Инспектор со знанием дела поправил, что плюмаж не с той стороны и вообще он должен быть из конского волоса.

— Ага, бракованный реквизит. Ну да мне на это наплевать, я только очень хотел просить вас, пан инспектор, маму не трогать.

Инспектор не намерен был подозревать не только пани Петер, но и ее сына. Не стали бы они так идиотски прятать орудие преступления, а если допустить, что все же такое пришло им в голову, не предъявили бы его добровольно следователю, внезапно зашедшему к ним. О буздыгане вообще знали лишь хозяйка квартиры и ее сын, и не скажи они о нем полицейскому, бракованный реквизит продолжал бы прятаться в гуще шерстяных мотков, ведь и мать, и сын были вне подозрений. Никто их за язык не тянул, сами признались, обыска в их доме не предвиделось, а теперь инспектору надо поломать голову, каким образом проклятый реквизит, раздробивший затылок жертвы, оказался на диване в этой уютной квартире.

Сам не перелетел, его кто-то принес. И скорее всего — убийца. Интересно, а почему именно сюда принес и так глупо спрятал, чуть прикрыв слоем шерсти? На что рассчитывал?

Что-то в этом роде Гурский высказал вслух.

Мамуля Петра Петера, хоть и перенесла операцию по удалению аппендикса, не потеряла способности здраво рассуждать.

— Кто бы его ни принес, — сказала она своим мягким голосом, — он знал, что делал. Если бы мне не понадобилась срочно киноварь, я бы еще не скоро стала рыться в том месте. Петрик, я буду рассказывать, а ты покажи пану. Вам меня слышно, пан инспектор? Сейчас я работаю с серой и бежевой шерстью, яркий акцент в виде не просто красной, но киноварной шерсти пришел мне в голову внезапно. На диване, вы видите, пан инспектор, уже все готово, пряжа разложена по порядку, по оттенку, и вот в таком рассортированном виде еще долго бы лежала нетронутой. Это для будущего коврика я заготовила.

— Значит, преступник вас знал?..

— Да никто к нам посторонний не заходил. Я уже давно неважно себя чувствовала, и мне было не до гостей.

— А кто у вас был, скажем, на прошлой неделе?

— Да никого…

— Мама! — счел нужным вмешаться сын. — Назови всех, кто был. Все человеческие существа, заходившие в квартиру. Да хотя бы я и Миська.

— Ну да, вы были. И еще существа… домработница приходила, она раз в неделю у нас бывает. Заглядывала и Катажина. Это моя приятельница, она рекламирует мои коврики направо и налево, дай ей бог здоровья. Она часто и покупателей ко мне приводит. Но на сей раз пришла одна. Ну и этот был… Вот уж не знаю, какая нелегкая его принесла, он вообще бывает у нас раз в десять лет, а тут вдруг заявился, и, главное, без предупреждения. Если бы позвонил, я бы придумала отговорку, уезжаю, например, такси уже ждет, лишь бы его не видеть, не выношу этого болвана!

— А что за болван?

— Да крестный Петрика, дальний родственник моего покойного мужа, седьмая вода на киселе, Роман Хлюпанек. Еще счастье, что недолго просидел у нас, даже обошелся без своих идиотских выходок.

— Не могли бы вы поподробнее описать его визит?

По лицу пани Петер было видно, насколько неприятно ей говорить об этом человеке. Инспектор уже пожалел, что заставил пожилую женщину, к тому же только что перенесшую полостную операцию, тратить столько сил, но ничего не поделаешь. Он чувствовал — вот главный свидетель обвинения, эти показания могут оказаться решающими.

Взяв себя в руки, хозяйка дома постаралась как можно точнее рассказать о том неприятном дне. Тоже, должно быть, понимала: не стали бы к ней приставать после операции, если бы не крайняя нужда.

— Дверь ему открыла Веся, наша домработница. Вошел в комнату, то да се, как самочувствие, поправляйтесь поскорее, кофе выпил. Вот и все. Так просто зашел, сказал: был тут рядом, дай, думаю, зайду. Он на минутку, времени нет. Ага, чуть не забыла. Он не может не сказать человеку какой-нибудь гадости. И тут не удержался. Сказал, что я здорово постарела и пора бы мне носить парик. И зачем мне столько шерсти, не иначе как выложить гроб изнутри, чтоб помягче лежать было, хотя только что спросил, сколько времени у меня уходит на изготовление одного коврика. И, довольный своей шуткой, глупо загоготал.

Сидевшая дотоле тихо как мышь под метлой сиделка не выдержала:

— Пожалуйста, не нервничайте так, дорогая пани, и не дергайтесь, вам пока двигаться ну никак нельзя. И ночь надо проспать спокойно, и весь завтрашний день — полный покой. Вот послезавтра, если захочется потанцевать, — пожалуйста, уже можно будет. Но не сейчас.

И, повернувшись к следователю, медсестра сурово потребовала:

— Выбирайте более приятные темы для разговора Больную нельзя волновать. Смотрите, как вы ее расстроили! Не смейте волновать пациентку!

Гурский извинился и попросил разрешения задать еще один, последний вопрос.

— Прошу не гневаться, уважаемая пани Петер, но для нас очень важно знать, когда точно он нанес вам этот неприятный визит?

Мамуля Петрика перестала дергаться, оцепенела, напряглась и сосредоточенно уставилась на зимний пейзаж, висевший напротив кровати. Сначала она считала про себя, потом стала считать вслух. Гурский тоже считал про себя, и у них обоих вышло, что отец Эвы Марш навестил мать своего крестника точно в день убийства Заморского.

— Во сколько?

— Да где-то в середине дня. Около полудня. Погодите, дайте подумать. Он так разозлил меня, что я тогда забыла сделать что-то очень нужное… Ага вспомнила! Котлеты. Мясо разморозила с утра пораньше и совершенно забыла про него, а уже давно пора было на фарш прокручивать. Точно, около полудня…

— Да, все совпадает. Только вот я по-прежнему не вижу смысла… Ах, простите, не буду морочить вам голову, но вот обыск придется сделать, это уж так положено. Мы постараемся провернуть все поскорее и аккуратно.

Обыск, действительно облегченный, но по всей форме, мамуля, к радости сына, восприняла как развлечение, к тому же ей от него была прямая польза — в ходе обыска криминалисты нашли такую особенную деревяшку для расчесывания шерстяной пряжи, которая у мамули давно потерялась, а это затрудняло творческий процесс. А мамуля с самого начала настроила сыщиков на эту деревяшку, предупредила, что она где-то в комнате завалилась, и попросила, как найдут, оставить на видном месте. Оказалось, бесценная деревяшка лежала себе спокойно в качестве закладки в огромном альбоме с семейными фотографиями.

Других преступных трофеев не обнаружили. Ни пистолета, ни штыка.

Бунчук-пернач-буздыган эксперты без труда признали тем орудием, от которого принял смерть Заморский, к тому же следы крови можно было видеть невооруженным глазом. Убийца даже и не пытался отмыть свое оружие горячей водой с мылом, не задал себе труда малость его щеткой потереть. Его заботила лишь дактилоскопия, и вместо отпечатков пальцев он оставил отпечатки кожаных перчаток. Вернее, одной перчатки, старой и изношенной, которая полностью стерла находящиеся под ней следы пальцев того, кто приволок буздыган из реквизиторской и поставил зачем-то в дверях архива.

Мамулю Петруся так взбодрила беседа со следователем, потом обыск и обретение драгоценной деревяшки, что даже суровая медсестра вынуждена была признать — состояние больной улучшается буквально на глазах.

Отчет с обратной стороны луны поступил из трех источников и почти одновременно.

Поздним вечером позвонила Миська и, прикрывая трубку ладонью, вполголоса поинтересовалась:

— Иоанна, что происходит? От матери Петрик вернулся какой-то странный. Мать его в порядке, а вот он — не очень. В отличном настроении и все хихикает. Говори скорее, пока он в ванной!

— У них должен был состояться разговор с моим знакомым ментом, кристальной честности человеком. Разговор наверняка состоялся, возможно, это Гурский так положительно на них подействовал. Тебе Петрик что-нибудь сказал?

— Если бы! Я тогда не стала бы тебе звонить. Говорю — все хихикает как ненормальный, а я страх как боюсь сумасшедших. Но ты ведь должна знать, из-за чего он так перенервничал и сейчас не в себе?

— Случайно догадываюсь, но не уверена. А он в перерывах между хихиканьем хоть что-нибудь говорил?

— Отдельные слова, иногда обрывки фраз.

— Напрягись и процитируй.

— Попытаюсь, но не уверена, что повторю точно.

Миська помолчала и начала:

— Ну вот, например, ярко-красная киноварь… Дурак… (Полагаю, это он о себе.) Ушлый мерзавец… А у мамули бывают гениальные проблески… Сукин сын… Подбросил, подонок!.. Не верю. Невозможно! «Невозможно» он повторил три раза!

Мозг получил пищу для размышления, и я начала прикидывать так и этак. Я знала, чем занимается мамуля Петра Петера, и знала, что Гурский направился к ним. Связать проблески мамули с ярко-красной киноварью было легко, у меня самой сколько раз случались такие внезапные цветовые озарения, но как все это присобачить к наветам Яворчика?

Миська терпеливо дышала в трубку.

— Кое о чем догадываюсь, — сказала я, — но маловато фактов. Может, еще что подкинешь?

— Могу! — тут же отозвалась Миська. — Еще он выкрикивал — под носом лежало, раз плюнуть, легче легкого, и еще — на подносе преподнесли, а я балбес из балбесов. Это, пожалуй, самое длинное его высказывание. С трудом выхватила из бесконечных ха-ха-ха и хи-хи-хи… О, вот еще! Бракованный реквизит! Как заорет, и чуть не помер со смеху, еле отсморкался, до слез его проняло. Слушай, что с ним? Я просто его боюсь!

— А ты не бойся! — посоветовала я, уже начиная догадываться. — А случайно не проговорился он о том, что у них что-то нашли?

— Погоди, подумаю… Ну да, было, я же тебе с этого и начала. «Как на сковородке» и «под самым носом».

— И «бракованный реквизит», говоришь? Ну так поздравляю: они нашли орудие убийства!

Возможно, это было скорее моим горячим желанием, чем выводом из полученных фактов, но так уж у меня получилось. Сразу после этого я услышала вскрик Миськи, шум какой-то возни, а затем голос Петрика:

— Пани Иоанна, это вы? Да нет, я не свихнулся, хотя чувствую в голове этакий легкий шум. Мисенька, мартышечка моя, не вырывай у меня трубку, просто слушай, и ты все поймешь. Вон как слушает пани Иоанна, а она умная женщина, и у нее тоже есть сыновья и наверняка была и мамуля, правда, пани Иоанна? А моя мамуля скрывала от нас состояние своего здоровья изо всех сил, но было видно, что ей плохо, и в больницу ее увезли с гнойным аппендицитом, а я, балбес, недооценил свою маму! Мисенька, крыска моя родная, да перестань дергаться, холодный душ — то, что надо, и я уже в норме. А та штука, которая лежала среди заготовленных мотков шерсти, меня просто наповал сразила, я сразу понял — эту фиговину ищет полиция, но откуда она взялась у нас в доме? И как это связано с мамулиным аппендиксом? Теперь доказывай, что не верблюд. Я голову сломал, что же делать? Забыть про все, пока мамуля не поправится? Сразу попаду в подозреваемые — какого черта не заявил, сокрытие улик. А сообщить — опять же в дураках можешь остаться, если окажется, что никакое не орудие убийства, а никчемная штуковина. Ох… Но эксперты еще не сказали, что это орудие убийства, тот самый сра… простите, чертов буздыган, о котором судачит весь телецентр. А вот сейчас думаю — ну что я за кретин! И сам извелся, и мамуля изнервничалась, надо было сразу пани позвонить, вы бы нам дело посоветовали, а так…

Я сочла нужным прервать этот поток излияний:

— Тихо! Вы не виноваты, Петрик, это вас бабы ваши взвинтили, Миська с Лялькой. А сейчас попрошу отвечать на вопросы.

— Да, конечно, спасибо!

— Гурский приходил?

— Приходил. Ведь я же гово…

— О Яворчике спрашивал?

— Спрашивал. Я же гово…

— И нашел у вас некий предмет?

— Ну да, нашел. Я сам ему показал, хотя нашла эту вещь моя мамуля.

— И нашла в шерсти красных оттенков, так?

Парень был явно потрясен моей гениальностью.

— Но откуда вы знаете?!

— Ах, разбираюсь немного в колористике. Ну показали вы ему предмет, и что дальше?

А дальше пошло обычным следственным путем.

Петрик совсем успокоился, и мы с Миськой смогли получить ясное и четкое описание всего, что произошло в их доме. У Миськи хватило ума помалкивать и не перебивать парня, я же, понятное дело, боялась лишним словечком сбить рассказчика. Наконец он закончил, и я, потрясенная, отключила сотовый.

Орудие убийства в невинных мотках шерсти!

Следующим на очереди был Островский.

Каким-то таинственным образом Гурский сумел пообщаться с ним еще до завершения обыска у пани Петер.

Островский поведал мне, что провел на работе небольшое расследование — в связи с тем звонком незнакомца, который сообщил, что Эва Марш якобы жаждет дать интервью. Ему так и не удалось докопаться до источника этих слухов.

— Выходит, кто-то пустил утку? Ведь известно, что Эва не дает интервью, а уж сама навязываться ни за что не станет.

— Вот именно, — подтвердил Островский.

— И вы считаете — звонил Яворчик?

Островский фыркнул в трубку.

— Мне кажется, что звонил скорее Ступеньский. Думаю, он что-то замышлял, некую аферу, но тут… Чепуха какая-то получается.

— Не у вас одного, — буркнула я. — Ну ладно, кто звонил — вы выяснить не сумели. А выяснили хотя бы, что этому неизвестному ответили в вашей редакции?

— С трудом. Ничего определенного не ответили, какие-то общие слова.

— И все это вы передали Гурскому?

— Да, и еще кое-какие мелочи, умеет он человека прижать так, что не вздохнешь! Я вспомнил, что у нас телефон спаренный с секретариатом, а полиция знает способы, как вычислить звонившего на такой аппарат. Ему моя идея вроде бы понравилась.

Ага, а если прохиндей звонил из уличного автомата, тогда пиши пропало…

И тут позвонил сам Гурский.

— Знаю, что поздно, — сухо заявил он вместо извинений. — В квартире матери Петра Петера обнаружилось орудие убийства, от удара которым умер Заморский. Я не подозреваю, повторяю, НЕ подозреваю ни Петра, ни его мать. Ясно вам?

Я заверила Гурского, что мне все ясно. Хотя и мало.