В горле у меня пересохло, пришлось откашляться, но потом я спросила:

– Ты защищал их, пока жил здесь?

– Да.

– А ты… разговаривал с ними?

– Сначала – нет.

А потом начал. Все так же, как и со мной. Я даже ощутила какую-то необъяснимую ревность. Солнышку понадобилось три месяца, чтобы счесть меня достойной беседы. Долго ли он оценивал эти бедные души?.. Я вздохнула, разгоняя праздные мысли. Солнышко попытался скормить мне еще кусочек хлеба, но я отказалась. Есть мне все равно не хотелось.

– Ты никогда не казался мне добрым, – проговорила я. – Даже пока я была ребенком и жрецы в Белом зале рассказывали нам про Блистательного Итемпаса. Они всячески изощрялись, пытаясь изобразить тебя заботливым и добрым – этаким старым дедушкой, который кажется строгим, но на самом деле всех любит. Они говорили, а мне почему-то не верилось. В то, что у тебя были благие намерения, пожалуй, да. А вот насчет доброты – нет.

Я слышала, как он взял стеклянную емкость. Тихо чмокнула пробка. Ладонь Солнышка проникла под мой затылок и бережно приподняла голову; губ коснулась горловина бутылочки. Я приоткрыла губы, и в рот пролился кислый огонь. Ну и вкус!.. Я подавилась и закашлялась, но бо́льшую часть все-таки проглотила, прежде чем тело успело заявить о решительном неприятии лекарства.

– Боги! Хватит… – прошептала я, когда Солнышко снова предложил мне бутылочку, и он убрал ее от моего рта.

Пока я силилась отдышаться и заново училась пользоваться языком, Солнышко проговорил:

– Благие намерения бессмысленны, если нет воли претворять их в жизнь.

– Мм, – промычала я в ответ.

Ошпаренный рот постепенно приходил в чувство, а жалко: благодаря ему я ненадолго отвлеклась от боли в голове и руке.

– Штука в том, – сказала я затем, – что обычно ты претворял свои замечательные намерения, втаптывая в дерьмо намерения всех прочих людей. Это ли не бесцельно? Вреда ведь получается не меньше, чем пользы.

– Есть такая вещь, как высшее благо.

Я слишком устала, чтобы вести с ним философские споры. Хотя какое высшее благо было, например, в Войне богов?.. Да никакого – только смерть и боль.

– Как скажешь, – пробормотала я. – Будь по-твоему.

Некоторое время я словно плавала в пустоте. Выпитое снадобье очень быстро ударило мне в голову, не столько избавив от боли, сколько подарив равнодушие к ней. Я уже собиралась вновь задремать, когда Солнышко подал голос.

– Что-то происходит со мной, – проговорил он очень тихо.

– Мм?

– Не в моей природе быть добрым, тут ты права. И никогда прежде я не желал терпеть перемен.

Я зевнула, отчего голова налилась жаром. Я чувствовала его будто издалека.

– Перемены все равно происходят, – сказала я, зевая. – Нам приходится лишь принимать их.

– Нет, – ответил он. – Не приходится. Я никогда их не принимал. Таков я есть, Орри, – ровный свет, которого бежит клубящаяся темнота. Недвижимый утес, который поневоле обтекает река. Тебе это может не нравиться. Я ведь не нравлюсь тебе? Но не будь меня, этот мир сорвался бы в бездну безвластия и беспорядка. В Преисподнюю за гранью воображения смертных…

Меня так удивили эти слова, что я аж проснулась. И ляпнула первое, что явилось на ум:

– А то тебя волнует, что ты мне не нравишься!

Я не увидела – услышала, как он пожал плечами.

– Ты вся состоишь из противоречий. Подозреваю, ты из потомков Энефы.

Он произнес это таким кислым голосом, что я чуть не расхохоталась, забыв, какой болью это отозвалось бы в моей голове. Потом я кое-что поняла, и смеяться расхотелось.

– Вы с Энефой не всегда были врагами?..

– Врагами мы никогда не были. И я тоже ее любил.

Мне достаточно было услышать, как прерывался его тихий голос при этих словах.

– Но тогда… – Я нахмурилась. – Тогда почему?

Он долго не отвечал.

– Это было что-то вроде безумия, – выговорил он наконец. – Хотя в то время мне так не казалось. Все, что я делал, выглядело таким осмысленным… правильным… Пока не стало поздно что-то менять…

Я завозилась под попоной. Мне было плохо, у меня болела рука, и этот разговор мне не нравился.

– Так бывает, – сказала я. – Люди срываются, а потом…

– Потом я не находил себе места. Энефа была мертва, и ее… я думал, что ее уже не вернуть. Нахадот так возненавидел меня, что ради отмщения готов был разнести все миры. Я просто не осмелился освободить его. И я решил следовать тому пути, который избрал. – Он немного помедлил. – Я… сожалею… о сделанном. Я был не прав. Страшно не прав. Но сожаления бесплодны…

Он умолк. Я знала, что мне следовало бы молча внимать: в воздухе еще дрожало эхо его боли. Он был древен и непостижим; я и не надеялась когда-либо приблизиться к пониманию этого существа. Но я вытянула здоровую руку и нащупала его колено.

– Не говори, что сожаления бесплодны, – сказала я. – Они просто недостаточны. Сожалеть мало, ты должен измениться. Однако начало уже положено.

Солнышко протяжно вздохнул, с почти невыносимой усталостью.

– Изменяться – не в моей природе, Орри. Мне остаются лишь бесплодные сожаления.

И опять мы с ним надолго умолкли.

– Я бы еще глотнула той гадости, – сказала я затем. Воздействие предыдущей порции уже проходило, в руке надоедливо пульсировала боль. – Только для начала хорошо бы чего-нибудь пожевать.

И Солнышко снова взялся меня кормить и поить водой из приношений жителей Деревни. У меня хватило ума придержать немножко за щекой, чтобы размочить хлеб.

– Утром суп будет, – сказал он. – Я скажу, чтобы нам принесли немножко. Самим нам с тобой лучше пока не высовываться.

– Верно, – сказала я со вздохом. – Ну ладно, а что мы дальше делать будем? Прятаться среди нищих, пока новозоры снова нас не найдут? Надеяться, что я от воспаления не помру, прежде чем убийцы Сумасброда по заслугам получат?..

Я потерла лицо здоровой ладонью. Солнышко дал мне глотнуть еще огненной жидкости, по телу разбежалось тепло и ощущение легкости.

– Боги, я надеюсь, с Лил все хорошо…

Он ответил:

– Они оба – порождения Нахадота. Все решит сила.

Я покачала головой.

– Но ведь Датэ не… – И вдруг поняла. – Ох… Это многое объясняет…

Я почувствовала, как Солнышко на меня покосился. Однако слово, как говорится, не воробей…

– Она и моя дочь тоже, – сказал он. – Ее не так-то просто одолеть.

Некоторое время я терялась в догадках, пытаясь осмыслить, каким таким образом Ночной хозяин и Блистательный Итемпас умудрились сообща родить дитя. А может, он просто иносказательно выразился, считая своими детьми всех младших богов, вне зависимости от отцовства?.. Потом я перестала гадать. Они боги – поди их пойми. Да этого и не требуется.

И вновь мы молча слушали, как стекала роса. Солнышко дожевал хлеб и привалился спиной к стене ящика. Я лежала под попоной, думая о том, скоро ли рассвет. И стоит ли цепляться за жизнь, чтобы встретить его.

– Я знаю, к кому мы можем обратиться за помощью, – сказала я погодя. – Я не смею вызывать других богорожденных, я не хочу, чтобы на моей совести были еще смерти. Но думается мне, есть смертные, у которых хватит сил дать отпор новозорам. Только ты должен будешь помочь мне…

– Что я должен сделать?

– Отведи меня обратно в Привратный парк. На Гульбище. – Последнее место, где я была счастлива. – Туда, где нашли Роул. Ты помнишь дорогу?

– Да. В тех местах часто попадаются новозоры.

Тут он был прав. В это время года, когда Древо собирается расцветать, на Гульбище кишмя кишат всевозможные еретики. Их привлекают паломники, приезжающие почтить Сумеречную госпожу; каждая секта пытается переманить кого-нибудь из них в свою веру. Им кажется, что проще повлиять на людей, уже отвернувшихся от Блистательного Итемпаса.

– Помоги мне добраться туда незамеченной, – сказала я. – К Белому залу.

Он не ответил, а мне на глаза вдруг навернулись слезы, непрошеные и необъяснимые. Я попыталась сдержать их.

– Я хочу покончить с этим делом, Солнышко. Хочу убедиться, что с Новыми Зорями и вправду будет покончено. У них там еще осталась моя кровь, они могут опять наделать отравленных наконечников… Сумасброд, он ведь не как Энефа. Он не вернется…

Как же ясно я видела его глазами своей памяти. «Я всегда знал, что ты особенная, Орри», – сказал он тогда, и моя особость убила его.

Так пускай же его гибель станет последней.

Солнышко поднялся, вылез из ящика и куда-то ушел.

Я ничего не могла поделать – я расплакалась. А что мне еще оставалось? Добраться своими силами до Гульбища я не смогу. Равно как и сколько-нибудь долго прятаться от новозоров. Моей последней надеждой был орден. Но без Солнышка нечего и пытаться…

Подле меня шлепнулось что-то тяжелое и бесформенное. Я коснулась, стала ощупывать. Плащ. От него несло чьим-то немытым телом и старой мочой, но я чуть не ахнула, сообразив, что задумал Солнышко.

– Надевай, – сказал он. – Идем.

* * *

Гульбище…

Рассвет еще не наступил, но Гульбище уже оживало. Повсюду толпился народ, люди собирались на углах улиц, вполголоса переговаривались, многие плакали. Я впервые ощутила витавшее над городом напряжение – должно быть, еще со вчерашнего, когда солнце объяла чернота. Ночами город и так не особенно затихал, но, если верить нынешним звукам, большинство горожан этой ночью вовсе не спали. А кто и спал, – думаю, очень многие встали пораньше, чтобы встретить рассвет, в надежде, что солнце взойдет прежним. Торговцев еще не было, Ремесленный ряд пустовал, быть может, из-за слишком раннего часа, – но паломников уже было слышно. Вот кого собралось заметно больше обычного. Они стояли на коленях прямо на мостовой и молились Сумеречной госпоже в ее рассветной ипостаси. Люди надеялись на ее спасительное заступничество.

Мы с Солнышком, не торопясь, двигались своим путем, держались поближе к зданиям и старались далеко не выходить на Гульбище. Хотя напрямик было бы ближе – Белый зал высился как раз напротив, – но так мы даже в густой толпе рисковали привлечь нежелательное внимание. Жители Деревни не зря избегали заходить в эту часть города, где было так много приезжих; оглянуться не успеешь, загребут орденские Блюстители. Сегодня Блюстители наверняка будут свирепствовать. Причем среди них много молодых сорвиголов, которые недорого возьмут – просто схватят нас с Солнышком, заведут в пустующий склад и разберутся по-свойски. Оттого-то нам непременно нужно было добраться до Белого зала, ведь там они, хочешь не хочешь, поступят как подобает – всяко препроводят внутрь, даже если мы им не понравимся.

Я успела выбросить палку от метлы, потому что она уж очень бросалась в глаза и могла меня выдать. К тому же у меня едва хватало сил держать ее в руке; начавшаяся лихорадка совсем меня измотала. Я немного отдохнула в Деревне, но все равно то и дело останавливалась перевести дух. Я шла вплотную за Солнышком, вцепившись сзади в его плащ, и поэтому чувствовала, как он перешагивал препятствия или обходил стоявших людей. Я шла ссутулившись и шаркала ногами, что тоже помогало таиться. К сожалению, Солнышко ничего подобного не проделал – шел как обычно, выпрямив спину, гордо расправив плечи. Будем надеяться, никто внимания не обратит…

В одном месте нам пришлось обождать: вдоль по улице двигалась шеренга скованных цепью людей, каждый толкал швабру – они чистили мостовую перед началом дневных дел. Это были безнадежные должники в шаге от того, чтобы самим стать обитателями Деревни Предков. Что бы ни творилось, а их выгнали на работу. Таков орден Итемпаса: все должно идти своим чередом, даже если над городом висел смертный приговор, вынесенный одним из Троих.

Когда подметальщики скрылись, мы с Солнышком пошли дальше, но почти сразу он снова резко остановился. Я ткнулась ему в спину, и он завел назад руку, чтобы отпихнуть меня прочь, в углубленную дверную арку дома. Как назло, толчок пришелся по сломанной руке, и я только чудом удержалась, чтобы не взвыть в голос.

– Что такое? – шепнула я, когда перед глазами перестали плавать белые звезды.

Меня лихорадило, и я жадно вбирала прохладный утренний воздух.

– Блюстители дозором идут, – ответил он коротко, и я представила, сколько их должно быть на Гульбище. – Нас не заметили. Тихо…

Я замерла. Мы оставались там, пока у Солнышка не началось ежеутреннее сияние. Я тотчас перепугалась, не увидят ли это Блюстители, потом вспомнила, что никто никогда не замечал этого сияния, кроме меня. И вообще, оно могло сработать в нашу пользу – например, привлечь внимание какого-нибудь богорожденного…

…Я стукнулась во что-то спиной и заморгала, ничего не понимая. Солнышко удерживал меня на ногах, прижимая к двери.

– Что?.. – выдохнула я.

Мысли путались.

– Ты свалилась.

Я глубоко вдохнула и выдохнула. Я дрожала всем телом.

– Уже недалеко. Я справлюсь…

– Может, будет лучше, если…

– Нет. – Я попыталась придать голосу твердость. – Просто доведи меня до ступеней. А дальше я хоть ползком, но доберусь.

Солнышко засомневался, но, по обыкновению, промолчал.

– Тебе со мной идти необязательно, – сказала я, пытаясь уверенней встать на ноги. – Они тебя могут убить.

Солнышко вздохнул и взял меня за руку, этаким бессловесным упреком. И мы осторожно двинулись дальше, приближаясь к цели по широкой дуге.

То, что нам удалось достичь Белого зала без особых помех, было так близко к чуду, что я заплетающимся языком прошептала благодарственную молитву Итемпасу. Солнышко повернулся и пристально посмотрел на меня, потом повел по ступеням.

Я стукнула в высокую металлическую дверь, но изнутри не последовало никакого отклика. Решив, что стук получился недостаточно сильным, я снова подняла руку, но пошатнулась. Солнышко удержал меня и постучал сам. Трижды. И так, что дверь загудела, а по всему зданию, по-моему, загуляло эхо. Оно еще не успело смолкнуть, когда дверь отворилась.

– Во имя Преисподней, что вам нужно? – послышался раздраженный голос охранника.