Они находились в размещенном в засекреченном особняке центре связи — в помещении с белыми стенами, казавшемся лабораторией из фантастического научно-исследовательского комплекса далекого будущего. Столы слева занимали компьютеры в белых корпусах — десятки узких темных прямоугольных ртов с отсутствующими кое-где зубами. Их экраны высвечивали люминесцентные зеленые цифры, непрерывно менявшиеся с неизменной частотой. Там же находились средства приема и передачи информации попроще и, следовательно, менее засекреченные. Справа на белом кафельном полу стоял белый стол, за которым проходили заседания. Единственным отклонением в однообразной цветовой гамме были черные пепельницы. Действующие лица разыгрывавшейся драмы сидели за столом. Техников отпустили, все системы отключили, кроме небольшой, размером три на десять дюймов, зловещей панели «Тревога» в центральном компьютере. Оператор находился за закрытой дверью на случай, если произойдет вдруг чрезвычайное происшествие.

Вдали от этой священной комнаты гонконгские пожарные заливали водой огонь в законспирированном особняке, а полиция успокаивала перепуганных обитателей соседних вилл на пике Виктория. Многие жители были убеждены, что усадьба, ставшая вторым Армагеддоном[213], подверглась внезапному нападению со стороны сил зла, проникших сюда с территории континентального Китая. Власти же уверяли, что виновником ужасных событий явился лишившийся рассудка преступник, павший в схватке с правительственными подразделениями особого назначения. Скептически настроенные обыватели престижного района не были удовлетворены подобными разъяснениями. Время работало не на них, мир был не таким, каким бы хотели они его видеть, поэтому они требовали доказательств, подтверждавших правдивость сделанных официальными лицами заявлений. Кончилось все тем, что им представили уложенный на носилки труп убийцы, открыв при этом для всеобщего обозрения часть его изрешеченного пулями окровавленного тела. Лишь после этого, расспросив обо всем, что касалось их личной безопасности, почтенные граждане разошлись наконец по своим столь же почтенным обителям.

Устроившись в белых пластиковых креслах, персонажи трагикомедии, будто роботы, ожидали сигнала к началу. Ни у кого из них не хватало мужества или сил открыть заседание. Усталость и ужас, испытываемый ими перед насильственной смертью, отметили своей печатью их лица — все, кроме одного. Потемневшее от переутомления лицо человека, составлявшего исключение, прорезали глубокие линии, но в глазах не было пустого страха: они выражали лишь бесспорное признание реальной обстановки, сбившей его с толку. Несколько минут назад смерть для него не только ничего не значила, но и была предпочтительнее жизни. И сейчас, пребывая в смятенных чувствах и ощущая, как жена сжимает ему руку, он испытывал гнев, поднимавшийся где-то в отдаленнейших уголках его разума и усиливавшийся с каждым мгновением, словно гром надвигающейся на озеро летней грозы.

— Кто сделал это с нами? — спросил Дэвид Уэбб чуть ли не шепотом.

— Я, — ответил Хевиленд, сидевший в конце прямоугольного стола, и, медленно наклонившись вперед, выдержал стойко убийственный взгляд Уэбба. — Если бы меня судили, я бы сослался, в надежде заслужить снисхождение за совершенные мною постыдные деяния, на кое-какие смягчающие мою вину обстоятельства.

— А именно? — поинтересовался Дэвид с хмурым выражением лица.

— Прежде всего, я упомянул бы в свое оправдание о кризисной обстановке, сложившейся к сегодняшнему дню, — произнес дипломат. — И, кроме того, не преминул бы сказать несколько слов и о вас.

— Поясните, пожалуйста, свою мысль, — попросил Алекс Конклин, устроившийся напротив Хевиленда, — Уэбб и Мари находились по левую руку от разведчика, а Моррис Панов и Эдвард — по правую, — и добавил с ехидцей: — Только ничего не забудьте.

— Я и не собираюсь ничего забывать, — заверил его посол, все еще глядя на Дэвида. — Налицо и кризис, и угроза катастрофы. В Пекине группой глубоко законспирированных фанатиков организован заговор во главе с особой столь высокого ранга в правительственной иерархии и к тому же считающейся выдающимся философом, что вывести его на чистую воду практически невозможно. Никто не поверит в то, что он на самом деле не тот, за кого выдает себя. Каждый, кто попытается сообщить о нем правду, станет парией. Хуже того, любая попытка разоблачить его может привести к тому, что Пекин, посчитав себя оскорбленным, взорвется от возмущения, его подозрительность обострится, и он займет еще более непримиримые позиции, чем прежде. Но если заговор не будет раскрыт, его участники расстроят соглашение по Гонконгу, и колонию, отторгнутую от Англии, тотчас оккупирует Китайская Народная Республика. Я не буду объяснять вам, к чему это приведет: вы и так понимаете, что за этим воспоследуют экономический хаос, вспышка насилия, кровавые разборки и, без сомнения, война на Дальнем Востоке. Сами подумайте, как долго сможем мы противостоять этой враждебной нам стихии, прежде чем другие страны выберут в конце концов, на чью сторону им стать. Даже представить себе невозможно, сколь велика нависшая надо всеми опасность.

Когда Хевиленд умолк, в комнате наступила мертвая тишина. Собравшиеся лишь обменивались молча взглядами.

— Нельзя недооценивать фанатиков из гоминьдана, — проговорил наконец Дэвид безжизненным, бесстрастным тоном. — Эти маньяки уже на протяжении сорока лет используют воинственный клич «Китай против Китая».

— В течение длительного время они этим кличем и ограничивались, мистер Уэбб. Разглагольствовали, пустозвонили, но никаких реальных действий, никаких активных акций не предпринимали и стратегического плана как такового не имели. — Хевиленд, сцепив свои руки, лежавшие на столе, глубоко вздохнул. — Но сейчас у них появился план. Выработанная после немалых раздумий стратегия столь сложна и запутана, что эти авантюристы уверовали в успех своего предприятия. Но конечно же у них ничего не выйдет. Если бы им удалось осуществить свои замыслы, то мир испытал бы такие потрясения, которых нам уже не пережить. Во всяком случае, для Дальнего Востока это обернулось бы катастрофой.

— Вы не сказали мне ровным счетом ничего, чего я не знал бы и сам. Эти маньяки проникли на высшие государственные и партийные посты. Но, несмотря на то, что их ряды, возможно, растут, они всего-навсего секта лунатиков. И если вся эта братия того же пошиба, что и фанатик-садист, чье кровавое представление мне самому довелось лицезреть, то все они будут в конце концов повешены на площади Тяньаньминь. Сцену расправы над ними покажут по телевидению, и даже противники смертной казни одобрят подобную меру. Человек же, о котором я говорил, — это самый настоящий мясник, пусть и претендующий на роль мессии. Но мясники не могут быть государственными деятелями: их не принимают всерьез.

— А что вы скажете по поводу герра Гитлера, пришедшего к власти в тридцать третьем году? — произнес Хевиленд. — И совсем уж недавно, каких-то несколько лет назад, та же карта выпала и аятолле Хомейни. Как я полагаю, вы не знаете, кто в действительности является лидером этих экстремистов. Иного и быть не могло: эта особа не собирается выставлять себя напоказ. Позвольте заверить вас, что мы имеем дело с государственным деятелем, пользующимся немалым влиянием. Но реализовать свои амбициозные планы он намерен не в Пекине, а в Гонконге.

— Я видел и слышал такое, чего мне никогда не забыть… Чтобы нанести удар по этим заговорщикам, я вам не нужен, да и не был нужен никогда! Разоблачите их! Подбросьте соответствующую информацию Центральному Комитету Компартии Китая и уведомите телефонограммой тайваньское руководство о том, что происходит: времена меняются, и там теперь так же не хотят войны, как и в Пекине.

Посол смотрел изучающе на бывшего бойца из отряда «Медуза», и, слушая Дэвида, он понял, что во время пребывания в Пекине Уэбб многое что узнал, чтобы самому делать выводы, однако той информации, которой обладал Борн, было недостаточно, чтобы разобраться в сути заговора вокруг Гонконга.

— Слишком поздно делать то, что вы предлагаете нам. Силы противника приведены в состояние боевой готовности. Предатели проникли в высшие эшелоны государственной власти в Китае. Презренные, как именуют их в Пекине, националисты, обвиняемые в тайном сговоре с финансовыми кругами Запада, активизируют свою деятельность. В общем, обстановка такова, что даже верные последователи Дэн Сяопина не смогут признать в открытую существование подобной тайной оппозиции, поскольку, по их представлениям, это нанесло бы удар по гордости Пекина и привело бы к потере Китаем лица на международной арене. Никому ведь не хочется выступать в роли обманутого супруга. Мы бы поступили точно так же, если бы узнали о том, что «Дженерал моторс», «Ай-Би-Эм» или нью-йоркская фондовая биржа управляются предателями из американцев, прошедших соответствующую подготовку в Советском Союзе и направляющих миллиардные средства на осуществление проектов, которые ничего не дадут нашей нации.

— Пример довольно удачен, — высказался Мак-Эллистер, держа пальцы у правого виска. — Гонконг для Китайской Народной Республики будет таким же вот разорительным проектом и даже более того. Но есть еще кое-что, столь же настораживающего свойства, как и все остальное, что мы разузнали. Я бы хотел ознакомить вас с этим сейчас. Выступая в роли аналитика, или человека, который, согласно общепринятому мнению, обязан заранее просчитывать возможные шаги как уже наличествующих, так и потенциальных противников…

— Покороче, пожалуйста! — не выдержал Уэбб. — Вы слишком много болтаете и к тому же без конца потираете свою голову! Да и глаза ваши мне не нравятся: прямо как у дохлой рыбы! Вы и в штате Мэн трепали языком! Тогда, когда лгали нам так беззастенчиво!

— Да-да, я понимаю, что вы имеете в виду, и что побуждает вас говорить со мной таким образом. Но человек я добропорядочный, мистер Уэбб. И верю в добропорядочность других людей.

— А я вот не верю теперь в подобные вещи. Продолжайте свое выступление. Все, что говорилось тут, впечатляет, но я ни черта не понял из ваших речей, потому что ни один из вас не сказал ничего путного. Интересно, что же нового соизволите вы поведать нам, мистер Лгунишка?

— Мы обязаны учитывать в связи с вышеизложенным и такой немаловажный фактор, как организованная преступность, — изрек Мак-Эллистер, решив оставить без ответа новый выпад со стороны Уэбба, и тут же, увидев обращенные к нему недоумевающие лица, пояснил, хотя ему и казалось, что он и так достаточно четко выразил свою мысль: — Речь в данном контексте идет о «триадах».

— «Триады» — это мафиозные группы с восточной спецификой, не так ли? — произнесла Мари, глядя на советника. — Преступные тайные братства?

Мак-Эллистер кивнул:

— Совершенно верно. В их сферу деятельности входят наркотики, нелегальная иммиграция, азартные игры, проституция, займы под грабительские проценты.

— И не только это, — продолжила Мари. — Они глубоко внедрились в современную экономическую систему, владеют банками, — конечно же не непосредственно, а через подставных лиц, — в Калифорнии, Орегоне, в столичном округе, где расположен Вашингтон, и даже в моей стране, в Британской Колумбии, и отмывают ежедневно миллионы долларов, переводя их на счета в зарубежные банки.

— Что лишь усиливает кризисные явления, — промолвил уверенно Мак-Эллистер.

— Почему? — спросил Дэвид. — Что вы хотите сказать?

— Да все то же, мистер Уэбб. Преступность — это страшный бич для лидеров Китайской Народной Республики. Согласно опубликованным данным, в последние три года вынесено свыше ста тысяч приговоров, причем при этом не делалось особых различий между тяжкими преступлениями и мелким хулиганством. Подобная вещь — вполне в духе режима, уже изначально заложена в нем. Все революционеры верят в то, что их революции зачаты в чистоте, чем и оправдывается все и вся. Пекин изыщет идеологические лазейки, которые позволили бы ему воспользоваться благами западного рынка, но с организованной преступностью ему не справиться.

— По-вашему выходит, будто руководство Китая — сборище параноиков, — резюмировал Панов.

— Так оно и есть. Китайские лидеры не могут позволить себе быть иными.

— Уже не из-за идеологических ли соображений? — произнес скептически психиатр.

— Все дело в масштабах, доктор. Разговоры о праведной революции — это лишь ширма, за которой скрывается страх, испытываемый руководством Китая при мысли о том, сколь сложны стоящие перед ним задачи. Если организованная преступность проникнет в огромную перенаселенную страну с богатейшими природными ресурсами, в которой проживает миллиард человек, то и облеченные властью персоны не останутся в стороне, и Китай может стать государством, управляемым исключительно «триадами». Деревни, города и мегаполисы будут в этом случае разделены на территории, находящиеся в ведении отдельных «семей», которые получат возможность распоряжаться притоком западных капиталов и технологий. Резко возрастет нелегальный вывоз из страны различных товаров, которые наводнят по всему свету черные рынки. Наркотики, поставляемые с бесчисленных горных склонов и полей, не поддающихся учету, оружие с субсидируемых государством заводов, разрешение на строительство которых было получено за взятку, ткани с сотен подпольных фабрик, использующих ворованную технику и дешевый труд, — все это нанесет тяжелый удар соответствующим отраслям промышленности на Западе. Вот чем чревата она, преступность.

— То, о чем вы говорите, в действительности оказалось бы большим шагом вперед, который так и не был сделан в Китае за все последние сорок лет, — заметил Конклин.

— Кто бы решился на такое? — сказал Мак-Эллистер. — Если человека сажают за хищение каких-то пятидесяти юаней, то кто рискнет украсть сто тысяч? Для того, чтобы отважиться на такое, нужные протекции, организация и свои люди на высоких постах. Возможность того, что преступники сумеют упрочить свои позиции, столь велика, что пекинские лидеры, опасаясь такой перспективы, невольно ведут себя как параноики. Они по-настоящему боятся коррупции в высших эшелонах власти. Политическая инфраструктура может быть размыта, в результате чего лидеры утратят контроль над страной, что их никак не устраивает. Их страхи, параноидальные по характеру, имеют реальную основу. Малейший намек на то, что мощные преступные структуры вне пределов Китая, действуя заодно с окопавшимися в этой стране заговорщиками, проникают в китайскую экономику, может привести к срыву соглашения о колонии и побудить правительство КНР направить в Гонконг солдат.

— Ваша мысль мне ясна, — молвила Мари. — Но где во всем этом логика? Как может произойти подобное?

— Почему «может», миссис Уэбб? Оно уже происходит! — ответил посол Хевиленд. — Потому-то и понадобился нам Джейсон Борн.

— Может, кто-нибудь из вас расскажет все же, с чего все это началось? — воззвал Дэвид к дипломату и государственному советнику.

Посол откликнулся на это обращение:

— Это началось более тридцати лет назад, когда подававший большие надежды молодой человек был послан с Тайваня на родину его отца. Ему дали новое имя и помогли обрести новую семью. Это был план с дальним прицелом, в основе его лежали фанатизм и жажда мести…

Уэбб с интересом выслушал удивительный рассказ о Шен Чу Янге. Каждое слово было к месту, все, что говорилось, звучало правдиво, тем более что лгать уже не было причин.

Закончив выступление, длившееся двадцать семь минут, Хевиленд взял черную папку. Открыв ее, он представил на всеобщее обозрение плотную кипу бумаг, насчитывавшую не менее семидесяти листов, и, снова закрыв досье, протянул документы Дэвиду:

— Здесь все, что удалось нам собрать по данному делу. Эти материалы не могут быть вынесены отсюда иначе, как в виде пепла, но мы хотели бы, чтобы вы ознакомились с ними. Если у вас возникнут какие-то вопросы, то, клянусь, чтобы ответить на них, я обращусь в самые высокие инстанции в нашей стране, включая Овальный кабинет и Совет национальной безопасности. Поверьте, это в моих силах. — Дипломат сделал паузу, глядя на Уэбба, а затем произнес: — Возможно, мы не имеем права просить вас об этом, но нам нужна ваша помощь. Мы будем благодарны вам за любую информацию, какую только вы сможете нам предоставить.

— Вам ничто не мешает послать кого-нибудь туда, чтобы взять этого Шен Чу Янга.

— В принципе, да. Но в действительности все обстоит намного сложнее, чем кажется это на первый взгляд. О нас никто ничего не должен знать. И не только не знать, но даже подозревать о роде наших занятий. Шен надежно прикрыл себя. Он в глазах Пекина — великий мечтатель, пламенный патриот, отдающий всего себя служению родине, и даже, можно смело сказать, своего рода святой. Ему обеспечена полная безопасность. Его окружение, ближайшие помощники и телохранители беспредельно преданы ему и готовы в любой миг выступить в роли его штурмового отряда.

— Учитывая все это, вы и стремились заполучить самозванца, — вмешалась в разговор Мари. — Через него вы рассчитывали выйти на Шена.

— Нам было известно, что время от времени он работал на Шена: тот должен был, как, впрочем, должен и сейчас, — расправляться со своими идеологическими противниками и теми, кто мог бы встать на его пути.

— К последней группе, — вставил Мак-Эллистер, — относятся главари соперничающих «триад», которым Шен так же не верит, как и фанатики из гоминьдана. Он знает, что стоит им только догадаться, что их исключают из игры, как банды, не желая сдавать своих позиций, затеют способную дестабилизировать обстановку войну, которую Шен так же не может допустить, как и англичане, ждущие перехода власти в Гонконге в руки Пекина. За последние два месяца было уничтожено семеро заправил преступных организаций, понесших в результате серьезные потери.

— Новый Джейсон Борн был просто находкой для Шена, — продолжил посол. — Наемный убийца, не связанный с политическими партиями и не имеющий по сути даже родины, как нельзя лучше подходил Шену для решения стоящих перед ним проблем, тем более что совершаемые самозванцем преступления не могли быть увязаны с Китаем.

— Но лже-Борн отправился все же в Пекин, — возразил Уэбб. — Там-то я и выследил его. Даже если принять во внимание тот факт, что убийцу вызвали туда, чтобы заманить меня в ловушку…

— Вас в ловушку? — изумился Хевиленд. — Так они знали о вас?

— Два дня назад я повстречался в аэропорту со своим двойником. Каждый из нас знал, с кем свела его судьба, да иначе и быть не могло. Самозванец не собирался скрывать от своего клиента, что я увидел его, поскольку в противном случае ему пришлось бы отвечать за то, что он не выполнил условий контракта.

— Так значит, это и в самом деле были вы! — воскликнул Мак-Эллистер. — Я так и думал!

— Знал это и Шен со своими подручными. Я мешал их игре, и поэтому меня необходимо было как можно быстрее убрать. Они не могли рисковать, позволяя мне собирать по крупицам сведения о них. И моментально приняли контрмеры.

— О Господи! — воскликнул Конклин. — Я читал в Вашингтоне о происшествии в Кай-Таке. Газеты еще высказывали предположение, будто все это — дело рук фанатиков правого толка, решивших не допустить сближения коммунистов с капиталистическим миром. Так выходит, и ты был там?

— Обе стороны вынуждены были хоть что-то сообщить мировой прессе, — произнес государственный советник. — Точно так же придется поступить, и нам, чтобы представить события сегодняшней ночи в желательном для нас свете…

— Я вот что думаю, — проговорил Дэвид, оставляя без внимания слова Мак-Эллистера. — Вызвав коммандос, чтобы загнать меня в западню, Шен тем самым ввел его в свое окружение: клиенту, как бы ни желал он оставаться в тени, практически невозможно отгородиться стеной от наемного убийцы.

— В таком случае он рассчитывал на то, что убийце недолго оставаться в живых, — заметил Хевиленд, взглянув на государственного советника. — По мнению Эдварда, полностью разделяемому и мною, после того как самозванец выполнил бы последний заключенный с ним контракт, что позволило бы ему узнать многое из того, что подлежало огласке, его немедленно убили бы, когда он явился бы за вознаграждением, полагая при этом наивно, что получит от клиента новое задание. Все было бы сработано чисто, никто ничего не узнал бы. Безусловно, события в Кай-Таке предрешили его судьбу.

— Он был недостаточно умен, чтобы понять это, — сказал Джейсон Борн. — Ему не хватало пространственного мышления.

— Прошу прощения? — произнес посол.

— Я это так, ничего, — ответил Уэбб, глядя на дипломата. — Из того, что вы порассказали мне тут, многое соответствует правде, а многое — нет. Гонконг может быть потерян, но не по тем причинам, о которых вы говорили.

— Вы должны все признать, что мы ничего не скрываем от вас и что нас глубоко волнует сегодняшняя ситуация. Ну а ко лжи пришлось нам прибегнуть исключительно для того, чтобы заполучить вас. — Хевиленд откинулся в кресле. — Как видите, я вполне откровенен с вами.

— Выродки! — промолвил тихо Уэбб с чувством неприязни.

— Мы действительно вели себя недостойно, — признал Хевиленд. — Но, как я уже упоминал, наличествовали смягчающие нашу вину обстоятельства, из коих главными были два: грозящая нам катастрофа и вы сами.

— То есть? — повернулась к послу Мари.

— Отвечая на ваш вопрос, миссис Уэбб, я хотел бы спросить мистера Уэбба, а согласился бы он сотрудничать с нами, если бы мы пришли к вам и изложили все как есть? Стал бы снова по собственному желанию Джейсоном Борном?

В наступившем вслед за этими словами безмолвии взоры всех присутствующих обратились к Дэвиду, сам же он уставился на лежавшую перед ним на столе папку.

— Нет, — вымолвил он наконец чуть слышно. — Я ведь не верю вам.

— Так мы и думали, — кивнул Хевиленд. — Однако мы полагали, что просто обязаны задействовать вас, завербовать. Вы способны совершить такое, что никому другому просто не под силу, и, подводя итоги проделанному вами на сегодняшний день, я лишь убеждаюсь в том, что мы не ошиблись в своей оценке. Плата за это была немалой, что правда, то правда, но мы считали… я считал… что у нас просто нет выбора. Все было против нас — и время, и реальная обстановка, как, впрочем, наблюдаем мы это и в данный момент…

— И наблюдали значительно раньше, — добавил Уэбб. — Коммандос, однако же, мертв.

— Коммандос? — наклонился вперед Мак-Эллистер.

— Ну да. Ваш наемный убийца… Самозванец… Так что то зло, которое причинили вы нам, ничего вам не дало.

— Не уверен, что это так, — возразил Хевиленд. — Все будет зависеть от того, что вы сможете сообщить нам. Весть о смерти на вилле вынесут завтра на первые страницы всех без исключения газет, — здесь уж мы бессильны что-либо изменить, — но Шен не должен узнать, кто именно погиб. Никаких снимков не делалось, да и тех, кто приехал, полиция держала по существу в нескольких сотнях ярдов от трупа. Данное обстоятельство позволяет нам влиять на характер освещения этого события средствами массовой информации, просто сообщая им то, что нет смысла скрывать.

— А как насчет тела? — поинтересовался Панов. — Должно же быть медицинское, обследование…

— Всем этим занимается МИ-6, — сказал посол. — Это пока еще английская территория, и связь между Лондоном, Вашингтоном и резиденцией губернатора может быть осуществлена в любой миг — быстро и безотказно. Лицо убийцы так изуродовано, что если бы даже кто-то взглянул на него, то описать бы его не смог. Тело сразу же, без всяких осмотров, было передано спецслужбам. Эта была идея Эдварда: он моментально сообразил, что делать.

— Но у нас еще остаются Дэвид и Мари, — не успокаивался психиатр. — Слишком многие видели и слышали их.

— Вовсе нет. Только не столь уж многочисленная группа военных моряков находилась от них достаточно близко, чтобы разглядеть их и слышать, что они говорили, — сказал Мак-Эллистер. — К тому же весь личный состав этого подразделения, включая двух убитых и семь раненых, будет отправлен самолетом в течение часа на Гавайи. Они уже покинули свои квартиры и сейчас находятся в аэропорту. Люди были в панике, никто ничего не понимал. У полиции и пожарных хватало работы, так что никого не было в саду. В общем, мы можем говорить все, что сочтем нужным.

— Похоже, говорить все, что вздумается, уже вошло у вас в привычку, — не удержался Уэбб.

— Вы слышали, что сказал посол, — произнес государственный советник, избегая взгляда Дэвида. — Мы не видели иного выхода.

— Будьте справедливы по отношению к себе, Эдвард! — взглянув на Уэбба, обратился Хевиленд к советнику. — Это я считал, что у нас нет выхода. Вы же тогда возражали мне резко.

— Я был не прав, — заявил решительно Мак-Эллистер, встретив взгляд посла. — Но сейчас не время обсуждать этот вопрос. Нам необходимо срочно решить, что и как мы будем говорить. В консульство без конца звонят из газет…

— В консульство? — бросил раздраженно Конклин. — Это что, ваше прикрытие?

— У нас не было времени, чтобы обставить аренду особняка надлежащим образом, не вызывая ни у кого подозрений, — ответил посол. — Мы старались держать все в строжайшей тайне и даже придумали внушающую доверие историю о том, кто и для чего снял усадьбу. Насколько мне известно, никто не задавал в связи с этим никаких вопросов, но в полицейском отчете должны быть названы и домовладелец и арендатор… Эдвард, как там парни с Гарден-роуд подошли к делу?

— Сказали лишь, что много им не ясно. Они ждут, что мы им сообщим, но время поджимает и их. Лучше бы нам самим подготовить какую-нибудь версию, чтобы не дать оснований для умственных спекуляций.

— Конечно, — согласился Хевиленд. — Я подозреваю, что у вас уже есть что-то.

— Дешевый трюк, но сработать может, если я правильно понял мистера Уэбба.

— О чем вы? — спросил Дэвид.

— Вы упомянули тут слово «коммандос» и, как предполагаю я, не просто так. Убийца что, и в самом деле был им?

— Да, когда-то. Он был офицером, но с головой его что-то стряслось. Короче, он являл собой законченный тип патологического убийцы.

— Вы узнали, кто он, как его имя?

Дэвид внимательно посмотрел на аналитика и вспомнил слова Эллкота-Прайса, произнесенные им в припадке откровения: «Предположим, что я проиграл и моя история стала достоянием гласности. Ты представляешь, сколько в таком случае антиобщественных элементов получат стимул к дальнейшим действиям? Сколько людей определенного склада пожелают занять мое место, как в свое время я занял твое? Этот чертов мир кишит Джейсонами Борнами! Скажи им только, куда бежать, и подай идею, и они собьются в стаю у старта, чтобы тут же рвануть вперед».

— Я так и не понял, кто он был, — ответил как ни в чем не бывало Уэбб.

— Но тем не менее вам известно все же, что он был коммандос?

— Совершенно верно.

— Именно коммандос, а не рейнджером[214], или «зеленым беретом»[215], или бойцом из отряда особого назначения?..

— Да.

— Следовательно, я вправе предположить, что он был англичанином.

— Вы не ошиблись.

— Тогда мы выдадим такую историю, что никто не разберется ни в чем! Вывернем все наизнанку: никакой он не англичанин и в армии никогда не служил.

— Это белый, американец, — произнес негромко Конклин, глядя на советника даже с некоей долей уважения. — Дайте ему вымышленное имя и напичкайте свой рассказ подробностями биографического характера из какого-нибудь закрытого досье. Лучше всего представить его падшим типом, психопатом с пунктиком. Этот лунатик, мол, с маниакальным упорством выискивал в этих краях свою жертву.

— Пожалуй, так и надо будет сделать, хотя, возможно, кое-что не мешало бы изменить, — сказал Мак-Эллистер, поворачиваясь неловко в кресле с таким видом, будто ему лень было вступать в полемику с видавшим виды агентом ЦРУ, если даже сам он и придерживался несколько иного мнения на этот счет. — С тем, что это белый и к тому же американец, я согласен. Несомненно, серьезные нарушения в психике обусловили неуемное стремление этого человека убивать себе подобных. В последний раз объектом его ненависти стал некий наемный убийца, очутившийся, как изволили вы заметить, «в этих краях», чтобы прикончить очередную свою жертву.

— И кто же должен был стать этой жертвой? — спросил Дэвид.

— Я, — ответил Мак-Эллистер, смотря прямо в глаза Уэббу.

— Но тогда под прицел попадаю я, — заметил Дэвид. — Это значит, что я и есть тот психопат.

— Ваше имя не будет нигде упомянуто, — заверил его холодно советник. — Мы можем создать образ преступника, якобы высланного когда-то из Соединенных Штатов и за которым несколько лет назад охотились по всему Дальнему Востоку. В число совершенных им злодеяний входило все мыслимое и немыслимое, начиная с бесчисленных убийств и заканчивая перевозкой наркотиков. Мы скажем, что я в то время сотрудничал с полицией в Гонконге, Макао, Сингапуре, Японии, Малайзии, на Суматре и Филиппинах. Благодаря моим действиям его бизнес был прикрыт и он потерял миллионы. Узнав, что я вернулся в эти места и живу теперь на пике Виктория, он начал охотиться за мной, за человеком, разрушившим его жизнь. — Мак-Эллистер сделал паузу и повернулся к Дэвиду. — Поскольку я провел здесь, в Гонконге, несколько лет, то думаю, Пекин взял меня на заметку. Я уверен, у них там солидное досье на аналитика, который, находясь тут, в служебной командировке, приобрел себе немало врагов… Я действительно создаю себе врагов, мистер Уэбб. Такова уж моя работа. Мы пытались усилить наше влияние в этой части света. Я в связи с этим наводил справки об американцах, занимавшихся тут преступной деятельностью, и делал все возможное, чтобы помочь властям арестовать их или, по крайней мере, принудить покинуть Азию. Это было наилучшим способом продемонстрировать наши добрые намерения, не забывая в то же время о собственных интересах. Но затем меня отозвали в Вашингтон. Используя мое имя, мы можем направить Шен Чу Янга по ложному следу. Понимаете, мы знаем друг друга. Он проиграет в уме различные варианты и, я надеюсь, придет к заключению, никак не касающемуся англичанина-коммандос.

— Неплохо придумано, — заметил Конклин, — особенно если принять во внимание, что никто ничего не слышал здесь о первом Джейсоне Борне в течение уже нескольких лет.

— Вот именно.

— В таком случае я оказываюсь тем трупом, который не подлежит медицинскому осмотру, — констатировал Уэбб.

— Возможно, что вы правы, — сказал Мак-Эллистер. — Поймите, мы не знаем точно, что известно Шену и насколько глубоко проник он в наши разведслужбы. Единственное, чего бы мы хотели, — это заставить его поверить в то, что убитый не является тем наемным убийцей, с которым он имел дело.

— В результате на сцену вышел бы другой самозванец, который отправится в Китай и, выманив из убежища Шена, прикончит его, — проговорил уважительно Конклин. — Вы — великий комбинатор, мистер аналитик! Хоть вы и сукин сын, но голова у вас что надо!

— Вы подставляете себя, Эдвард, — произнес Хевиленд, уставившись на советника. — Я никогда вас не просил ни о чем подобном. У вас ведь и в самом деле немало врагов.

— Я хотел бы сделать все именно так, как сказал, господин посол. Вы взяли меня сюда, ценя мою склонность проникать в суть вещей и явлений, а в моем понимании этот путь — наилучший. Должна быть надежная дымовая завеса. И ею может стать мое имя — для Шена во всяком случае. Что же касается других сторон инцидента, то при изложении их лучше отделываться общими фразами, что будет правильно понято теми, кому мы, собственно, и адресуем материал.

— Да будет так! — закрыв глаза, повторил Уэбб слова, которые слышал так часто от Джейсона Борна.

— Дэвид! — коснулась Мари его лица.

— Прости! — Дэвид протянул руку к папке и открыл ее. На первом листе была фотография с напечатанным под ней именем — «Шен Чу Янг». Это был не просто снимок, а портрет мясника! Того сумасшедшего, что насмерть зарубил мужчину и женщину своим церемониальным мечом с усыпанной драгоценностями рукояткой, братьев заставил сражаться на лезвиях бритв, пока один не убил другого, и отнял жизнь у отважного, измученного пытками человека по кличке Эхо! У Борна на мгновение перехватило дыхание от охватившей его ярости, когда перед его мысленным взором вновь ожила непередаваемо жестокая кровавая сцена. Продолжая смотреть на фотографию, он видел перед собой Эхо, который пожертвовал собой, своей жизнью ради спасения Дельты. Джейсон вновь вспомнил лужайку в лесу, где чинилась расправа. Дельта знал, что именно гибель Эха позволила ему тогда схватить убийцу. Эхо достойно встретил смертный час, смело и гордо глядя в глаза своему палачу. Он не только помог товарищу по «Медузе» бежать, но и показал ему жестом, что маньяк должен быть убит!

— Это он — сын того неизвестного вам тайпана? — прошептал Джейсон Борн, показывая послу на снимок.

— Да, — ответил Хевиленд.

— Это он — ваш великий философ? Китайский святой, которого невозможно увидеть?

— И снова — да.

— Но вы ошибаетесь в отношении его! Он выходил из своей обители! В открытую общался со своими приспешниками!

Посол уставился ошарашенно на Дэвида:

— Вы уверены в этом?

— Еще как!

— Должно быть, его вынудили к этому какие-то чрезвычайные обстоятельства, — высказался удивленно Мак-Эллистер. — И это еще раз подтверждает то, что самозванец ни за что не выбрался бы оттуда живым, если бы не вы. Что-то случилось, вероятно, такое, что выбило Шена из колеи.

— Так оно, несомненно, и было; поскольку никто вне Китая не слышал ничего такого, что могло бы вызвать сенсацию. Усыпальница Мао стала на время своеобразным тиром. Это в ней расставили на меня западню. Но они просчитались. Правда, к ним в руки угодил Эхо.

— Кто? — спросила Мари, сжимая Дэвиду руку.

— Друг мой.

— Вы говорите об усыпальнице Мао? — не верил своим ушам Хевиленд. — Невероятно!

— Ничего невероятного тут нет, — возразил Борн. — План был и впрямь хитроумный. Где-где, а уж в этой-то святыне Китая человек, за которым охотятся, мог бы считать себя в безопасности! Он попадает туда в роли преследователя, идущего по стопам своей жертвы, чтобы взять ее при выходе из мавзолея. В помещении — приглушенный свет, его напарник остается на площади. А потом вдруг оказывается, что он не охотник, а дичь. Его изолировали от внешнего мира, чтобы выследить и убить. Ловко придумано!

— Однако подобный ход весьма опасен для охотников, — заметил посол. — Я имею в виду людей Шена. Один неверный шаг, и их самих могли схватить. Это же было просто безумие с его стороны!

— Шен заранее продумал, как замести следы. Все, кто участвовал в охоте на меня, были бы потом перебиты, не убей я их тогда. Сейчас я это ясно вижу. Поскольку дело приняло иной оборот и люди Шена уже не могли контролировать ситуацию, они просто бы исчезли. Как произошло это с Эхом.

— Давайте вернемся к Шену, прошу вас, мистер Уэбб! — Хевиленд сгорал от нетерпения, его глаза молили Дэвида внять этой просьбе. — Расскажите нам, пожалуйста, что вы видели и что вы знаете о нем.

— Это чудовище, — произнес Джейсон тихо, глядя на фотографию. — Он — исчадие ада, настоящий Савонарола, пытающий и убивающий с улыбкой на устах всех без разбору — мужчин, женщин, детей. Обращаясь к малолетним слушателям, он произносит проповеди с видом пророка, но в душе он — сущий зверь, управляющий своей бандой подонков только террором. Вы говорили тут что-то о штурмовых отрядах, но в действительности это не отряды, а банды, сформированные из садистов-головорезов, научившихся своему ремеслу у хозяина. Он настолько жесток, что как бы олицетворяет собою одновременно и Аушвиц, и Дахау, и Берген-Бельзен. Да спасет нас Господь Бог, если ему удастся вдруг воцариться здесь!

— От него всего можно ожидать, мистер Уэбб! — молвил Хевиленд, устремив испуганный взгляд на Джейсона Борна. — Он на многое способен! Вы описали Шен Чу Янга таким, каким он миру неизвестен. Сейчас это — самая могущественная фигура в Китае. Как Адольф Гитлер промаршировал в свое время победно в рейхстаг, так и Шен продефилирует величественно в Центральный Комитет, который превратит в послушного исполнителя своей воли. То, что вы рассказали нам, куда трагичнее того, что мы предполагали до сих пор. Подумать только: Китай против Китая!.. Еще одна битва при Армагеддоне!.. О Господи!

— Он лютый хищник! — прошептал хрипло Джейсон. — Но если зверь нападает на жертву лишь ради того, чтобы утолить чувство голода, то он наслаждается, убивая людей просто так.

— Вы опять отвлекаетесь от конкретики, — проговорил Мак-Эллистер холодно и настойчиво. — Мы хотели бы еще что-нибудь услышать. Я должен знать как можно больше!

— Он созвал конференцию, если следовать его собственным словам. — Борн говорил как во сне, покачивая головой и не отрывая глаз от фотографии. — Начинаются ночи длинного клинка, объявил он. И сказал, что в их рядах имеется предатель… Подобную конференцию мог придумать только ненормальный. Везде были факелы. Вокруг — лес, в часе езды от Пекина. То был заповедник для птиц, можете вы в это поверить? Заповедник для птиц, а он проделывал то, о чем я уже упоминал. Сперва он вонзил меч в тело человека, который, будучи подвешен на веревках, отчаянно кричал от ужаса. Потом отрезал голову женщине, пытавшейся доказать, что она невиновна… Представляете, голову! У всех на глазах!.. А затем настал черед двух братьев…

— А как насчет предателя? — прошептал Мак-Эллистер, он же — аналитик. — Удалось этому маньяку выявить его? Признался кто-нибудь? Существует ли противодействие заговору?..

— Хватит! — не выдержала Мари.

— Не вмешивайтесь, миссис Уэбб! — попросил государственный советник. — Он вернулся туда. Он заново переживает пережитое. Посмотрите на него. Неужто вы не замечаете этого? Он уже там.

— Боюсь, что наш неугомонный коллега прав, Мари, — мягко сказал Панов, глядя на Уэбба. — Дэвид действительно то здесь, то там. Пытается найти свою собственную реальность. Все идет нормально. Пусть он пройдет через все это еще раз. Так он сэкономит всем нам уйму времени.

— Пропади все пропадом!

— Успокойся, моя дорогая, и не надо встревать в разговор. Самое лучшее, что ты можешь сделать сейчас, это помолчать.

— Предателя там не было, — продолжал между тем Дэвид. — Во всяком случае среди тех, кому была предоставлена возможность говорить. Но у него были кое-какие сомнения в отношении женщины. Когда он убил ее, наступила гнетущая тишина. И тогда он предупредил собравшихся, что его сторонники повсюду — в министерствах, в органах государственной безопасности и так далее, — но пока они вынуждены скрывать свои взгляды… А потом он убил Эхо, который знал уже, что смерти ему не избежать. Он решил умереть быстро, потому что на спасение все равно нечего было надеяться. Состояние его после пыток было ужасное. Но он рассчитал, что если бы ему удалось дать мне немного времени…

— Кто такой Эхо, Дэвид? — спросил Моррис Панов. — Расскажи нам, пожалуйста.

— Альфа, Браво, Карлос, Дельта, Эхо… Фокстрот…

— Значит, речь идет о «Медузе», — заключил психиатр. — Все они были когда-то в этом отряде, не так ли? Выходит, Эхо — из вашей команды?

— Он был и в Париже. В Лувре. Пытался меня спасти, но я сам спас его. Так оно и должно было бы быть. Он ведь тоже спас меня много лет назад. «Отдых — то же оружие», — сказал он тогда. Расставил вокруг дозорных и заставил меня заснуть. А потом мы снова двинулись через джунгли, пока наконец не выбрались из них.

— Отдых — то же оружие, — повторила Мари чуть слышно, по-прежнему держа мужа за руку. Слезы текли по ее щекам. — О Господи!

— Эхо увидел меня в заповеднике. И мы применили систему знаков, которой пользовались много лет назад. Он не забыл их, как, впрочем, и все остальные, кому довелось остаться в живых.

— Где мы сейчас, Дэвид? На лоне природы, в птичьем заповеднике? — обратился к Уэббу Панов, сжимая плечо Мак-Эллистеру, чтобы тот молчал.

— Да, — ответил Джейсон Борн. Глаза его начали блуждать, не сосредоточиваясь ни на чем. — Мы оба знали, что ему придется умереть. Все так просто, так определенно. Умереть, и больше ничего. Главное — выиграть время, которому не было цены… Может, потом я смогу сделать это…

— Что именно, Дельта? — Кличку, которую дали Дэвиду в отряде «Медуза», Панов произнес с ударением.

— Что именно? Да прикончить этого сукина сына! Этого мясника! Он не имеет права жить! Слишком уж легко убивает — с улыбкой на лице! Эхо видел это собственными глазами. Видел это и я… Все, что было тогда, снова происходит, причем все сразу… Слышатся взрывы в лесу, все мечутся, кричат. Я могу хоть сейчас сделать это! Убить его — плевое дело!.. Но он заметил меня! Он смотрит на меня! Он знает, что я — его враг!.. Да, я враг твой, живодер! И я буду последним, кого ты увидишь!.. Но что это? Что-то тут не так! Он пытается укрыться от меня! Держит кого-то перед собой! Я должен броситься на него!.. Но почему-то не могу этого сделать!

— Не можешь или не собираешься делать это? — спросил Панов, наклоняясь вперед. — Кто ты — Джейсон Борн или Дэвид Уэбб? Отвечай же.

— Я Дельта! — взорвался Дэвид, приведя в замешательство своим криком сидевших за столом. — Я Дельта! Я Борн!.. Каин — за Дельтой, а Карлос — за Каином!

Обессилев, Дэвид откинулся на спинку кресла и уронил голову на грудь. Из уст его больше не вырвалось ни слова.

Потребовалось несколько минут, которых, кстати, никто не считал, прежде чем несчастный Дэвид, неспособный разобраться, кто же он на самом деле, поднял голову. Сознание его освободилось от кошмара, пленником которого он только что был.

— Извините, — сказал Дэвид Уэбб. — Я не знаю, что со мной случилось. Простите меня!

— Не надо просить прощения, Дэвид, — произнес Панов. — Ты возвратился в прошлое. Это понятно. Так что все в порядке.

— Да, я снова вернулся назад. Здорово было закручено, не так ли?

— Да не так, чтобы уж очень, — заверил Дэвида психиатр. — Все — в норме.

— Мне нужно возвратиться туда, что тоже понятно, ведь верно, Мо?

— Дэвид! — вскрикнула Мари, бросаясь к нему.

— Я не могу иначе, — проговорил Джейсон Борн, осторожно беря ее за запястья. — Больше никто не в состоянии сделать этого, неужели это не ясно? Я знаю коды. Знаю дорогу… Эхо отдал жизнь, спасая меня, потому что верил: я сделаю это. Я убью мясника. Тогда мне не удалось выполнить завет моего друга. Но на этот раз все будет по-иному.

— А ты подумал о нас? — вцепилась в него Мари. Звук ее голоса отразился от белых стен. — Или тебя не интересует, что станет с нами?

— Я вернусь, обещаю, — ответил Дэвид, отводя ее руки и заглядывая ей в глаза. — Но прежде я должен вернуться туда, неужели не можешь понять?

— Зачем? Ради этих людей? Ради тех, кто бессовестно лгал нам?

— Нет, не ради них. А того, кто хотел жить… Хотел этого больше всего на свете!.. Ты не знала его. Он был одним из тех, кому довелось уцелеть. Он не стал спасать свою жизнь, обрекая меня на смерть. Я должен был остаться в живых и выполнить свой долг. Я должен был остаться в живых и вернуться к тебе — он и это знал. У него был выбор, и он предпочел умереть. Многим из нас приходится порой решать подобные задачи. — Борн повернулся к Мак-Эллистеру. — Есть здесь кто-нибудь, чтобы сфотографировать труп?

— Чей? — спросил советник.

— Мой.