— Вы наверняка успели пообщаться со свидетельницей, с той соседкой, для разговора с которой я, по-вашему, не пригоден. Так рассказывайте. Слушаю.

Разумеется, я постаралась поподробнее передать все слова пани Вишневской, хотя Гурский все равно остался недоволен и — как выразился Островский — тотчас прижал меня, вытягивая детали. А об остальном говорить отказался, заявил, что в другой раз. Что мне оставалось делать? В другой так в другой…

Я проехалась по ботинкам Петра Петера.

К счастью, его ног в ботинках в тот момент не было.

А произошло это так. К дому я подъезжала в спешке и еще издали увидела у своих ворот две машины. Притормозила, кликнув пультом, чтобы открыть ворота. И, когда я заворачивала в открывающиеся ворота, у одной из припаркованных рядом с моим забором машин открылась дверца и наружу вывалилась коробка с башмаками. Я вдавила тормоз, но, к сожалению, одно из колес придавило проклятую коробку.

Вслед за коробкой из машины вывалился сам Петр Петер — оказывается, я знала его в лицо.

Ворота успели уже два раза открыться и два раза закрыться. Из второй машины выбрались Магда с Островским. И все рассыпались в извинениях и любезностях. Островский утверждал, что виноват он, это из-за него случилась коллизия с ботинками, я извинялась за то, что раздавила коробку, Магда извинялась за то, что позвонила в последний момент, а Петрик извинился вообще за свои ботинки. Я съехала наконец с башмаков и проехала в ворота.

Ничего бы такого не случилось, если бы я — после звонка Магды — не обнаружила, что в доме закончился кофе. Витек не купил, а обещал. Вот, понадеешься… Ладно, сгоняю в магазин, решила я. Выскочила в чем была и помчалась за кофе. А гости как раз на всех парах неслись к моему дому. К счастью, они сообразили, что я уехала ненадолго — гараж стоял нараспашку. Петрик же по дороге отоварился новыми ботинками, тоже в дикой спешке, и почему-то ему казалось, что в коробку положили оба левых башмака. Воспользовавшись свободной минутой, он решил проверить, открыл коробку, убедился, что все в порядке, и тут подъехала я. Петрик распахнул дверцу, чтобы встретить меня, а коробка возьми и свались мне под колеса…

Затем какое-то время мы занимались финансовой проблемой, ибо я вознамерилась вернуть деньги за раздавленную обувь, а Петрик считал виноватым себя и отказывался брать деньги, в конце концов, и сумма-то пустяковая, всего сто шестьдесят злотых. Тут Магда с Островским дуэтом принялись доказывать, что это их вина, так что я уже не выдержала и крикнула чтоб они все заткнулись, никто не виноват, а сто шестьдесят злотых я переведу на счет приюта для бездомных животных. Мой вопль заставил всех успокоиться.

И тут выяснилось — мой дом стал местом встречи из-за того, что я знакома с Гурским.

Первым заговорил Петрик, который, невзирая на все уверения, так до конца и не поверил, что над ними с мамулей не тяготеют ни малейшие подозрения.

— Я бы на его месте засомневался. Хотя, с другой стороны, в тот день я приехал в телецентр лишь во второй половине дня. А мамулю и подозревать невозможно. Эту штуковину она и поднять не сможет.

— А ты что, поднимал ее?

— Ну да Тяжеленная, сволочь!

Я успокоила парня, рассказав, что поздно вечером благородный мент специально позвонил мне, чтобы я зарубила себе на носу — ни его самого, ни мамулю полиция не подозревает. А вот кто эту штуковину принес, не сказал. Так кто?

— Холера его знает! — почесал в затылке Петрик. — К нам вообще-то очень мало народу заходило… Мамуля вспомнила, что заходил техник проверить газ.

— Знакомый?

— В том-то и дело, что какой-то новый.

— И он по всей квартире носился?

— А мамуля не помнит. Она за ним не следила, помнит лишь, что детина был преогромный! Заходили еще домработница и мамина приятельница, но уж если я с трудом поднял эту бандуру, то что уж про них говорить.

Тут забренчал мой мобильник. Где-то в отдалении. Я помчалась в кухню, в данной ситуации любой звонок мог оказаться важным. И в кухонное окно я увидела еще одну машину, из который выбирался адвокат Хенрик Вежбицкий.

— Не могли бы вы уделить мне пару минут? — крикнул он, заметив меня.

— Конечно, заходите, калитка открыта. Только предупреждаю, у меня тут уже целая толпа и все тесно связаны с нашим делом, но если хотите сказать что-то с глазу на глаз, в этом доме найдется и укромный уголок.

— В таком случае я позволю себе…

Я впустила нового гостя, загнала его тоже в гостиную, и они там начали знакомиться. Кстати, Островский с Вежбицким оказались знакомы — похоже, Островский знаком со всеми на свете.

— Очень кстати, что я прикупила крекеры и сыру, — бормотала я, торопливо швыряя тарелки на стол.

Усаживаясь в кресло, адвокат Вежбицкий начал без обиняков:

— Итак, я понял, что все присутствующие в курсе дела и все на стороне Эвы. Я разговаривал с ней полчаса назад, она попросила помочь вам распутать этот клубок и сообщить ей. Прошу прощения, что заявился без предупреждения, но мой офис тут неподалеку, ехал мимо, дай, думаю, рискну… Но все-таки я позвонил, когда подъехал.

Только один из нас близко знал Эву, остальные были знакомы с ее книгами, фильмами. Хотя нет, Островский однажды брал у нее интервью. И тем не менее Эва Марш как будто незримо присутствовала в комнате. Сидела на диване, жевала сыр с крекерами и прихлебывала кофе.

— Очень запутанное и грязное дело, — взволнованно говорил адвокат. — Я и без Эвы догадывался о многом, остальное она мне сама рассказала, а теперь я считаю своим долгом все передать вам…

— Всего не надо, — сжалилась я над юристом, — мы тоже о многом догадывались, так что вы расскажете нам лишь недостающее.

— Ну-ну, ты не очень-то! — остановила меня Магда. — Я лично вот до сих пор ничегошеньки не понимаю. И требую компенсации за труп, на который чуть не наступила!

— Пиявки! — страшным голосом выкрикнула я. — Пиявки!!! — Я оглядела присутствующих — Надеюсь, все понимают, о ком речь?

Вежбицкий явно не понимал, но соображал он быстро. Редко случалось мне видеть человека, которого одно-единственное слово буквально осчастливило. Он просто расцвел. И я вдруг заметила, до чего же он симпатичный! И сама себе твердо приказала — использовать этого пана исключительно как адвоката, и без глупостей. А лучшего адвоката я вряд ли найду в случае надобности.

— Так, значит, вы знали? — спросил Вежбицкий.

— Фиг я знала, но догадывалась и чувствовала. Все нервы истрепала, пока мои неясные ощущения не подкрепились фактами. Ох и напереживалась! На собственной шкуре почувствовала, что такое сомнения, и пусть только кто попробует мне об этом напомнить!

И я погрозила кулаком собравшимся, что, согласитесь, не очень хорошо характеризовало меня как хозяйку дома. Гости были ошарашены, только Магда не унималась:

— Ладно уж, давай рассказывай.

— Эву осадили с двух сторон, — начала я. — Мне известно и вам известно, — я ткнула пальцем в адвоката Вежбицкого, — что с детства она испытывала страшный гнет отца, уж ее папочка постарался. «Эва, марш!» — только и слышала девочка с тех пор, как научилась понимать слова. Он хотел мальчика, а родилась девчонка. Вот он и выплескивал на малышку свое разочарование. Я не вдавалась в психологию, тут нужен специалист, чтобы разобраться в подоплеке такого поведения. Был ли он женоненавистником или просто психически неуравновешенным человеком — не мне судить. Знаю, что жену он превратил в тряпку, годную лишь на то, чтобы ноги вытирать, то же хотел сделать и с дочерью. Чтобы избежать давления, девушка уехала из дома. Только вдали от папочки она могла свободно дышать. Эва стала хорошей писательницей, начала получать недурные гонорары, и тут к ней присосались новые пиявки. Ее облепили паразиты всевозможных мастей, которые артистически владели искусством высасывать из человека его творческую сущность, его мысли, его талант и делать на этом бизнес Девушка вырвалась из когтей папочки, но не смогла избавиться от комплекса неполноценности, ведь ей вдалбливали всю ее сознательную жизнь, что она ничтожество. Так что, оставшись одна девушка стала легкой добычей для издателей, журналистов, киношников… этих беспозвоночных.

— Прошу учесть, я брал интервью лишь однажды! — пылко вскричал Островский.

— А я о вас лично и не говорю! — огрызнулась я. — Но вся ваша братия, эта армия шакалов, ох, извините, шакалы — это позвоночные, ну, значит, клопы и прочие пиявки. И тут развернулся Флорианчик Ступеньский. Надо признать, он был хорош собой, умен и обаятелен. Однажды и я нарвалась на такого…

Гости в обалдении таращились на меня.

— Ну да, я в ту пору была в возрасте Эвы. Но Ступеньский перестарался. Эва быстро разобралась в нем, школа папочки не прошла бесследно, и Эва сорвалась с крючка негодяя. Точно не знаю, но мне кажется, Ступеньский не смирился с поражением, рассчитывал, что Эва вернется к нему, а с другой стороны… Боюсь, у него случилось так называемое раздвоение личности. Надежда на возвращение Эвы и страстное желание ей отомстить. Его переполняли ненависть и злоба, и он развернул бешеную деятельность. Почему, черт возьми, пан это не записывает? — рявкнула я на Островского.

От неожиданности Островский едва не подпрыгнул.

— Записываю я, записываю! — пробормотал он. — Вы просто не замечаете.

— Ну смотрите, второй раз повторять не буду. — И я продолжала: — Если зашла речь о Ступеньском, надо сказать и о его режиссерских амбициях. Об этом лучше всех знает Мартуся, она на себе испытала. Заморские и Држончеки под ногами у него болтались, думаю, ума у него хватало, чтобы не тягаться с настоящими режиссерами, такими, как Вуйчик или Лапинский, но вот эти… Он им цену знал и понимал, что надо избавиться от прямых конкурентов. И тут он познакомился с Эвой, а затем и с ее папочкой. Убедить этого солдафона в том, что типы вроде Вайхенманна — воплощенное зло и преграда, для Ступеньского не составило труда. Возможно, он и сам удивился, с какой легкостью обвел вокруг пальца заносчивого старика и как тот ловко расправился с Вайхенманном. Ну а потом ему оставалось лишь выбирать, на кого направить свое живое орудие мести… Ох, устала, надо передохнуть. Перерыв! И можете считать меня пьянчугой, но мне срочно требуется коньяк.

Когда рассказываешь о столь гнусной афере, без подкрепления не обойтись.

— Я тоже не пьянчуга, но присоединяюсь, — заявила Магда. — Мне тоже требуется подкрепиться. Тем более за рулем Адам.

Тут и Петрик подал голос.

— Надо же, как все сложно. С Эвой я встречался только раз в жизни, в раннем детстве, на похоронах моего дедушки, и почти не помню… но моя мамуля… Не могу ее осуждать, но почему они с отцом выбрали мне такого крестного! Так вы хотите сказать, что их всех поубивал отец Эвы? Ох, простите, сейчас чихну, у вас тут атмосфера какая-то странная… Уж извините, пани Иоанна.

Я вдруг вспомнила, что у Петрика аллергия на кошек, а у меня вон их сколько. И нет гарантии, что какая-нибудь не пробралась в дом и теперь не спит в укромном местечке.

— Ох и пригодился бы нам сейчас инспектор Гурский, — вздохнул Островский.

Тут же адвокат Вежбицкий высказал мнение, что следователь может знать нечто такое, о чем мы не в курсе. Ведь отец Эвы мог и не один действовать.

— И из любезности отобрал у сообщника орудие убийства и отнес к пани Петер… Но считается, что в момент убийства он находился в Буско-Здрое.

— Вот я и говорю — очень нужен Гурский…

— Скажу вам, что я поставила бы на папашу все имеющиеся у меня деньги, если бы не Ступеньский. Это ведь Ступеньский нанес Эве самый страшный вред — заставил ее разувериться в своих способностях. Просто чудо, что ей удалось стряхнуть с себя эту тяжесть и снова стать человеком. Для папочки Ступеньский был ценным союзником. Что же, он союзника укокошил? Совсем из ума выжил? Нет, этот Ступеньский у меня никуда не вписывается.

Гости согласно закивали, а Вежбицкий сказал:

— Боюсь, я должен еще кое-что добавить.

— Так добавляйте, чего вы ждете?

— Эва Марш что-то сказала вам! — вскричала в приливе вдохновения Магда и перехватила взгляд Островского, исполненный любви.

— Мне мешают профессиональные ограничения, — вздохнул Вежбицкий. — Адвокат не имеет права раскрывать тайны клиента, а Эва хоть и близкий мне человек, но тоже в известной степени клиентка…

— Да хватит вам жаться-мяться, выкладывайте все как есть. Здесь все свои, так что переживаем за Эву не меньше вашего.

Вежбицкий решился:

— По словам Эвы, ее отец органически не выносил обмана. И никогда не прощал.

— А вообще он хоть что-нибудь прощал?

— Насколько мне известно — никогда и ничего! — пробормотал Петрик.

— И он вдруг обнаружил, что Ступеньский не только обвел его вокруг пальца, но еще выставил форменным болваном, подставил! — воскликнула я.

— Она не любит об этом говорить, — продолжал Вежбицкий, — а если и говорила, то намеками. Но недавно все же призналась, что ее роль в этой истории — самая главная. Как на духу призналась, все начистоту.

— Не иначе как пообщалась с Лялькой! — вырвалось у меня.

Глядя мне прямо в глаза, Вежбицкий кивнул:

— Возможно. Эва призналась, что отец ее не просто деспот, а деспот одержимый. Всякое проявление непослушания не только вызывало в нем ярость, он буквально зацикливался на нем, годами мечтал о наказании, на возмездии. У него появлялась цель в жизни — наказать провинившегося, чего бы это ни стоило. А Эве удалось вырваться из его лап, упорхнуть из клетки. И за это отец ее возненавидел, с этого момента он думал лишь о том, как проучить непослушную дочь. Шли годы, но одержимость его только усиливалась. Поначалу Эву спасло то, что она вышла замуж…

Слушатели не сводили глаз с рассказчика, боясь проронить слово. Лишь Магда удивилась:

— Как же он допустил такое?

— Эва вышла замуж тайком, и отец не смог этому помешать. А ее муж Седляк оказался человеком с характером. Мы были знакомы, очень спокойный и достойный мужик, твердый как скала.