликнул он. – Вот он, Минерва.

Высокая женщина с лицом добропорядочной матери семейства и крупными формами одарила меня благосклонной улыбкой.

Баркли Фишер представил нас друг другу и добавил:

– Я говорил тебе о нем. Он может теперь рассказать, что именно произошло.

Я подошел к портье и взял свой ключ. Никаких сообщений для меня не было.

– Поднимемся ко мне? – предложил я.

Она кивнула, и мы сели в дребезжащий лифт. Я мог начать разговор прямо на ходу, но мне хотелось немного понаблюдать за супругой Фишера и найти лучший подход к ней.

Но это оказалось пустой тратой времени. Как только дверь моего номера закрылась за нами, Минерва уселась в единственное кресло и сказала, пристально посмотрев на меня:

– Я хочу знать все, мистер Лэм. Я также хочу предупредить вас, что я человек принципа. Я провожу резкую границу между хорошим и дурным. Я вышла за Баркли, чтобы быть с ним в горе и радости. Могу закрыть глаза на легкий флирт, но неверности не прощу никогда.

– Нет и речи о неверности, дорогая, – запротестовал Баркли Фишер и треснул суставом среднего пальца правой руки, извлекая звук, похожий на пистолетный выстрел.

Минерва чем-то напоминала школьную учительницу, которая выговаривает ученику за то, что он плевался жеваной бумагой. Это заставило меня вспомнить свои школьные годы, и я с трудом удержался от желания сказать ей: «Да, мэм».

– Вы имеете дело, – начал я, – с психически больным человеком, миссис Фишер.

– То есть?

– Автор письма, Джордж Кэдотт, страдает комплексом вины. Ему в голову взбрела идея спасти мир от зла.

Она и глазом не моргнула.

– Весьма похвальное намерение. Мне хотелось бы поговорить с мистером Кэдоттом.

– Это невозможно.

Она вздернула подбородок:

– Не понимаю почему, мистер Лэм. Я выслушала одну сторону – Баркли, а теперь мне хочется выслушать мисс Марлоу и Джорджа Кэдотта.

– Вы не можете поговорить с Джорджем Кэдоттом, – пожал плечами я, – потому что он мертв.

– Он умер?

– Очевидно, покончил с собой. Видите ли, он постоянно терзался угрызениями совести, все время бичевал себя и наконец не выдержал той затянувшейся нравственной пытки.

– Я получила от него письмо, – заявила Минерва.

– Оно при вас?

– Да.

Я подождал, но она не сделала попытки достать его.

– Джордж Кэдотт проявил полное непонимание ситуации, – сказал Баркли Фишер. – Я уже говорил об этом Минерве. Я был пьян…

– Я не могу простить опьянения, – бросила Минерва Фишеру.

– …и, очевидно, провел ночь на кушетке в квартире этой девушки, – закончил Фишер.

– Я не прощу неверности, – твердила его жена прокурорским тоном.

– Но, судя по всему, ее и не было, – заметил я.

– Вы, мужчины, стоите друг за друга горой, – сказала Минерва. – Джордж Кэдотт явно не разделял вашего мнения по поводу этой ситуации, мистер Лэм.

– Джорджа Кэдотта там не было, – сказал я.

– Вас тоже, – парировала она.

– Хорошо, – согласился я. – Поедем и поговорим с Лоис Марлоу. Она-то уж была там. Послушаем ее.

– Минерва, дорогая, – взмолился Баркли Фишер, – уверяю тебя, что ничего не было, абсолютно ничего.

Минерва решительно перебила его:

– Будем надеяться, Баркли.

Я решил, что не стоит звонить и предупреждать Лоис Марлоу о визите, потому что она может отказаться.

Мы поехали прямо в «Вистерия Апартментс». Уличные фонари были зажжены, и над крышами домов нависал густой туман, который ветер принес с океана. Воздух был холодным, и Баркли Фишер дрожал.

Но Минерва, казалось, не замечала холода. Она шла медленно и величественно, походкой уверенной в себе женщины. Чувствовалось, что она знает, чего хочет и как этого добиться.

Около входной двери дома я сделал вид, что нажимаю кнопку звонка Лоис Марлоу, а на самом деле нажал две другие, которые, как я выяснил, автоматически отпирали дверь. Прозвучал зуммер, дверь открылась, и мы поднялись наверх, на третий этаж.

Я позвонил в квартиру Лоис Марлоу.

– Опять вы, – протянула она, открыв дверь.

По-видимому, она собиралась выйти, потому что на ней было платье для коктейля, подчеркивающее ее стройную фигуру. Затем она увидела Баркли Фишера.

– Боже мой, и вы?! – узнала она.

Тут выступила вперед Минерва Фишер.

– Моя жена, мисс Марлоу, – представил женщин Баркли.

Лоис Марлоу сделала шаг назад – инстинктивное движение женщины, стремящейся избежать неприятного контакта. Минерва воспользовалась этим, чтобы проникнуть в квартиру. Она сказала:

– Мне хотелось бы поговорить с вами о том, что произошло на конференции, миссис Кэдотт.

Баркли Фишер вопросительно посмотрел на меня.

Я последовал за Минервой в комнату, так как ничего другого мне не оставалось.

Было похоже на то, что Лоис спешит, и нам нужно было брать быка за рога, прежде чем нас выгонят вон.

Лоис Марлоу насмешливо сказала:

– Добро пожаловать! Чувствуйте себя как дома.

– Ну наконец-то, – произнес мужской голос. – Вот и ваш сыщик вернулся.

В гостиной в кресле сидел Морт Эванс с сигаретой в зубах, стаканом в руке и пепельницей на подлокотнике. Стакан был пуст, а пепельница наполовину заполнена окурками. Очевидно, он уже давно здесь обретался.

– Прошу всех сесть, – предложил Эванс. – Вы сэкономили мне много сил и энергии.

– Могу я спросить, кто этот человек? – произнесла Минерва Фишер таким тоном, каким задала бы вопрос гувернантка Викторианской эпохи, обнаружив в постели воспитанницы мужчину.

На этот раз я не позволял себе опередить и сказал:

– Это Мортимер Эванс, детектив из отдела по расследованию убийств, который считает, что Джордж Кэдотт был убит. Он имеет честь расследовать это дело вместе с ребятишками из полиции Вальехо, и ему нравится считать себя незаменимым.

– Благодарю, Лэм, – сказал Эванс. – Вы весьма талантливо упростили все дело. А кто это считает, что Кэдотт не был убит?

– Я думаю, он покончил с собой, – ответил я. – У него был комплекс вины и склонность к суициду.

– Где же тогда орудие убийства?

– Если он сам покончил с собой, то там не должно быть ни одного орудия убийства.

– Если человек найден умершим от огнестрельной раны, а оружия в комнате нет, мы называем это убийством.

– Не валяйте дурака, – сказал я. – Часто бывает так, что кто-то входит в комнату и забирает оружие.

– У вас есть предположения о личности человека, который это сделал? – осторожно поинтересовался Эванс.

– Определенного нет.

Минерва Фишер вмешалась:

– Мистер Эванс, думаю, нам повезло, что мы встретили вас здесь.

– Я тоже так думаю, – ответил он.

– Послушайте, – заговорила Лоис Марлоу. – У меня назначено свидание, и я должна уйти. Мне надоело, что меня допрашивают. Будьте добры, покиньте мою квартиру. Я уже предупредила мистера Эванса, что, если он не уйдет, я вызову полицию. Очевидно, это его не слишком напугало, поскольку, как заявил мистер Эванс, он сам и является полицией. Тем не менее я ухожу.

Минерва окинула ее взглядом с ног до головы, повернулась к Эвансу, будто не слышала слов Лоис, и сказала:

– Я Минерва Фишер. Мой муж некоторое время назад провел здесь ночь с Лоис Марлоу. Мистер Кэдотт написал мне письмо, в котором рассказал о случившемся. Мой муж нанял сыщика, Дональда Лэма, чтобы замять дело. Мне пока не удалось выяснить…

Эванс вскочил с кресла. Куда девался его ленивый сарказм, он напоминал теперь гончую, идущую по следу.

– Это письмо у вас с собой, миссис Фишер?

– Да.

Он протянул руку:

– Дайте его сюда!

После короткого колебания Минерва вынула из сумочки письмо и подала ему. Он жадно прочел его и присвистнул.

– Как вы получили это письмо, миссис Фишер? – спросил я.

– По почте.

– Сегодня утром?

– Да.

– Со срочной доставкой?

– Думаю, что мне не стоит отвечать на этот вопрос, мистер Лэм. Важно, что я его получила.

– Этот пункт может иметь большое значение, – заметил я. – Важно узнать, когда и как было получено письмо, чтобы установить, отправлено ли оно из Вальехо или из Сан-Франциско. Где конверт от письма?

– Я уничтожила конверт.

– Что ж, это письмо проливает новый свет на некоторые обстоятельства, – произнес Эванс. – Вы сказали, что ваш муж нанял Дональда Лэма, чтобы замять дело?

– Да.

– Откуда вы это узнали?

– Он сам рассказал мне об этом.

– Лэм?

– Мой муж.

– Это любопытно. Ситуация постепенно проясняется.

– Кроме того, – продолжала Минерва, – мой муж связывался с мистером Лэмом по телефону, и мне показалось, что случилось что-то серьезное, что заставило мужа прилететь сюда.

– И привезти вас? – спросил Эванс.

– Нет-нет, – ответила она. – Я имею в виду первую поездку сюда, вчера вечером.

– Вчера вечером! В какое время?

– Точно не знаю, – ответила она. – Я спросила об этом мужа и боюсь, что он солгал мне. Он сказал, что вылетел сюда в полночь.

– Дорогая, так и было. – Баркли Фишер нервно трещал суставами. – Неужели ты не доверяешь мне, Минерва?

– Вот именно это я и пытаюсь решить, – невозмутимо отрезала она.

– Зачем вы прилетели сюда? – повернулся Эванс к Фишеру.

– Посоветоваться с мистером Лэмом.

Минерва опередила открывшего было опять рот Эванса:

– Дело в том, что днем мистер Лэм звонил по телефону моему мужу и сказал, что мистер Джордж Кэдотт остановился в «Роудсайд-мотеле» в Вальехо и зарегистрировался там под именем Джорджа Чалмерса.

– Что?! – воскликнул Эванс, и его голос прозвучал как лай гончей, взявшей след.

Минерва кивнула.

– Откуда вам известно это? – спросил Эванс.

– Когда звонят моему мужу, я обычно беру трубку параллельного телефона. Дело в том, что он просил меня делать для него записи деловых разговоров.

– И что же вы услышали?

– Я слышала, как мистер Лэм назвал свое имя и сказал, что ему удалось установить местонахождение мистера Джорджа Кэдотта, хотя это было нелегко, и после этого дал адрес.

– Когда он позвонил? – наступал Эванс.

– Днем. Мистер Лэм говорил довольно невнятно. Я подозреваю, что он был пьян.

Лоис Марлоу незаметно для заинтригованного Эванса зашла за кресло, в котором он сидел и, выразительно посмотрев на Минерву, покачала головой. Когда этот сигнал не был принят, она приложила палец к губам.

– Значит, ваш муж получил информацию днем, но вылетел в Сан-Франциско только в полночь? – продолжал допрос Эванс.

– Так он утверждает, – заметила Минерва.

Баркли Фишер сидел, втянув голову в плечи.

– Я не успела предупредить мужа, что слышала разговор. Только я собралась спросить у него, кто такой мистер Лэм, и узнать, почему он искал мистера Кэдотта, – продолжала Минерва, – как муж заявил, что ему нужно отлучиться в контору по важному делу и чтобы я не беспокоилась, если он не вернется до утра. Его не было дома всю ночь, но затем он позвонил из аэропорта в Сан-Франциско и сказал, что возвращается.

– Это было сегодня утром?

– Да.

– Как ваш муж объяснил поездку в Сан-Франциско?

– Он сказал, что летал сюда по делу.

Эванс опять повернулся к Баркли:

– Почему вы вылетели сюда только в полночь? Ведь уже днем вам стало известно, что Лэм нашел Кэдотта.

– Я раздумывал над тем, как поступить. Признаюсь вам откровенно, я был не на шутку встревожен.

– Баркли, – сказала Минерва торжественно, – спрашиваю тебя еще раз в присутствии свидетелей: ты прилетел сюда двенадцатичасовым рейсом?

– Конечно, дорогая! – Баркли молитвенно сложил руки. – Клянусь в этом моей любовью к тебе.

– Тогда, – Минерва спокойно открыла сумочку и достала желтый листок бумаги, – как у тебя оказался договор из агентства по прокату автомобилей, который доказывает, что в девять семнадцать вечера ты нанял машину в аэропорту в Сан-Франциско?

Это был нокаут. Баркли Фишер тупо смотрел на жену, челюсть его отвисла.

Морт Эванс выхватил талон у Минервы, просмотрел его и сказал:

– Ну и ну! Общий километраж к моменту сдачи машины как раз равняется расстоянию от аэропорта до «Роудсайд-мотеля» в Вальехо.

Фишер весь съежился, он обводил всех присутствующих затравленным взглядом. Последние слова Минервы совершенно выбили почву у него из-под ног.

Морт Эванс повернулся к нему.

– Ладно, Фишер, – сказал он. – Выкладывай все. Ты поехал в мотель, зашел в номер к Кэдотту, вы поссорились, и ты его убил. Ну, давай, давай, говори.

– Я не убивал его, говорю вам, не убивал. – Фишер чуть не плакал.

– Черта с два! – Эванс вскочил со своего места. – Сейчас у нас достаточно фактов, чтобы арестовать тебя. Ты уже стоишь одной ногой в газовой камере. Говори правду. Может быть, есть смягчающие обстоятельства. Что произошло между вами? Он задирал тебя и ты застрелил его?

– Нет, я не стрелял в него.

– Ладно, продолжай отмалчиваться, – пригрозил Эванс, – и мы позаботимся, чтобы тебя привязали к креслу в газовой камере. Потом тебя предупредят, чтобы ты прислушивался к стуку железной крышки на сосуде с таблетками и к их шипенью, потом тебе нужно будет сосчитать до десяти и сделать глубокий вдох. Как тебе это понравится?

По лицу Фишера было видно, что ему это совершенно не нравится.

– Ты признаешь, что нанял машину и поехал в «Роудсайд-мотель»? – опять навалился на несчастного Эванс.

– Он никогда не признает ничего подобного, – заявил я громко.

Детектив метнул в меня злобный взгляд.

– Советую тебе не совать нос в чужое дело, – грубо зарычал он.

Я понимал, что необходимо отвлечь огонь от Фишера. Я терпеть не могу быть мальчиком для битья, но ведь, в конце концов, этот парень – мой клиент.

– Черта с два это не мое дело! – в свою очередь заорал я. – Я представляю интересы Баркли Фишера. Вы не можете пришить ему обвинение в убийстве. Он имеет право посоветоваться с адвокатом. Фишер, держитесь спокойно, не отвечайте ни на один вопрос.

Эванс уже был на ногах. Он оказался проворнее и сильнее, чем я думал. Один удар в челюсть, и перед глазами у меня все поплыло. Я попытался ответить, но получил еще удар, споткнулся о кресло и упал на пол.

Я увидел, как Эванс склонился надо мной. Его рука тянулась к вороту моей рубашки. Я не мог противиться искушению: поднял ногу, прицелился каблуком в подбородок Эванса и резко выпрямил ее. Эванс отлетел к стене и зашатался. Я встал на четвереньки.

– Фишер, возьмите адвоката, – почти умолял я. – Не говорите ни слова. Не отвечайте ни на один вопрос. Возьмите адвоката…

Разъярившийся Эванс налетел на меня, опрокинул на спину и залепил – то ли ногой, то ли кулаком – под дых. Я испугался, что меня сейчас размажут по полу. Огни перед глазами слились в один круг. Кто-то открыл дверь квартиры, и я вылетел головой вперед в коридор. Дверь за мной захлопнули, и я услышал звук задвигаемого засова.

Баркли Фишер остался лицом к лицу с неистовым Мортимером Эвансом. Кроме того, там осталась моя шляпа. Я надеялся, что Эвансу не придет в голову заглянуть за ее подкладку.

Я посидел несколько минут на полу в коридоре, пытаясь восстановить дыхание и ожидая, когда окружающий мир перестанет вращаться вокруг меня.

Наконец я смог встать на ноги. Только стремление Эванса продолжать допрос Баркли Фишера спасло меня от жестокой трепки.

Я понимал, что бесполезно рваться обратно в квартиру. Возможно, у Фишера хватит ума последовать моему совету – держать рот на замке и вызвать адвоката.

Я вышел на улицу, вернулся на такси в отель и поднялся в свою комнату.

Не вызывали сомнения два обстоятельства. Первое – Баркли Фишер попал в дьявольскую переделку. Второе – у меня самого весьма серьезные неприятности. Стоит Мортимеру Эвансу заглянуть за подкладку моей шляпы, найти квитанцию на портфель, оставленный мною в Рино, вынуть оттуда дневник Джорджа Кэдотта – и я погиб.

Пока я придумывал выход из этой ситуации, зазвонил телефон. Это была Берта Кул.

– Хэлло, – сказала она. – Как дела?

– Идут, – ответил я.

– Минерва приехала?

– Да.

– Ну и что?

– С Минервой все в порядке, – сказал я. – Но выяснилось, что вчера сюда приезжал Баркли Фишер. Он тайком нанял машину и отправился в «Роудсайд-мотель», где позже был найден труп Кэдотта. Он лгал жене, лгал полиции, а теперь арестован по обвинению в убийстве первой степени.

– А ты? – после короткой паузы спросила Берта.

– Если полиция раздобудет некоторые улики, что она вполне в силах сделать, – сказал я, – то меня сочтут сообщником и, вероятно, отберут мою лицензию.

– Поджарьте меня вместо устрицы! – завопила Берта. – Тебе придется как следует поработать головой, Лэм, и найти выход из положения. Я вылетаю в Сан-Франциско. Жди меня.

– Чего ты от меня хочешь? – устало спросил я. – В любую минуту я могу оказаться в тюрьме. Так что если меня не будет в отеле, ты знаешь, где искать.

Но Берта не стала выслушивать мои тоскливые излияния, а хлопнула трубкой о рычаг.