– Может быть, я и смогу быть такой, – задумчиво произнесла Лейла и попросила: – А теперь расскажи мне об Иисусе.
И Давид рассказал ей историю о рождении Иисуса от начала до конца, о звезде, светившей пастухам, о мудрецах, которые следовали за этой звездой и думали, что идут во дворец к царю, а вместо этого пришли к скромному дому, где жили родители Иисуса.
– Наверное, они очень расстроились, увидев простой домик вместо дворца, – предположила Лейла.
– Думаю, им было все равно, – сказал Давид. – В Библии написано, что мудрецы радовались радостью великой, найдя этот домик. Мне кажется, он был похож на те, что можно увидеть в твоей деревне, Лейла.
– Я тоже надеюсь, что мудрецы не огорчились, – они ведь нашли Иисуса. И я нашла Иисуса, и мне уже не страшно возвращаться домой.
Дети помолчали. Давид вдруг вспомнил, что ему уже пора идти, чтобы успеть к столу. Он поспешно попрощался и ушел. В четыре часа должен был состояться настоящий рождественский обед. Папа с мамой пригласили к нему четверых или пятерых бедных христиан из деревни вместе с их детьми. Это были мужчины и женщины, которые услышали об Иисусе в больнице, уверовали в Него и с Благой Вестью вернулись в свои дома. Никто из них не умел читать, они прошли много миль, чтобы не только полакомиться за праздничным столом, приглашение отца Давида значило для них нечто большее. Когда Давид вбежал в дом, все уже были в сборе. Мама как раз вынесла гостям два больших блюда. Стол украшало самое любимое угощение Давида: манная каша, уложенная в виде замка, сдобренная кусочками лука, изюмом и миндальными орехами, с увенчанной мясом верхушкой. Все уселись на маленькие подушки вокруг двух низких столиков и принялись есть, ложками прорывая в стенах замка туннели. Потом мама подала ломтики апельсинов, посыпанные сахаром и корицей, и горячий чай с мятой. Во время еды крестьяне разговаривали об урожае, о стадах и о своих детях. Среди гостей сидел и Ваффи, который сначала заглядывал в окно, а потом напросился на печенье и мятный чай.
После обеда мама села за пианино, а гости собрались вокруг нее и радостными голосами затянули песни, разученные в больнице. Некоторые успели забыть слова, потому что у себя в деревнях давно не пели. Только песни о распятии и о доме на небесах помнил каждый из собравшихся. Все пришедшие мечтали научиться читать, но это было непросто. У здешних обитателей не было свободного времени на то, чтобы ходить в деревни и учить грамоте, поэтому крестьяне старались запомнить как можно больше песен, когда приходили сюда из своих отдаленных поселений.
Ваффи не нравились эти песни, ему не терпелось поскорее уйти, чтобы погонять на улице мяч; и вскоре они с Давидом прошмыгнули в сад, улучив минуту, когда Джоана пошла укладывать спать свою куклу. Давиду не терпелось показать Ваффи свои рождественские подарки: воздушного змея – подарок папы, – которого они будут запускать с утеса; складной нож с двумя лезвиями, штопором и специальным стеклорезом – подарок мамы, и настоящую рогатку, которую сделал Мюррей и отправил ему по почте. У Ваффи загорелись глаза, когда он увидел рогатку. Он еще никогда не видел ничего подобного и тут же начал пробовать рогатку в деле – стрелять из нее камнями в разные стороны.
Мальчики еще долго играли в саду, а потом пошли гулять по дороге, прихватив Ералаша, которого клонило ко сну после праздничного обеда, но все же с довольным видом семенившего за ними. Дорога была пуста, только фургон скорой помощи стоял у ворот больницы.
– Дай-ка мне рогатку, – нетерпеливо попросил друга Ваффи. – Сейчас я выстрелю вон в то дерево.
– Держи, – Давид протянул ему рогатку. – Я буду стрелять после тебя. Посмотрим, кто из нас сможет попасть в тот нижний сук, прямо над дорогой.
Но никому из них не удалось попасть в мишень, камни пролетали далеко от цели. Тем временем Ералаша сморил сон прямо на ступеньках больницы. Ваффи выстрелил еще раз и едва не попал в больничное окно.
– Давай больше не будем играть здесь, – сказал Давид с беспокойством. – Ведь стрелять из рогатки – почти то же самое, что метать камни руками, а этого здесь делать нельзя. Сейчас я еще разок выстрелю по дереву, а потом мы пойдем в глубь сада и будем упражняться в стрельбе.
Давид до предела натянул резиновые жгуты, тщательно прицелился, но, как оказалось, не совсем. Большой камень прорезал воздух не в том направлении, куда метил мальчик. Послышался удар, треск разбиваемого стекла, и окно фургона скорой помощи мгновенно покрылось трещинами, а несколько осколков упало на тротуар. Давид оцепенел от ужаса, уставившись на разбитое стекло. Ералаш тут же стряхнул сон, вскочил и навострил уши, и начал угрожающе рычать, еще не понимая, что произошло, но ко всему готовый.
Только один Ваффи знал, что делать. Он выхватил рогатку из рук Давида и сунул в свой карман. «Быстрее, – сказал он, держа Давида за рукав и волоча его по направлению к воротам. – Нас никто не видел. Никто даже не знает, что мы были здесь. Давай прокрадемся в сад с другой стороны и притворимся, что играли там все это время. Твой отец наверняка не вспомнит о рогатке. Если он о чем-нибудь спросит тебя, скажи, что мы не выходили на дорогу и все время играли в саду.
Ваффи нетерпеливо тянул Давида за руку, но тот неподвижно стоял в воротах. Ему хотелось сперва все хорошенько обдумать.
– Торопись, Давид, – взмолился Ваффи. – Нас кто-нибудь может увидеть. Беги за мной, живее.
Давид освободил рукав из цепких пальцев приятеля и опустился на бордюр. Его лицо раскраснелось, он выглядел отрешенным от всего происходящего.
– Я не пойду с тобой, – пробормотал он. – Я иду домой и все расскажу папе.
– Рас-скажешь па-пе! – воскликнул Ваффи, не поверив своим ушам. – Зачем? Ты совсем спятил? Он же отнимет у тебя рогатку!
– Ну и пускай, – сказал Давид, потупив голову и ковыряя носком ботинка в песке. – Я все равно все расскажу ему.
Ваффи сжал кулаки и грозно двинулся к Давиду. Он был уверен, что ему удастся вразумить своего обезумевшего друга. Ваффи так понравилась рогатка, что он не променял бы ее ни на какую другую игрушку в мире, и потому он решил во что бы то ни стало не допустить, чтобы папа Давида забрал ее.
– Если ты хоть слово скажешь своему отцу, – пригрозил он, – я больше никогда не буду играть с тобой. Ты трус. Я буду водиться с большими мальчиками.
– Ну и уходи! – взорвался Давид. – Отправляйся к своим большим мальчикам. Я давно хочу, чтобы ты ушел. Ты всегда стараешься заставить меня сделать какую-нибудь пакость, врать, воровать. Все, хватит! Я больше не стану тебя слушаться. И даже не пытайся, потому что я все равно не собираюсь делать ничего плохого. Я больше не хочу быть таким же гадким, как ты. Я буду хорошим и добрым.
Если бы он вылил на Ваффи ведро холодной воды, то все равно не смог бы произвести на него такого сильного впечатления. Ваффи стоял в полной растерянности, вытаращив глаза и не зная, что сказать. Ему ни за что не хотелось расставаться с Давидом, ведь, несмотря на все его хвастовство, ни один большой мальчик никогда не хотел дружить с ним. Кроме того, Давид нравился ему больше всех остальных мальчиков, с которыми он был знаком. Ваффи чувствовал, что лучше навсегда лишиться рогатки, чем расстаться с Давидом, поэтому решил сменить тактику.
– Ну хорошо, – согласился он устало. – Я просто не хотел, чтобы твой папа рассердился и забрал у тебя рогатку. Мой отец избил бы меня до полусмерти, если бы я разбил окно. Мне приходиться его обманывать. Но если ты решил быть хорошим и говорить правду, я ничего не имею против этого, Давид. Останемся друзьями. Я тоже постараюсь стать хорошим и добрым.
– Сам по себе ты не сможешь стать хорошим, – сказал ему Давид. – Я всегда проказничал, когда ты хотел этого, но месяц назад стал другим. Я стал христианином, а христиане должны быть непохожими на всех остальных людей, как светила во тьме. Знаешь, Ваффи, мне бы хотелось, чтобы ты тоже стал христианином.
Ваффи покачал головой.
– Я вынужден придерживаться религии, которую исповедует мой отец, – сказал он. —
Он не допустит, чтобы я изменился. А про себя добавил: «Да я и не хочу меняться. Как я буду жить, если мне придется всегда говорить правду?»
Мальчики смотрели друг на друга и молчали. Оба ощущали, что между ними пролегла пропасть, и каждый из них хотел преодолеть ее. «Как бы я желал, чтобы Ваффи стал христианином, – размышлял Давид. – Тогда мы оба были бы, как светила в мире!»
«Как было бы здорово, если б он не думал постоянно о том, как стать хорошим и говорить правду, – в свою очередь думал Ваффи. – Нам было бы веселее вместе, если бы он был таким, как я».
– Мне пора идти, – сказал наконец Давид. – У нас дома будет вечеринка в честь Рождества.
Он поднялся, чтобы уйти, но не двинулся с места.
– Пошли со мной, – вдруг предложил он Ваффи.
– Я пойду, если ты ничего не станешь рассказывать своему отцу, – осторожно произнес Ваффи.
– Я ничего не скажу ему, – пообещал Давид, – но только до тех пор, пока не уйдут гости, и мы не останемся одни.
Они вместе пошли по тропинке. У каждого из них лежала тяжесть на сердце. Оба сознавали, как непохожи друг на друга, и что теперь их дружба будет складываться иначе, если вообще им суждено остаться друзьями. Пропасть между ними стала такой глубокой, что с этим нельзя было не считаться. И эта пропасть останется навсегда, пока один из них не изменится. Бесполезно надеяться, что свет и тьма когда-нибудь смогут примириться.
Но во время вечеринки мальчики веселились и радовались вместе с гостями, пели песни, пока не пришла медсестра и не позвала всех на рождественскую службу в больницу. Давид пошел вместе со взрослыми, чтобы петь песни и рассматривать слайды, на которых были изображены сцены, повествующие о рождении Иисуса.
Когда все закончилось, и гостям пора было расходиться, Давид отправился домой. Была темная ночь, луна еще не взошла. Свернув за угол, Давид увидел окно своего дома, в котором светилась всеми огнями елка. Ее свет падал на темную тропинку, ведущую к дому.
Нужно прямо сейчас пойти к отцу и рассказать ему о разбитом стекле. Веселые огоньки елки подмигивали мальчику, словно говоря: «Иди, не бойся. Ты поступаешь правильно». Давид вспомнил о бедолаге Ваффи, которому всегда приходится скрываться во тьме, обманывать и бояться. Давид решил молиться о Ваффи каждый вечер, когда они с мамой читают перед сном молитвы, а также и о себе, чтобы когда-нибудь стать похожим на эту маленькую рождественскую елку, освещающую дорогу всем, кто вынужден возвращаться домой в темноте. Ведь только благодаря своей храбрости, правдивости и доброте Ваффи и такие, как он, смогут найти правильную дорогу.
Оставалось десять дней каникул. Рождественские праздники миновали, и Давид с Ваффи почти одновременно вспомнили о таинственной лодке.
Холодная, дождливая зима уступила место теплой и солнечной весне, которая в этих местах наступала рано. По утрам на земле еще можно было увидеть иней, и в воздухе чувствовался мороз, но к полудню становилось довольно жарко. Как-то днем мама усадила детей и Лейлу в свою машину, чтобы прокатиться с ними и полюбоваться просыпающейся от зимнего сна природой. Она остановила машину у болотистого подножия холма, где вдоль извивающегося ручейка в зарослях кустарника росли бледно-желтые нарциссы. Дети быстро разулись и, стоя по щиколотку в воде, принялись рвать цветы и составлять из них букеты для украшения больничных палат. Воздух был густо пропитан ароматом трав и цветов и наполнял всех предчувствием настоящей весны, скорой и дружной. Через неделю-другую острые головки ирисов закачаются на полях и зацветут миндальные деревья. Джоана, стоя посреди ручейка на пологом камне, вдыхала аромат собранных ею цветов и казалась очень счастливой. Потом девочка увидела резвившегося ягненка на вершине холма; словно артист на сцене, он совершал головокружительные прыжки. Малышка попыталась проделать то же самое и принялась весело скакать по берегу ручья на своих коротких и толстых ножках. Увидев ее бурную радость, ягненок испугался и побежал к своей маме. Лейла, наблюдавшая за Джоаной, смеялась до тех пор, пока из глаз не потекли слезы: она никогда еще не видела такую смешную девочку, хотевшую быть похожей на ягненка.
У Давида внутри всё словно пело от восторга. Просыпаясь утром, он частенько любовался зарей, которая день ото дня становилась все ярче. Как-то утром мальчик проснулся раньше обычного, потому что Ералаш, спавший возле его кровати, скулил и трепыхался в своей корзинке, сражаясь с невидимым врагом, – вероятно, ему приснился кошмар. Давид, в полудреме, повернулся в постели и ласково потрепал зверька за уши, чтобы успокоить. Неожиданно его взгляд упал на окно, и сон как рукой сняло. Он сел на кровати, уперся локтями в подоконник и стал смотреть на море.
Берег, с его вытянутыми пляжами и крохотными поселениями, казался совсем близким. На фоне ярко-оранжевого неба – предвестника чудесного дня, отчетливо вырисовывались далекие горы. Море все еще было темным, но то тут, то там на его поверхности вспыхивали золотистые молнии: над островом торжественно распускался алый цветок рассвета. Давид смотрел на всё это великолепие и сознавал, что наступающий день не будет похож на другие. Он собирался прочитать несколько стихов из Библии, а потом подняться с постели.
В то утро он перечитывал одну из самых своих любимых историй. Красота природы, красота библейских строк так взволновали мальчика, что ему тотчас же захотелось побежать в больницу и рассказать обо всем Лейле; но девочки уже не было там: она вернулась в свою деревню. Давид читал 14-ю главу Евангелия от Матфея. В ней говорилось о том, как Иисус ходил по воде и как апостол Петр отважился проделать то же самое. Сейчас Давид очень хорошо понимал Петра, его и самого тянуло прогуляться по золотым волнам в это сказочное утро; но апостол пытался пройти по воде совсем даже не утром, а ночью, перед рассветом, во время страшной бури, когда в небе не виднелось ни одной звезды, а могучие волны так и норовили поглотить смельчака. Как, должно быть, обрадовался Петр, когда почувствовал сильные руки Иисуса, поддерживающие его.