— Так, получается, в чем-то он похож на ее папочку, — заметил Петрик.

Я все с тревогой на него посматривала — не расчихается ли в приступе аллергии? Глянула в окно — один из котов терся у самого стекла. Наверное, Петрика спасало то, что он сидел к окну спиной и мою кошачью стаю не видел. А вдруг обернется? Ведь вмиг пятнами покроется и задыхаться начнет!

Вежбицкий же согласился:

— Да, твердостью характера он напоминал Эве отца, но был интеллигентен, умен, не страдал мнительностью и паранойей. И все же их брак распался. Седляк давно уже планировал перебраться в Швейцарию, а уж когда возникла необходимость в лечении сына, он засобирался всерьез. Для Эвы же переезд в другую страну означал, что с литературой придется заканчивать, поскольку писать в отрыве от Польши у нее не получалось. В результате они развелись.

— Если она хотела сохраниться как личность, ей нельзя было расставаться со страной, на языке которой пишет, — заметил Островский.

— Совершенно верно! — подхватил Вежбицкий. — А ее главная ошибка заключалась в том, что она познакомила отца со Ступеньским. Или допустила, чтобы они познакомились, уж не знаю. Но тогда она еще не понимала, что собой представляет Ступеньский, еще оставались глупые иллюзии. А потом было уже поздно. Ступеньский жаждал мести, которая для него была одновременно и великолепным развлечением. А характер Эвиного отца он недооценил, а ведь пан Хлюпанек не какой-нибудь немощный хлюпик, несмотря на фамилию. Он верил Ступеньскому только потому, что хотел верить, ему нравилась такая расстановка сил: послушная Эва, которая следует за сильным человеком, решающим, что делать и куда идти. А разозлило папашу чужое вмешательство и то, что богатели другие люди, а не он. И он принялся мстить тем, кто, по его мнению, перебежал ему дорогу к богатству. Но в какой-то момент вдруг понял, что его обманули, что вся его уголовщина, которую он считал геройством, на самом деле срежиссирована, что он сам оказался марионеткой, куклой на веревочках. Это он-то, Роман Хлюпанек, умный, сильный, дерзкий! Для начала он решил убедиться в этом, а уж потом…

— Это он! — крикнула вдруг Магда. — Слушайте, это он украл кассеты с фильмами Эвы, просмотрел их… Невозможно, чтобы они ему понравились!

В гостиной поднялся гомон, все принялись обмениваться мнениями.

— Об этом как раз Эва не говорила, — предупредил дотошный адвокат, — а я стараюсь поточнее передать ее слова, не более. И в результате она сама призналась — по ее мнению, все убийства совершил ее отец. И потребовала от меня выяснить правду. А вас, — адвокат обратился к Островскому, — предупреждаю, что кассету вы обязаны отдать мне. Если не отдадите, применю силу. Запись нашего разговора может оказаться как и чрезвычайно полезной, так и губительной. Я продолжаю придерживаться мнения, что среди присутствующих нет врагов Эвы, но осторожность не помешает.

Островский смерил взглядом фигуру адвоката, потом искоса глянула на Магду и вздохнул.

— Я лично выдеру у тебя эту запись, — азартно заявила Магда — Хитростью выманю, если не получится по-другому. Журналист и адвокат — это две противоположности, одному суждено трезвонить везде и всюду, второму — знать и помалкивать. Мне в данной ситуации представляется более разумным помалкивать.

Я вздохнула с облегчением — похоже, не состоится драка адвоката с журналистом, этого еще не хватало, такая компрометация и для них, и для моего дома!

— Считайте, что аферу мы раскрыли, чему лично я очень рада, надоели все эти сомнения, подозрения, неясности. Кстати, нам очень помогла пани Вишневская — я ведь всем рассказывала о соседке Эвиных родителей пани Вишневской? Ах, не всем Ладно, рассказываю. Она живет в том же доме, в квартире под ними, а поскольку у Эвиного папочки не голос, а труба иерихонская, то пани Вишневская всегда в курсе соседских дел. Именно она стала источником бесценных сведений о характере папочки и его знакомствах. Не хочется повторяться, но Эва права — это мстительный тиран и деспот, свихнувшийся на почве своей власти над дочерью. Он якобы лечился в Буско, но тайком, на чужой машине, наведывался в Варшаву.

— А вы откуда знаете?

— Видела собственными глазами. Думаю, искал Ступеньского, но тот в это время был в Кракове.

— Да и к моей мамуле заходил, — гневно крикнул Петрик. — И она тоже видела его собственными глазами.

— Брань в адрес Ступеньского слышала пани Вишневская. О том, что Хлюпанек ездил в Краков, ненароком сообщила его жена. Улики носятся над нашим столом, мотив кричит диким голосом, психопатия в углу притаилась, и что нам со всем этим делать?

— Нужен инспектор Гурский! — решительно заявил Островский.

— Совершенно верно, — послышался из прихожей голос Гурского. — А я уже здесь. И довольно долго. Вам не кажется, пани Иоанна, что стоит все-таки хоть что-нибудь в доме запирать — калитку или дверь?

— …И на сей раз, до самого утра, у меня никаких обязанностей — ни служебных, ни личных, — с триумфом объявила Лялька, преступив порог моего дома — Никто не знает, что я здесь. Ты мне одолжишь какие-нибудь тапочки? Потому что я прилетела в чем была. И еще позволишь остаться у тебя до утра? Только переночевать. Я знаю, у тебя есть комната для гостей, ты не думай, я в состоянии снять номер в гостинице, но жаль времени. Клиент предлагал переночевать в его особняке, но с этим трудоголиком я не выдержу. У своих родных — тем более. Не беспокойся, зубная щетка у меня с собой, я всегда ношу ее в сумке. Но я могу и на диване поспать, а завтра этот трудоголик меня заберет…

И как всегда, поднялся переполох. Комната для гостей была свободна, правда, битком забита книгами, но на постель это не влияет, а при комнате — ванная, в ней имелось мыло, полотенца и все прочее.

Переобувшись, Лялька потребовала полного отчета о последних событиях, но меня заинтересовало, что за трудоголик такой.

— Клиент, — коротко пояснила она — Невероятный работяга, примчался в Польшу по делам, а поскольку у него ни минуты свободной, предложил и мне с ним приехать, чтобы обсудить заказ по дороге. У него собственный самолет, так что никаких хлопот. Утром он улетает обратно в Париж, и я вместе с ним. В жизни никогда не летала на частных самолетах, и раз уж представилась оказия — грех не воспользоваться. Словом, я на работе, так что у родственников появляться не хочу — затерзают. Только у тебя и скроешься, больше негде…

— Ну и как, обсудили заказ?

— Конечно, интересная работа, все основывается на колористике. Обсуждение продолжим на обратном пути. Утром он позвонит и вышлет машину с шофером. Мы встречаемся в десять часов двенадцать минут! Представляешь, какая точность?! Словом, я тоже решила экономить время и примчалась к тебе, чтобы все-все узнать.

Пока Лялька говорила, я устроила мысленную ревизию своим закромам: куриная печенка, колбаса-кашанка, яйца, корнишончики… Вполне хватит, Лялька не обжора, а без свежих овощей можно обойтись.

— Только без жратвы! — предупредила Лялька, проходя в гостиную. — В самолете кормили от пуза, так что давай не станем терять время на еду. Лишь бы что-нибудь попить. И сразу начнем. Сначала я, потом ты, потому как у меня немного, а у тебя наверняка накопилась прорва новостей.

И в результате прием получился из нарезанной колбаски, сыра и красного вина Колбасные шкурки мы складывали на отдельную тарелку — деликатес для кошек.

— Она вся дрожала мелкой дрожью, — начала Лялька свой рассказ. — Ничего удивительного. Ведь отец оказался не просто психом, но психом-убийцей. Такое кого хочешь напугает. И еще мне показалось, что она за своего мужика боялась, ну, того самого Хенрика, и сдается мне, правильно боялась…

— И я так думала. Но только до тех пор, пока с ним лично не познакомилась.

— И какой он?

— Отличный мужик! Интеллектуал, порядочный, солидный — в общем, мужчина что надо. В нашу шайку убийц никак не вписывается. Если надо, кого угодно прибьет на месте, но только защищая близкого человека.

— Вот она и боялась, что он из-за нее сотворит что-нибудь. А кроме того, отец — это отец, даже закон не заставит отречься от него. И она надеялась, что, может, это не он, а тот негодяй, забыла, как его, Перильский или Ступеньский… Ну так что, это уже доказано?

Утром мне доставили две кассеты — одну закинул Островский, вторую привез Гурский, суховато заявив, что это мне подарок — на память.

Так что мне оставалось лишь включить магнитофон.

— …Ну как вы себе это представляете? — гремел голос Гурского, в котором отчетливо угадывалось ехидство. — Нам на голову свалилась целая серия убийств, причем людей заметных, в основном из мира телевидения и, ладно уж, и культуры. Так я лечу к прокурору и требую ордер на обыск дома человека, никак с ними и с этим миром не связанного. А доказательства того, что он убийца? — вопрошает прокурор. А я ему отвечаю — мол, у пани Хмелевской такое предчувствие. Меня даже с работы не уволят, прямиком отправят в сумасшедший дом, где запрут до конца дней моих.

— Да не предчувствие у меня было, — раздался мой, до ужаса ненатуральный и писклявый, голос.

А Гурский продолжал:

— Так этот тип подходит по характеру, поясняю я, а прокурор опять спрашивает, откуда мне это известно. А потому что некая баба Вишневская так сказала. К тому же мы обнаружили одно из орудий убийства. Где обнаружили? Да у одной старушки с гнойным аппендицитом, которая, насколько мне известно, никогда не переступала порога телецентра…

— Один раз переступила. (Это голос Петрика.)

И опять Гурский, не реагирующий на замечания слушателей:

— Но в телецентре работает ее сын. А подозреваемый — его крестный отец… И что я, холера ясная, имею для ордера, спрашивает меня прокурор, а я поясняю, что у каждою христианина должен быть крестный отец… Ведь бывает же, что просто в воде крестят, не в церкви? — проявляет эрудицию прокурор, а я ему отвечаю, что это если младенец сразу помирает. A Петр Петер жив.

Яду в голосе Гурского прибавилось.

— Предположим, прокурор сдерживается, не выставляет меня за дверь, а вместо этого интересуется: где находился подозреваемый во время совершения убийств? Может, его видели на месте преступления? Что вы, отвечаю, его вообще не было в Варшаве…

— Так он же приезжал! (Мой возмущенный писк.)

— Ага, пани Хмелевская видела какого-то забинтованного типа, который, сняв бинты, уехал на незнакомом ей авто. Железная причина для получения ордера на арест!

В последних словах Гурского яд сменился отчаянием.

— Ну, знаешь ли, — покачала головой Лялька, — похоже, твоему менту пришлось немало пережить. Так каким же чудом он добился истины?

Я ее успокоила:

— Слушай дальше, сейчас будет запись Островского. Никто даже не заметил, когда он сменил одну кассету на другую, одной бы не хватило.

— Давай же!

— Свидетели! (Это вмешался адвокат.)

— Свидетели! — воскликнул Гурский. — Видели бы вы их показания в официальных протоколах! Нуль абсолютный, нелогичные и путаные донельзя, петрушка с пастернаком, сплошные провалы памяти. А у свидетельницы Вишневской вообще плохо со слухом, до нее ни один вопрос не доходит, хотя она прекрасно слышала все, что выкрикивал подозреваемый, квартира которого находится этажом выше. Но тут другие соседи подтвердили — орал на весь дом. Я не ошибаюсь, это тут коньяк стоит? Можно приложиться? Патрульная машина меня сюда привезла, она же и домой доставит.

По звукам трудно было определить, что происходит в моей гостиной. Скажу своими словами: я кинулась за бокалом, чуть не опрокинув по дороге Вежбицкого. Островский что-то бормотал, но Гурский громко и отчетливо заявил:

— И если бы не ваша информация, дело пошло бы в архив. Не сразу, конечно, спустя какое-то время, но наверняка был бы висяк. Помогли две вещи. По чистой случайности пани Иоанна упомянула о каком-то парне, который живет в квартире напротив Хлюпанеков, я его припомнил…

— Но он там лишь недавно поселился и не понравился мне! (Это выскочила я со своим замечанием.)

— Неважно. Ага, коньяк, спасибо. Я тоже ему не понравился, благодаря чему он оказался бесценным свидетелем. Мне помогла молодая дама, которая находилась в квартире вместе с неприятным молодым человеком. Родители уехали в отпуск, вот молодежь и воспользовалась вольницей. Когда я позвонил, из-за двери прокричали, что, мол, у них и без того времени с гулькин нос, а тут еще какие-то настырные нахалы покоя не дают. Как я понимаю, первым нахалом были вы, пани Иоанна, а вторым я.

— Может, и еще кто вклинился.

— Не исключено. В основном кричала дама — мол, они так ждали уединения, а тут всякие шляются, нервы треплют, а из-за этого у ее парня падает… Выражалась дамочка не особо дипломатично, это я вам выдаю цензурную версию, так вот, падает у ее кавалера темперамент. А я им отвечаю — ежели они немедленно не откроют дверь и не ответят на вопросы полиции, то у него не только темперамент упадет, но и кое-что еще. Словом, эта парочка сообразила, что с полицией шутки плохи и лучше не лаяться через дверь, а тихо-мирно ответить на вопросы. Так что отвечали они очень четко, явно желая отделаться от меня побыстрее. Более того, парень настучал на ноутбуке свои показания и тут же распечатал. Способный малый! Оба подписались, и, по сути, это единственный правильно оформленный протокол в этом деле.

— Так они видели этого негодяя?

— Видели, причем оба. Оба сидели дома и занимались понятно чем, а тут вдруг с лестничной площадки донеслось какое-то шебуршание. Девица из любопытных, кинулась в глазок смотреть, а потом и кавалера позвала, чтобы спросить, кто это у соседской квартиры, которая вроде бы пустует, топчется. И действительно, у соседской двери возился человек, да еще все оглядывался, словно проверяя, не идет ли кто.

— Так это был Хлюпанек? (Деревянный голос принадлежал Вежбицкому.)