По Среднеазиатской пустыне ползла среднеазиатская Черепаха. Ей очень хотелось есть, а поесть было нечего: весна была позади, трава успела выгореть, кустарники облететь. Кругом – запустенье, тишь. Время от времени Черепаха привставала на цыпочки, вытягивала шею: не видно ли впереди чего. Только началось лето, и уже ни травинки в пустыне.

– Что делать? Как быть?

Надо бы присесть, подумать. Но велика ли у Черепахи голова? С детский кулачок. Много ли в ней мыслей! Черепаха уже не один раз присаживалась, думала, но так ничего придумать и не смогла. И все-таки присела еще раз. Сидела, глядела прямо перед собой и перекатывала в крохотной головке одну и ту же думу:

– Что делать? Как быть?

И решила наконец:

– А прилягу-ка я, подремлю. Утро вечера мудренее.

Она отыскала старую брошенную Тушканчиком нору, оправила, углубила ее, устроила себе спаленку и легла спать.

Черепаха спала не день и не два – осень и зиму. Проснулась весной. Пустыня была расцвечена травами. Еды вокруг было много, голод не пугал больше. Значит, верно она решила – лечь спать: поспала, и беда миновала.

– Надо быть очень мудрой, чтобы вот так легко выходить из трудных положений, – похвалила себя Черепаха.

И теперь всякий раз, когда выгорает пустыня и надвигается голод, Черепаха отыскивает чью-нибудь старую нору и ложится спать и спит до тех пор, пока беда не проходит.