«Наверное, они включат мотор, когда отплывут подальше от берега», – подумал Давид. От холода и страха его зубы стучали, а по телу бегали мурашки. Он наконец отпустил Ералаша и, расслабившись, сел на песок. Опять стало совсем тихо. Вскоре мальчик и собака побежали по тропинке, идущей к вершине утеса. Достигнув цели, они едва могли перевести дух. Подойдя к воротам своего дома, Давид столкнулся носом к носу с Ваффи, уже давно потерявшим его.
– Где ты был? – спросил Ваффи. – И почему тяжело дышишь, неужели убегал от кого-нибудь?
– Внизу, из бухты, – хватая ртом воздух, выговорил Давид, – уплыла лодка. В нее сели двое незнакомых мужчин и погрузили какие-то длинные предметы, завернутые в мешки, я следил за ними, спрятавшись за валуном. Я все видел. Они не стали заводить лодочный мотор, а тихо гребли веслами, чтобы не привлекать к себе внимания.
Ваффи помрачнел. Он ужасно завидовал тому, что Давид был на берегу один, и сначала даже притворился, что не поверил этому. Мальчики начали спорить, но Давид внезапно развернулся и побежал к дому, крича:
– Ну и ладно! Я все расскажу папе! Уж он-то поверит мне!
Но Ваффи, который к этому моменту уже не сомневался ни в едином слове приятеля, бросился вдогонку и преградил ему дорогу. Он меньше всего хотел, чтобы этим делом занялись взрослые, а папа Давида, по его мнению, был из тех людей, которые должны узнать обо всем в самую последнюю очередь. Родители Давида всегда следили за поступками своего сына, и, конечно, у них возникнет много вопросов, а Давид настолько глуп, что выложит им всю правду. Они могут даже запретить ему играть в бухте. Ваффи было жаль товарища. Ему нравились его собственные родители, которые руководствовались мудрым, по мнению Ваффи, принципом: «С глаз долой – из сердца вон». Они никогда не стали бы терять время на глупые вопросы.
– Давид, – едва слышно прошептал Ваффи. – Никому ничего не рассказывай – ни единой душе. Это наша с тобой тайна, твоя и моя, и мы раскроем ее одни, без посторонней помощи. Взрослые, если узнают, сообщат в полицию, и нам уже никогда не позволят играть возле той скалы.
Давид колебался. При мыслях о скале сердце уходило в пятки, но, с другой стороны, от всего пережитого захватывало дух, почти как при чтении книжки о приключениях израильтян в египетском плену, которую читала ему мама. Даже Мюррей мог бы им позавидовать.
– Поклянись мне, – потребовал Ваффи, вперив в друга блестящие глаза, – что никому ничего не скажешь. Не послушаешься меня – все испортишь. Пообещай, Давид, что ни одна живая душа не узнает о нашей тайне.
– Ладно, – неохотно согласился Давид. Хотя ему больше нравились тайны и приключения, о которых можно рассказать перед сном маме, но, в конце концов, нет ничего плохого в том, чтобы сохранить эту тайну. Наоборот, было что-то храброе и взрослое в их собственном секрете, о котором кроме них не знает ни один человек. Давид повернулся и пошел к дому, рассеянно жуя лист капуцина. Может быть, ему стоит намекнуть об этом отцу, не нарушая данного Ваффи обещания?
– Папа, – неожиданно сказал Давид, когда ужин подходил к концу, – а почему люди плавают на лодках ночью?
– Ловят рыбу, – ответил отец, который все это время был поглощен мыслями о пациенте с воспаленным аппендицитом. – Ночь – самое подходяще время для рыбалки, потому что в темноте рыбы не видят сетей.
– А зачем ночью плавать на лодке возле скалы? – осторожно спросил Давид.
– Не знаю, – пожал плечами папа, – ведь там мелко, и невозможно забросить сети. Но, может быть, рыбаки просто выбирают из своих сетей пойманную рыбу.
Дорогая, – добавил он, обращаясь к маме, – я задержусь сегодня в больнице, поэтому не жди меня к ужину. Спокойной ночи, Давид и Джоана. Вы будете спать, когда я вернусь.
Папа крепко поцеловал их и вышел из дома. Давид пил молоко, пребывая в глубокой задумчивости.
– Мама, – сказал мальчик, – что бы ты подумала о людях, которые ночью грузят в лодку длинные свертки?
– Я бы подумала, что они складывают в лодку рыбацкое снаряжение, – ответила мама, которая в данную минуту больше волновалась о том, что папа часто работает в больнице допоздна. – Ты что, видел кого-нибудь на берегу?
– Ну, да, – замялся Давид, не зная, что еще он может рассказать, не нарушая данного обещания. – А зачем плыть на лодке, тихо гребя веслами, если есть мотор?
– Может быть, чтобы не распугать рыбу, – предположила мама. – Джоана, перестань облизывать пальцы и отправляйся в ванную.
Давид вздохнул и нахмурился, уставившись в свою кружку. Как скучно с этими взрослыми! Иногда у них не бывает ни капли фантазии! Мальчик почувствовал себя одиноко и грустно. Получается, он рисковал жизнью, охраняя страшную тайну, которая, вполне возможно, имела большое значение для страны; а они только и думают, что о рыбе! Если бы только он мог рассказать им, что произошло на берегу, как бы все переполошились! Хотя бы просто полюбопытствовали и задали несколько вопросов, он рассказал бы им что-то, но, разумеется, не все.
– Мама, – не унимался Давид, последовав за ней в ванную, где мать терла мочалкой коленки Джоаны. – Представь себе, что ты увидела, как лодка плывет по море ночью, – что бы ты заподозрила?
– Я бы заподозрила, что рыбаки отправились ловить сардины, – ответила мама.
«Опять эти разговоры о рыбе!» – с отчаянием подумал Давид.
Со времени ночного приключения Давида пустынный пляж не часто видел мальчиков. И вот почему.
Во-первых, оба втайне боялись бывать там после захода солнца. В одно ясное субботнее утро друзья соорудили на пляже небольшую землянку из песка и камней, чтобы прятаться в ней каждый вечер. Но как только небо начинало тускнеть и горизонт подергивался дымкой вечерних сумерек, кто-нибудь из них вдруг вспоминал о некоем неотложном деле, которое надо было сделать немедленно, при этом обещая, что завтра-то он уж точно будет свободен. Но назавтра повторялась та же история, и только одинокие волны были гостями пустынного берега, хотя… Раз или два мальчики видели, сидя на ограде, что какой-то мужчина проходил берегом, но ни разу не заметили, чтобы из залива за скалой отправилась в свое загадочное путешествие неведомая лодка. Давид несколько раз просыпался чуть свет и выходил смотреть на берег, но и ему не довелось видеть возвращение двоих незнакомцев, которых он однажды повстречал на берегу.
Во-вторых, погода переменилась, и с моря все чаще дул холодный пронизывающий ветер. Море стало серым, а волны – высокими, украшенные белыми барашками пены, они разбивались о берег, обдавая брызгами темную скалу. Поэтому, если бы мальчики и попытались добраться до залива, где они нашли лодку, дальнейшие поиски затруднялись.
В-третьих, близилось Рождество, и хотя в семье Ваффи не отмечали этот христианский праздник, мысли Давида много раз в день возвращались к другу, а в его письменном столе уже скопилось для него множество гостинцев. Давид с папой мастерили книжную полку, которая должна была стать подарком для мамы. Хотя мама наверняка слышала грохот молотка и визг пилы, раздававшиеся в доме, она и не думала подглядывать за ними и не задавала никаких вопросов. Давид искренне завидовал такой силе воли. У него самого были приготовлены подарки: для папы – моток клейкой ленты для бумаг, для Мюррея – футбольный мяч, для Джоаны – маленькая кукла. Все это мальчик купил на свои карманные деньги, отказывая себе в шоколаде и жевательной резинке. Еще он делал большой – гораздо больше ее первой книжки – альбом с библейскими рисунками для Лейлы, которая все еще оставалась в больнице. Раз в неделю Давид приходил к ней и приносил какой-нибудь рисунок на тему жизни Иисуса и рассказывал о Нем, но девочка даже не догадывалась, что все эти рисунки однажды будут помещены в альбом, который она сможет получить в подарок. Это должно было стать для нее сюрпризом.
Но в ожидании праздника была одна грустная нота: впервые его отмечали без Мюррея. Давид уже почти смирился с этой мыслью, хотя мама и папа, казалось, все еще сильно переживали. У детей была маленькая искусственная елка, которую они нарядили оставшимися с прошлого года украшениями: серебристой звездой, гирляндой и разноцветными шариками. В сочельник Давид собирался поставить елку на окно, чтобы все прохожие видели ее веселые огоньки, и, возможно, даже моряки на кораблях смогли бы разглядеть их, если бы посмотрели на скалу в свои бинокли.
И вот день Рождества настал – ясный и светлый, первый солнечный день за всю долгую неделю. Море штормило, но его волны как бы светились из глубины, а лучи солнца делали водяные брызги блестящими. Не было никаких специальных украшений по случаю Рождества, какими обычно они наряжали свой дом в Англии, но позолоченные рожки, пахнущие смолой и пряностями, создали в доме атмосферу настоящего зимнего праздника, а один из пациентов отца, неунывающий старик, еще на рассвете принес им букет дикорастущих нарциссов. При свете восходящего над морем солнца Давид и Джоана получили свои подарки, а потом побежали в солнечный, обдуваемый ветрами, словно обновленный мир, чтобы присоединиться к медсестрам, певшим рождественские песни у дверей больницы. Они пели на местном языке, но Давид подхватил песню, вложив в нее всю свою душу, в то время как Джоана просто радовалась, издавая веселые возгласы, а Ералаш заливался лаем. Как бы то ни было, все казались счастливыми, и даже Ваффи объявился, вероятно, почуяв запах угощений и подарков.
Слава Иисусу, что души врачует,
Слава Светилу всех Божьих детей!
Чистому сердцу Он радость дарует
Словно маяк Он, ведущий людей.
Давид смотрел на море, туда, где золотистые лучи зимнего солнца танцевали среди волн. Иногда тучи над водной стихией становились похожими на огромные, светящиеся крылья, которые некая гигантская птица распростерла над островом и мысом. И снова звучала песня об Иисусе и том, как осветились несчастные, полные мрака сердца, в которые Он вошел. Давид довольно много успел узнать об Иисусе, а главное – постиг смысл праздника, поэтому, несмотря на отсутствие Мюррея, это было самое лучшее в его жизни Рождество.
После завтрака открыли пакеты с подарками, потом отправились в церковь, где было многолюднее, чем всегда. На праздник прибыло много народу, чтобы петь рождественские песни на своих родных языках. Как только закончилась служба в церкви, Давид, прижимая к груди альбом с картинками для Лейлы, помчался в больницу.
Он нашел девочку в кресле-каталке на пороге больницы, подставлявшую лицо солнечным лучам. С каждой неделей она выглядела здоровее и радостнее; несчастный, горбатый, одетый в лохмотья и похожий на загнанного зверька ребенок, каким была Лейла три месяца назад, когда попала в больницу, теперь на его глазах становился милой синеглазой девочкой, почти уже готовой к тому, чтобы отправиться домой. И хотя Лейла не рассталась со своим врожденным недостатком, теперь у нее было больше сил, чтобы ходить выпрямившись, что делало ее горб малоприметным. Девочка радостно поприветствовала Давида, ожидая еще один рисунок и еще одну историю об Иисусе, но когда она увидела целый альбом, то буквально онемела от счастья.
– Это даже лучше, чем та книга, которую ты подарил мне в прошлый раз! – восторженно проговорила она, медленно и бережно пролистав альбом от начала до конца. – В той книжке было много изображений кошек, собачек и очень мало – Иисуса. А в этой так много картинок и рассказов о Нем! Давид, перед тем как я уйду из больницы, ты должен рассказать мне их все еще раз. Я слышала, что меня выпишут на следующей неделе, поэтому – торопись, осталось мало времени.
Она говорила ровным и спокойным голосом, что вызвало у Давида некоторое удивление.
– Разве теперь ты хочешь домой? – спросил он.
– Немножко хочу, – ответила Лейла.
– Но почему? – полюбопытствовал Давид. – Приходил твой хозяин? Он что, стал добрее к тебе?
– Нет, – откликнулась Лейла с каким-то новым для нее безразличием, – он уже никогда не будет добр ко мне. Я не их дитя, зачем им любить меня? Но они желают, чтобы я вернулась. Моя хозяйка родила еще одного ребенка, и у нее не хватает ни сил, ни здоровья за ним ухаживать. Она пожаловалась, что одна уже не может качать мальчика на руках, и у нее совершенно не осталось сил крутить мельничный жернов. Кроме того, близится праздник, а кто будет мыть и чистить их дом, если не я? Они три раза приходили к врачу и упрашивали его отпустить меня.
– Ах, как бы я хотел, чтобы ты осталась, – вздохнул Давид. – В твоей деревне так плохо.
– Там было плохо, – задумчиво произнесла Лейла. – Когда моя мама умерла, я ночи напролет плакала и утром не хотела просыпаться. Но сейчас мне уже не так больно. Теперь я знаю Иисуса. Я знаю, что Он со мной; Он любит меня, и если я снова заболею или даже умру, как я чуть не умерла в этот раз, мне не надо бояться. Я знаю, что окажусь там, где живет Он.
– А раньше ты боялась? – спросил Давид.
– Конечно, боялась, – призналась Лейла, – я ведь не знала, где окажусь после смерти. Я ничего не знала о Боге. Я чувствовала, что была не очень хорошей девочкой, но никто и никогда не рассказывал мне об Иисусе, о том, что Он прощает нам наши грехи и после смерти забирает нас в Свой дом, где мы будем по-настоящему счастливы. Было бы здорово, если бы ты продолжал рассказывать о Нем таким же одиноким и боящимся смерти людям, какой была я.
– Но ведь ты сама теперь сможешь рассказывать им об Иисусе, – заметил Давид. – Может быть, ты станешь светилом в мире – как говорится в одном библейском стихе, который я учил.
Девочка с грустью покачала головой.
– Они не будут слушать меня, – возразила Лейла. – Ведь я всего лишь маленькая служанка.
– А моя мама считает, что нести свет в мир – не значит только говорить о Боге, – с жаром заговорил Давид. – Быть чадом Божьим – значит стараться самому быть таким, каким был Иисус, быть добрым и послушным, говорить правду, когда все вокруг обманывают, быть миролюбивым, когда остальные ссорятся и злятся. Быть светилом в мире – значит быть непохожим на других, подобно тому как свет непохож на тьму.