— Женщина эта была нашим курьером, одной из тех, кому мы доверяли, — продолжал оратор, постепенно повышая голос, подобно священнику-фундаменталисту[157], проповедующему Евангелие любви, а помыслами обращенному к Сатане. — Но оказывали мы ей доверие не в силу того, что она своими деяниями заслужила его, а потому, что она — жена одного из наших бравых солдат, старшего сына одной из знатнейших семей истинного Китая. Человек, о котором говорю, я вам сейчас, в данный момент, рискуя жизнью, тайно переходит границу на юге, чтобы проникнуть в стан наших врагов. Он также верил ей. Но она не оправдала его доверия. Он предала своего чудного мужа. Она предала нас всех! Она всего-навсего шлюха, которая спит с нашим врагом! Кто знает, сколько выдала она секретов, удовлетворяя свою похоть! И сколь далеко она зашла, предавая нас! Не является ли она здесь, в Бэйдцзине, связной человека с Запада? Не является ли она осведомителем, сообщающим нашим врагам, за кем и чем им надлежит следить и чего ожидать от нас? А иначе каким образом могло бы случиться все это в этот ужасный день? Опытные профессионалы, высококлассные специалисты своего дела, преданные нам люди, устроив нашим врагам западню, рассчитывали полностью уничтожить их и тем самым избавить всех нас от преступников с Запада, только и думающих о том, чтобы жалкие людишки, пресмыкающиеся перед истязателями Китая, одержали верх над людьми знатными и богатыми. Установлено, что этим утром она была в аэропорту. Обратите внимание: не где-нибудь, а именно в аэропорту! То есть там, где должна была сработать ловушка! Но не сработала! Не спала ли эта женщина накануне с одним из преданных нам людей, напичкав его предварительно наркотиками? Не рассказал ли ей любовник обо всем, и не сообщила ли она потом нашим врагам о наших планах? Представляете себе, сколько еще зла могла бы принести эта продажная стерва?

Сцена явно подстроена, подумал Борн. События и факты изложены столь непоследовательно и выводы настолько неаргументированны, что даже суд в Москве заставил бы марионетку прокурора приступить к повторному расследованию. Военный клан обрушивал на неугодных им лиц террор… «Очистите свои ряды от чуждых вам людей. Выявите внедрившегося в ваш отряд предателя. И убейте его, кем бы он ни был — мужчиной или женщиной».

Связанная женщина сопротивлялась двум охранникам. Из толпы в ее адрес летели пусть и негромкие, но гневные возгласы:

— Шлюха!

— Предательница!

Оратор поднял руки, требуя тишины. И люди тотчас умолкли.

— Ее любовником был журналист информационного агентства «Синьхуа»[158], этого ненавистного нам лживого учреждения, обслуживающего презренный режим. Я говорю «был», потому что час назад этого мерзостного типа застрелили в голову и перерезали ему горло, чтобы все знали, что он тоже был предателем! Я лично разговаривал с мужем этой шлюхи, выразил ему сочувствие и выказал уважение. Он сказал мне, чтобы поступили так, как того требуют духи наших предков. И что отныне он не желает иметь с ней ничего общего…

— Эй-э-э-э! — Придя в ярость и проявив невероятную силу в схватке с охранниками, женщина сорвала повязку со рта и выдернула кляп. — Лжец! Убийца из убийц! Ты убил прекрасного человека! Что же касается меня, то я никого не предавала! Наоборот, это меня предали! Я не была в аэропорту, и ты знаешь об этом! И никогда не видела этого человека с Запада, о чем также известно тебе! Я ничего не знала о ловушке для преступников, связанных с Западом, и это видно по моему лицу! Да и откуда бы могла я узнать о вашем замысле?

— Ты таскалась с преданным нашему делу человеком, разлагала его, потчуя наркотиками! Предлагала ему себя за деньги, удерживая его у себя до тех пор, пока травы не свели его с ума!

— Это ты сошел с ума! Ты говоришь все это, лжешь так потому, что, отправив моего мужа на юг, сам приходил ко мне не раз: сначала — с обещаниями, а потом — с угрозами. Я была вынуждена служить тебе. Это мой долг, говорил ты мне! Ты спал со мной, и я научилась таким вещам…

— Ты низкая, подлая тварь! Приходя к тебе, я умолял тебя не бесчестить своего мужа и хранить верность нашему делу! Бросить любовника и просить о прощении!

— Неправда! Я знаю, к тебе приходили люди — посланные моим мужем тайпаны с юга, которых никто не должен был видеть возле ваших высоких учреждений. Они тайком пробирались в магазин под моей квартирой, которую якобы занимала почтенная вдова, что является ложью, придуманной тобой в отношении меня и моего ребенка.

— Подлая дрянь! — прорычал человек с безумными глазами и мечом в руке.

— В искусстве врать тебе нет равных! — крикнула в ответ женщина. — Как и у тебя, у моего мужа много женщин, и он совсем не заботится обо мне! Он избивает меня, а ты говоришь мне, что это его право, поскольку он — великий сын истинного Китая. Я перевозила корреспонденцию из одного города в другой. Если бы у меня нашли что-нибудь, мне бы была уготована печальная участь — муки и смерть. И за все за это мне платили вместо благодарности презрением. Мне не только никогда не оплачивали мои поездки по железной дороге, но и на работе с меня удерживали юани за те дни, что я отсутствовала там. А ты твердил мне все время про мой долг! На что я могла кормить мою дочь? Ребенка, которого ваш великий сын Китая едва признает, потому что хочет иметь лишь сыновей?

— Это духи дают тебе не сыновей, а только дочерей, чем ты позоришь великий род Китая. Ты — предательница! Ты ездила в аэропорт и общалась с нашими врагами, дав возможность исчезнуть, в частности, ужасному преступнику! Из-за таких, как ты, нас могут поработить на тысячу лет.

— Ты же превратил бы нас в свой скот на десять тысяч лет, будь это в твоих силах!

— Ты не знаешь, женщина, что такое свобода!

— Это ты-то говоришь о свободе? Ты уверяешь меня, да и всех нас, будто дашь нам свободу, которой пользовались предыдущие поколения в истинном Китае. Но о какой свободе ведешь ты речь, великий лжец? О свободе слепого послушания, что отнимает рис у моего ребенка, оставленного отцом, для которого нет ничего выше расы господ — военачальников, помещиков и прочих хозяев жизни? Эй-йэ! — Женщина, повернувшись к толпе, сделала шаг вперед. — Послушайте, вы! Вы все! Я не предавала ни вас, ни наше дело, но я многое что узнала! Дела обстоят вовсе не так, как пытается внушить нам это сейчас вконец изолгавшийся человек! Все мы знаем, как много вокруг и бед, и различных ограничений! Но ведь и беды и ограничения были и раньше!.. Мой любовник не был ни страшным злодеем, ни слепым приверженцем существующего строя. Он был просто образованным, добрым человеком, верившим в вечный Китай! Он хотел того же, что и мы! Надеялся, что наступит наконец такое время, когда станет возможно исправить ошибки, совершенные старшим поколением, и поныне заседающим в комитетах, взявших на себя руководство нами. Изменения неизбежны, говорил он мне. Кое-что в этом направлении делается уже сейчас!.. Не позволяйте лжецу глумиться надо мной! Пролить мою кровь! И сами себя не давайте в обиду!

— Потаскуха! Предательница! — Меч, резко рубанув воздух, обезглавил женщину. Ее тело накренилось влево, голова отлетела вправо. Хлынули два потока крови. Палач начал кромсать мечом ее тело на части. Толпа молчала. Но тишина была тяжелой, зловещей. Палач, ощутив обстановку, растерялся на миг. Но затем, озирая блуждающим взглядом каждого участника страшного судилища, вновь обратился к риторике в расчете вернуть себе расположение аудитории: — Только святые духи наших предков могут даровать ей мир и очищение от грехов. Не ненависть двигала мною, когда я лишил ее жизни, а сострадание к ней, подверженной множеству пороков. Теперь она обретет и покой и прощение: духи поймут что к чему… Но и нам тоже следует понять здесь, на родине нашей, что нельзя отступать от нашего дела. Мы должны быть сильными! Мы должны быть…

Борн не смог более выносить разглагольствования этого маньяка, подлого перевертыша. Он будет убит. Когда-то и где-то. Возможно, сегодня ночью… Если только позволят обстоятельства.

Дельта, вынув свой нож, двинулся направо. Ему пришлось пробираться через густой, как и во времена «Медузы», лес. Пульс стал ровнее, крепла его уверенность в собственных силах. В общем, Дэвид Уэбб исчез. Он не помнил многого из далеких, подернутых дымкой забытья дней, но и того, что всплывало в его памяти, было немало. Отдельные детали терялись где-то в прошлом, но не интуиция, помогавшая ему ориентироваться в погруженном во мрак лесу, с которым он был на «ты». Джунгли никогда не были его противником. Напротив, они выступали в роли его союзника и, давая ему убежище, не раз спасали в ту горячую пору, о которой он сохранил лишь разрозненные воспоминания. Деревья, лианы и непролазный кустарник были его друзьями. Укрываясь за ними, он, словно дикая кошка, ступал мягко и совершенно бесшумно.

Свернув налево, Борн, не спуская глаз с дерева, у которого стоял в непринужденной позе самозванец, направился вниз по склону древней лощины. Оратор продолжал лицедействовать в соответствии с новой стратегией взаимоотношений между ним и его паствой. Вместо того чтобы приступить к казни еще одной женщины, он выражал свои сожаления по поводу неизбежной, обусловленной независящими от него обстоятельствами кончины последней жертвы его фанатизма, ибо понимал, что никакие земные причины не могли смягчить жуткого впечатления, произведенного только что совершенным убийством на мужчин, коим дали жизнь их матери — такие же женщины, как и та, что ушла из жизни на их глазах. Палач всячески пытался отвлечь внимание аудитории от изуродованного уже после казни тела убиенной. Великий Мастер перевоплощения, возведенного им в степень искусства, он знал, когда следует, отвернувшись на время от Люцифера, обратиться к Евангелию любви. Как только его подручные убрали с глаз толпы кровавые останки, он взмахнул церемониальным мечом, подав тем самым знак привести вторую попавшую в его сети женщину. Это было совсем юное создание лет восемнадцати или около того. Хорошенькая девушка, с трудом сдерживая рвотные позывы из-за кляпа во рту, горько плакала, когда ее вытащили вперед.

— Дитя мое, я не вижу причин, по которым могла бы ты проливать эти горячие слезы и испытывать страх, — произнес палач чуть ли не отеческим тоном. — Мы всегда хотели тебе только добра. Этим-то и объясняется, что мы давали тебе не по возрасту серьезные поручения и доверяли недоступные твоему пониманию тайны. Молодежь часто говорит, когда следовало бы молчать. Тебя видели в компании двух братьев из Гонконга, но это были не наши братья. Они работают на опозорившую себя Британскую империю, на правительство, неспособное на достойные свершения, катящееся вниз по наклонной дорожке и распродающее нашу родину-мать нашим мучителям. Они одарили тебя безделушками, хорошенькими ювелирными изделиями, губной помадой и французской парфюмерией из Коулуна. Теперь скажи, дитя, а что ты дала им взамен?

Девушка неистово затрясла головой. Он захлебывалась рвотой, слезы заливали ее лицо.

— Ее рука была под столом, между ногами мужчины в кафе на Гуанькьюм! — прозвучал обвиняющий глас.

— Это одна из тех свиней, что работают на англичан! — выкрикнул кто-то еще из толпы.

— Люди часто по молодости лет совершают необдуманные поступки, — изрек кровавый пастырь, глядя на тех, кто только что высказался. Его глаза свирепо сверкали, словно требуя тишины. — В наших сердцах, несомненно, найдется место для милосердия по отношению к столь юному существу, если, конечно, эта девушка, проявившая крайнее легкомыслие, не повинна в предательстве.

— Она была у ворот Кяньмынь!..

— Но на площади Тяньаньминь ее не было. Я лично убедился в этом! — крикнул мужчина с мечом. — У вас неверные сведения. Единственный вопрос, который еще предстоит нам выяснить, довольно простой… Дитя мое, ты ничего не говорила им о нас? И в случае, если бы ты что рассказала, не могли ли они передать твои слова нашим врагам здесь или на юге?

Девушка, свалившись на землю, извивалась всем телом и, отрицая подобное предположение, качала неистово головой.

— Я допускаю, как это сделал бы твой отец, что в предательстве ты не повинна, однако то, что ты вела себя весьма безрассудно, этого, дитя мое, отрицать не могу. Ты ведешь себя слишком вольно со своими друзьями и к тому же питаешь страсть к безделушкам. Но ведь то, что не служит нашему делу, может представлять собою определенную опасность. Не забывай об этом!

Юная девушка была взята под опеку тучным, самодовольным средних лет мужчиной, склонным, судя по выражению его лица, навязывать другим свою волю, а в часы досуга предаваться медитации. Несомненно, это была исключительно влиятельная особа, хотя сам он старался не подчеркивать своего социального статуса. Так как вопрос с девушкой был исчерпан, новоявленный опекун увел куда-то юную сирену, узнавшую секреты высших бейдцзинских сановников, требовавших себе на потеху молоденьких девочек, поскольку верили, в частности, в то, что плотские забавы содействуют продлению их жизни.

Затем перед судьей предстали сразу двое из трех остававшихся в живых пленников-китайцев. До сведения жаждавшей крови толпы было доведено, что оба они занимались торговлей наркотиками на участке Шанхай — Бэйдцзин. Однако в вину им вменялось не распространение наркотиков, а систематическое сокрытие своих доходов и перевод значительных денежных сумм на личные счета в многочисленных банках Гонконга. Несколько участников этого сборища вышли вперед, чтобы подтвердить выдвинутые против обоих подсудимых серьезные обвинения. Как заявили эти свидетели, они, будучи доверенными лицами этих людей, передали своим хозяевам уйму денег, не учтенных в секретных бухгалтерских книгах организации.

Но, как оказалось затем, это все — лишь цветочки, ягодки были впереди. О других, куда более тяжких провинностях злосчастной парочки поведал достопочтеннейшей публике сам судья, заявивший в монотонной манере:

— Вы неоднократно ездили на юг, в Коулун. Бывали там не реже одного-двух раз в месяц. И пользовались неизменно аэропортом Кай-Так. — Фанатик, указывая на подсудимого слева, перешел внезапно на крик: — Ты прилетел назад сегодня в полдень! И прошлой ночью был в Коулуне!.. Да-да, прошлой ночью!.. Ты находился в Кай-Таке! Но прошлой ночью нас предали! И именно в Кай-Таке! — Палач подошел с угрожающим видом к стоявшим на коленях, оцепеневшим от ужаса мужчинам и произнес тоном опечаленного и вместе с тем рассерженного патриарха: — Вы — братья не только по крови, но и по преступной деятельности! Вот уже несколько недель, как нам стало все известно. Ненасытная жадность сгубила вас! Вы мечтали о том, чтобы ваше богатство множилось, словно крысы в прогнившей канализации, и потому вступили в сговор с преступной триадой в Гонконге. При этом вы проявили подлинную предприимчивость и великое трудолюбие! И одновременно крайнее невежество и непростительную глупость! Неужто вы думали, что нам неизвестны какие-то триады и прочие тайные общества и что они ничего не знают о нас? Может, вы полагали, что наши интересы никогда и ни в чем не совпадают? И что они испытывают меньшее отвращение по отношению к предателям, чем мы?

Обвиняемые ползали на коленях по грязи, тряся головами с мольбою во взоре. Судья подошел к тому из них, что был слева, и так резко выдернул кляп у него изо рта, что грубая ткань до крови разодрала ему губу.

— Мы никого не выдавали, великий господин! — завопил несчастный в отчаянии. — Я никого не выдавал! Да, я был в Кай-Таке, но стоял там в толпе. Я хотел лишь посмотреть, господин, как там будет все происходить! Мне было просто интересно!

— С кем в аэропорту разговаривал ты?

— Ни с кем, великий господин!.. Ах да, я разговаривал с клерком. Подтвердил ему, что на следующее утро я улетаю назад. И это все, клянусь духами наших предков! Ни мой младший брат, ни я, господин, ни в чем не виноваты!

— Ну а теперь поговорим о деньгах. Как насчет тех сумм, что вы прикарманили?

— Мы ничего не крали, великий господин! Клянусь вам! Мы, гордясь своей сопричастностью к святому делу, всем сердцем верили в то, что сможем использовать эти деньги на благо истинного Китая! Что каждый юань, заработанный нами, приблизит час победы!

Их ответы взорвали толпу. Слова несчастных были встречены ехидными возгласами, гневными воплями и свистом.

Судья вновь поднял руки, требуя тишины, и возмущенные голоса моментально затихли.

— Позвольте сказать вам кое-что, — заговорил он, тщательно строя фразы. — Наши ряды растут. И тех, кто затаил в душе измену, мы заранее предупреждаем, что не простим никого, кто предаст нас. Наше дело правое и чистое, и даже сама мысль об измене крамольна по сути своей… Разрешите вот еще на что обратить внимание. Из присутствующих здесь никому не известно, кто мы и где служим: в министерстве ли или в органах государственной безопасности. Мы — нигде и в то же время — повсюду! Каждого, кто колеблется и сомневается, ждет смерть! Что же касается этих паршивых псов, то мы выслушали и «за» и «против». И вам решать их судьбу, дети мои!

Суровый вердикт: виновны и по первому пункту, и по второму — был вынесен единодушно. И тут же определили и наказание: один из братьев должен быть предан смерти. Того же, кому будет суждено остаться в живых, доставят на юг, в Гонконг, с тем, чтобы он вернул присвоенные деньги. Приговор подлежал исполнению в соответствии с древним обрядом «йи занг ли», что означает буквально: «один умрет». Осужденные получили по одинаковому ножу с зазубринами. Ареной схватки служил круг диаметром в десять шагов. Братья встали друг против друга, и жестокий ритуал начался: один из них сделал отчаянный выпад, другой же, отступив в сторону, рассек ему лезвием лицо.

Воспользовавшись смертельной схваткой, сопровождавшейся бурными, дикими воплями толпы, Борн решил ускорить свое продвижение, поскольку можно было уже не опасаться издать лишний шум. Он сбежал вниз сквозь кусты, ломая преграждавшие ему путь ветки и раздвигая траву. От дерева, где стоял наемный убийца, его отделяли теперь какие-то двадцать футов. Джейсон мог бы подойти к самозванцу и поближе, но прежде надо было как-то связаться с д’Анжу: Эхо должен знать, что он здесь.

Француз и еще не представший пред грозным судьей пленный китаец расположились под неусыпным надзором охранников чуть правее кровавой арены. Под крики зрителей, одни из которых выкрикивали оскорбления в адрес злосчастных гладиаторов, в то время как остальные подбадривали их, Джейсон продвинулся немного вперед. Оба брата были в крови, и, хотя один нанес ножом смертоносный удар, другой еще не сдавался. Борн, оказавшись в восьми-девяти футах от д’Анжу, ощупал землю вокруг и обнаружил валявшуюся ветку. При новом взрыве рева обезумевшей своры он, оборвав на ней все листья, разломал ее на несколько частей. Приготовив таким образом удобные для бросания палочки, Джейсон прицелился и швырнул первую понизу. Она упала недалеко от француза. Зато вторая угодила Эху сзади прямо в ногу. Д’Анжу кивнул дважды, давая понять, что он знает о присутствии Дельты, а потом выкинул странную вещь: начал медленно двигать головой вперед и назад, подавая какой-то знак. Затем его левая нога неожиданно подломилась, и он упал на землю. Охранник, стоявший справа, грубо поднял его и вновь уставился на боровшихся братьев. Осторожно повернув голову влево, Эхо задержал свой взгляд на самозванце, который отошел от дерева, чтобы понаблюдать за поединком, потом посмотрел на маньяка с мечом. И снова упал, но на этот раз встал на ноги сам, не дожидаясь, когда охранник поднимет его. И подвигал худыми плечами.

Борн сжался и, вздохнув тяжело, позволил себе на короткий миг закрыть глаза. Он понял, что хотел сказать ему француз. Эхо, уже вычеркнув себя из игры, говорил Дельте, чтобы он, следуя за самозванцем, убил по пути «евангелистского» изувера. Д’Анжу, зверски избитый палками, был слишком слаб, чтобы надеяться вырваться из рук своих стражей и убежать. Он только бы стал помехой для Дельты, главной целью которого должен быть самозванец… Ради Мари… Конец Эха был предрешен, но он поможет Дельте в последний свой час разделаться с палачом-маньяком — фанатиком, который отнимет сейчас у него его жизнь.

Толпа взревела и тут же умолкла. Борн резко повернул голову влево, чтобы узнать, что случилось. И то, что предстало его взору, как, впрочем, и все, что довелось ему наблюдать на этой поляне смерти, вызвало у него тошноту. Палач-проповедник вонзил церемониальный меч в шею одного из братьев и вытащил его только после того, как окровавленный труп грузно повалился на землю.

— Врача! — приказал, подняв голову, мастер кровавых дел.

— Сейчас, господин! — отозвались из толпы.

— Осмотри оставшегося в живых, — обратился человек с мечом к говорившему. — Приложи все усилия, чтобы подлечить его: ведь нам предстоит еще доставить этого предателя на юг. Если бы я не прервал вовремя поединок, то мы имели бы сейчас двух мертвецов вместо одного и наши денежки плакали бы. Семьи этих братьев, тесно связанные между собой, не один год вынашивали гнусные планы, но древний обряд «йи занг ли» — «один умрет» — позволил нам покончить с этим раз и навсегда! Труп швырните вместе с другими телами в болото в усладу пернатым хищникам.

— Слушаемся, господин!

Как только мертвое тело было убрано с места сражения, и к раненому подошел мужчина с черной медицинской сумкой, из-за отбрасывавших густую тень деревьев по ту сторону лужайки принесли носилки. Явно все было заранее рассчитано: убийство по правилам ритуального единоборства входило в замысел маньяка-предводителя. Врач сделал стонавшему от боли брату убиенного укол в руку, после чего раненого тотчас убрали с поляны.

Вытирая свой меч чистой шелковой тряпкой, судья кивнул в сторону двух остававшихся в живых пленников.

Борн наблюдал вне себя от изумления, как стоявший рядом с д’Анжу китаец спокойно освободился от пут, стягивавших его руки, и потянулся к затылку, чтобы развязать тряпку, закрывавшую ему рот, из которого ранее вырывались лишь приглушенные горестные стенания. Подойдя к вождю изуверов-фанатиков, он произнес громко, обращаясь к нему и его единомышленникам и указывая на Эхо:

— В совершенстве владея китайским языком, он тем не менее ничего не сказал, ничего не раскрыл. Возможностей же поговорить со мной до того, как мы сели в грузовик и нам заткнули и завязали рты, было у него предостаточно. Я и потом, освободившись тайком от остальных от кляпа, предлагал ему сделать то же самое и рассказать мне обо всем. Но он наотрез отказался. Он упрям и храбр, хотя и служит неправому делу. Я уверен, ему известно то, что нас интересует. Но не думаю, что узнаем от него хоть что-то.

— Тун ку! Тун ку! — раздались из толпы дикие выкрики сторонников смертной казни.

— Фен хун гуй! — вопили другие, требуя особо изощренной пытки — удаления гениталий у жителя Запада.

— Он стар и слаб телом: чуть что, сразу же лишится сознания, как это уже бывало с ним раньше, — возразил китаец, разыгравший из себя узника. — Поэтому с позволения нашего господина я хотел бы, учитывая реальную обстановку, предложить кое-что.

— Мы готовы выслушать тебя, если то, что ты собираешься сказать, может помочь нашему делу, — произнес человек с мечом.

— Мы обещали ему свободу в обмен на те сведения, которыми он располагает, но он не поверил нам, поскольку слишком долгое время общался с марксистами. А ведь в случае, а если бы этот упрямец, проявив сговорчивость, помог нам в нашем святом деле, я бы отвез его в бэйдцзинский аэропорт и, используя свои связи, достал ему билет на ближайший же рейс в Кай-Так. Мне не составит труда провести нашего потенциального союзника без всякой проверки через иммиграционный отдел. От него же требуется только одно: до того, как он получит билет, рассказать нам то, что представляет для нас определенный интерес. Что может быть выше взаимного доверия? С его помощью мы проникли бы в стан наших врагов, если же что-то в моем предложении представляется ему унизительным для него, то пусть он так и скажет сейчас об этом всем нам. Он видел и слышал больше, чем кто-либо другой, уходивший от нас живым. Со временем мы могли бы действовать с ним вместе, но для этого прежде всего необходимо уже упоминавшееся мною доверие.

Судья вгляделся внимательно в лицо провокатора, потом перевел взор на д’Анжу. Тот стоял прямо, посматривая вокруг опухшими глазами и слушая безучастно, что говорилось тут. Повернувшись к самозванцу, стоявшему, как и прежде, у дерева, палач заговорил неожиданно по-английски:

— Вы только что выслушали предложение пощадить этого мелкого исполнителя, если он скажет нам, где можно найти его товарища. Вы согласны с этим?

— Нет! Француз будет лгать вам! — отозвался тот резко на чистом английском, выходя вперед.

— С какой целью? — спросил фанатик. — Мы даруем ему жизнь, предоставим свободу. У него нет никого из близких, и вообще его мало кто интересует, о чем свидетельствует его досье.

— Я не уверен в этом, — заявил англичанин. — У него есть друг, вместе с которым он служил в диверсионном отряде «Медуза». Он неоднократно рассказывал мне о нем. У них там были еще какие-то условные знаки — своего рода код. Короче, правды от него не дождаться.

— Пресловутая «Медуза» была сформирована из отбросов общества — из людей, способных убить родных своих братьев, если бы только это спасло их собственную жизнь.

Убийца пожал плечами:

— Вы спросили мое мнение, я высказал вам его.

— А теперь давайте поинтересуемся мнением того, кого мы готовы помиловать. — Судья, отдавая распоряжения присным своим, снова перешел на мандаринское наречие. Самозванец, вернувшись к своему дереву, закурил сигарету, Д’Анжу подвели поближе к палачу-проповеднику. — Развяжите ему руки: он никуда не собирается бежать. И снимите повязку со рта, чтобы мы смогли послушать его. Пусть он увидит, что мы способны и выказывать кое-кому доверие, а не только демонстрировать менее привлекательные стороны натуры.

Д’Анжу потряс затекшими руками, затем потер правой рукой свой рот.

— Выказываемое мне доверие столь же впечатляет, как и ваше обхождение с пленными, — произнес он по-английски.

Человек с мечом нахмурил брови:

— Ах да, я и забыл, что вы понимали все, о чем я говорил!

— И даже больше того, — отозвался Эхо.

— Прекрасно! Я предпочел бы поговорить с вами по-английски, чтобы все было между нами. Разумно, не правда ли?

— Между нами ничего нет и не может быть: я стараюсь не иметь дел с сумасшедшими, чье поведение непредсказуемо. — Д’Анжу взглянул на стоявшего у дерева самозванца. — Конечно, много в жизни своей я наделал ошибок, но одну из них я все же надеюсь исправить.

— Вы будете жить, — пообещал судья.

— И как долго?

— Во всяком случае, подольше, чем сегодняшняя ночь. Но сколь именно долго — это уже будет зависеть исключительно от вас — от вашего здоровья и прочих ваших свойств.

— Нет, это вовсе не так. Моя судьба была предрешена, стоило только мне выйти из самолета в Кай-Таке. На этот раз все у вас пройдет гладко, не то что вчерашним вечером. В бэйдцзинском аэропорту не будет ни дополнительных сил безопасности, ни лимузинов с пуленепробиваемыми стеклами. Основными действующими лицами станут только два человека: один, которому предстоит войти или выйти из здания аэровокзала, и другой, вооруженный пистолетом с глушителем или ножом. Как изволил только что выразиться ваш не блещущий умом соратник, я, присутствуя при этом кровавом действе, видел и слышал больше, чем кто-либо другой, уходивший от вас живым. А это значит, что меня уничтожат… Между прочим, если ваш подосланный ко мне под видом пленника соглядатай захочет узнать, почему я не поверил ему, то скажите, что он весьма откровенно проявлял свое любопытство… И, кроме того, что-то уж слишком легко удалось ему снять повязку со своего рта… Не буду скрывать, я бы никогда не взял его в свои ученики. Как и вы, он мастер говорить елейные слова, но туп до крайности…

— Как и я?

— Да. И вам не может быть оправдания. Вы получили хорошее образование, немало пожили за рубежом, о чем можно судить по вашей речи. Где вы учились? В Оксфорде? Кембридже?

— Я — «выпускник» Лондонской школы экономики![159] — не смог не похвастаться Шен Чу Янг.

— Чудесно! Вы до сих пор гордитесь тем, что было в прошлом, как говорят в таких случаях англичане. У вас уже нет ничего за душой. Вы — обычный клоун. Не ученый и даже не ученик, а опасный фанатик, утративший чувство реальности. Болван из болванов!

— Да как смеешь ты говорить мне такое?

— Кай зай жуан![160] — произнес Эхо, повернувшись к толпе. И добавил со смехом, давая понять, что разговаривает с выжившим из ума маньяком: — Шэньцзин бин![161]

— Прекрати! — крикнул человек с мечом.

— Вэй шеме?[162] — с трудом держась на ногах, проговорил француз по-китайски, чтобы ни одно слово не осталось непонятным присутствовавшим здесь последователям изувера судьи. — Своими вздорными рассуждениями о возможности превращения свинца в золото вы приводите этих людей в экстаз! Как сказала та несчастная женщина, вы великий обманщик. О чьем благе заботитесь вы: о своем собственном или этих людей? — Д’Анжу простер выразительно руку в направлении толпы.

— Остановись! Предупреждаю тебя! — завопил Шен по-английски.

— Вы видите? — опять обратился Эхо на мандаринском наречии к пастве кровавого проповедника. — Он не желает разговаривать со мной на вашем родном языке! Он не хочет, чтобы вы знали, о чем мы с ним будем говорить! Не испытывает ли этот жалкий человечишка с большим мечом комплекс неполноценности? Не потому ли он столь безжалостно расправляется с несчастными женщинами, что не способен ни на что иное? Взгляните только на эту круглую, словно тыква, голову с дурацкой залысиной…

— Хватит!

— И на эти глаза — глаза испорченного дурным воспитанием капризного и жестокого ребенка! Как я уже говорил, он не более чем лишившийся разума маньяк. Зачем вы тратите на него свое время? Он не даст вам взамен ничего хорошего!

— На твоем бы месте я остановился! — прошипел Шен, приближаясь к д’Анжу с мечом в руке. — Поверь, они убьют тебя прежде, чем это сделаю я.

— Как-то не верится мне в то, что вы говорите! — ответил д’Анжу на английском. — Гнев ослабляет ваш слух, мсье Пустозвон! Неужто вы не слышали хотя бы пару разочков, как в толпе засмеялись? Я, во всяком случае, слышал это.

— Гоу лэ![163] — заорал Шен Чу Янг, приказывая Эху замолчать, и пролаял затем по-китайски же уверенным тоном человека, привыкшего к тому, что все ему беспрекословно подчиняются: — Тебе придется все же сообщить нам то, что хотели бы мы знать! Игры закончены, мы не будем больше церемониться с тобой! Где находится убийца, с которым ты прибыл сюда из Макао?

— Он вот там, — ответил д’Анжу, кивнув в направлении самозванца.

— Нет, я спрашиваю тебя не о нем! А о том, кто прилетел в Бэйдцзин еще до него! Об этом сумасшедшем, которого ты вызвал с того света для осуществления своих мстительных замыслов! Где условился ты встретиться с ним? И где остановились вы здесь, в Бэйдцзине? Отвечай же!

— Мы не уславливались с ним о встрече, — произнес Эхо, также перейдя на английский. — Мы нигде не останавливались с ним здесь, в Бэйдцзине.

— Неправда! Такие, как вы с ним, люди всегда заранее все продумывают на случай непредвиденных обстоятельств! Потому-то и остаетесь вы в живых!

— Боюсь, в отношении меня говорить об этом следовало бы в прошедшем времени.

Шен поднял меч:

— Или ты скажешь нам все как есть, или умрешь лютой смертью!

— Ну что же, будь по-вашему! Так вот, если бы мой друг слышал меня в данный момент, я бы сказал ему, что вы тот, кого он должен убить. Ведь если он не сделает этого, то вы сможете поставить всю Азию на колени, утопив миллионы в океане крови их же собственных братьев. Правда, я знаю, что у него и без этого немало забот. И тем не менее перед тем, как испустить дух, я попытался бы убедить его в том, что он просто обязан ликвидировать вас. И призвал бы его не откладывать это на потом, а немедленно приступить к операции, действуя быстро и энергично!

Борн слушал как зачарованный адресованное ему послание д’Анжу: «Начинай же действовать! Прямо сейчас!» Скользнув неслышно в глубь леса, Джейсон вытащил из левого переднего кармана его содержимое. Здоровенный валун, вздымавшийся над землей на несколько футов, защищал его от ветра и надежно скрывал от постороннего взора. Голос д’Анжу доносился и сюда, слабый, дрожащий и тем не менее звучавший решительно и с вызовом. Эхо мобилизовал все свои внутренние силы, чтобы не только достойно встретить смерть, но и выиграть для Дельты несколько драгоценных минут.

— Не будьте столь самоуверенны, mon general[164] Чингисхан, или как там еще вас величают! Я человек в годах, а ваши сатрапы не щадили сил своих, обрабатывая меня. Как видите, я не собираюсь никуда бежать отсюда. Меня мало волнует, куда вы намереваетесь отправить меня… Мы были недостаточно осмотрительны, чтобы заметить приготовленную для нас ловушку: будь наоборот, нам бы удалось обойти ее стороной. Так почему же вы думаете, что у нас хватило ума заранее договориться о месте встречи?

— О том, что у вас имелось обговоренное заранее место встречи, я могу судить именно по тому, что вы попали в западню, — сказал Шен Чу Янг спокойно. — Ты и человек из Макао зашли в мавзолей, выбраться откуда мог надеяться только сумасшедший. Вы и вам подобные при разработке планов всегда исходят из возможности появления непредвиденных обстоятельств и вследствие этого имеют в своем арсенале и самые неожиданные трюки, чтобы вызвать беспорядок и обеспечить места встреч.

— Ваша логика при ближайшем рассмотрении может оказаться несостоятельной…

— Почему? — закричал Шен.

— Да потому, что я сознательно подставил себя!

— Но ведь за это тебе придется поплатиться жизнью!

— Вы уже говорили об этом.

— Твое время истекает.

— Свое время я знаю сам, мсье!

Дельта понял: вот оно, последнее послание.

Борн, чиркнув спичкой, зажег фитиль тонкой восковой свечки, стоявшей на восемь дюймов ниже макушки валуна, и, распутывая бечевку, к концу которой были привязаны два пакета с фейерверком, углубился в чащобу. Однако вскоре, размотав клубок до конца, направился, пригнувшись и избегая малейшего шума, назад, к месту судилища.

— Как могу я быть уверен в том, что вы действительно сохраните мне жизнь? — твердил упрямо Эхо, наслаждаясь своим мастерством в шахматной партии, которая неминуемо закончится его смертью.

— Чтобы остаться в живых, ты должен сказать нам правду, — столь же упорно долдонил Шен. — Это все, что требуется от тебя.

— Но мой бывший ученик уже говорил вам, что я буду лгать, — так же, как делали это и вы весь сегодняшний вечер. — Д’Анжу сделал небольшую паузу и затем, переведя свои слова с английского на мандаринское наречие, спросил толпу, поняла ли она его?

— Прекрати свои фокусы! — возопил Шен.

— Вы повторяетесь. Вам следовало бы научиться контролировать себя, если не желаете производить на других неприглядное впечатление.

— Мое терпение кончилось! Отвечай же живо, где твой сумасшедший?

— Учитывая ваш род занятий, mon general, умение держать себя в руках не только не помешало бы вам, но и помогло бы вашему высочеству еще какое-то время продержаться на поверхности.

— Хватит! — заорал неожиданно для всех самозванец, выскакивая из-под дерева. — Он обманывает вас! Он ведет какую-то игру с вами! Я достаточно хорошо изучил его!

— Но что, в таком случае, кроется за этим? — спросил Шен, поднимая меч.

— Не знаю, — признался бывший английский коммандос. — Просто я чувствую, что здесь что-то не так. Не нравится мне все это.

Затаившись в десяти шагах от дерева, под которым только что стоял самозванец, Дельта посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Он заранее рассчитал время, и это время приближалось. Закрыв глаза, молясь, сам не зная о чем, он набрал горсть земли и бросил ее высоко, правее д’Анжу. Услышав шум посыпавшихся вниз земляных комочков, Эхо, обращаясь к Шену, повысил голос до доступного в его состоянии предела:

— Уж не решили ли вы и впрямь, что я пожелаю иметь с вами хоть какое-то дело? Да я скорее свяжусь с Князем тьмы, чем с подобными вам людьми. Если я и сомневался в вас прежде, то теперь уж я точно знаю, что вы собой представляете. Всемилостивейшему Господу Богу известно, что вы всем несли только зло. И я покидаю эту землю с единственным желанием — забрать и вас с собой. Вы не только грубая скотина, mon general, но и беспредельно глупое, мерзкое существо, издевательство над теми, кого вы повлекли за собой. Так давайте же умрем вместе, генерал не Ян, а Дан![165]

С этими словами д’Анжу бросился на Шен Чу Янга и, вцепившись в его лицо, плюнул ему в широко раскрытые, растерянные глаза. Шен отпрянул назад и, взмахнув церемониальным мечом, вонзил его в голову француза. Все закончилось для Эха милосердно быстро.

И тут началось! Воздух над поляной содрогнулся от оглушительных взрывов фейерверков. Мощный гул, отразившись от деревьев, обрушился, разрастаясь, на обезумевших от ужаса людей. Одни попадали ниц, другие, вопя от страха, искали спасение в лесной чащобе.

Самозванец, с оружием в руках, притаился за деревом. Борн, держа наготове пистолет с глушителем, подкрался поближе к убийце и метким выстрелом отбросил прочь его оружие вместе с куском мяса, располагавшимся ранее между большим и указательным пальцами. Рука наемного убийцы обагрилась кровью. Преступник оглянулся. Глаза его была вытаращены, рот широко открыт. Выстрелив снова, Джейсон поцарапал своему противнику щеку.

— Кругом! — приказал Борн, нацелив пистолет в левый глаз самозванца. — Обопрись на дерево!.. Обеими руками!.. Крепче, крепче!

Едва убийца выглянул из-за ствола дерева, как Джейсон тотчас ударил его пистолетом по затылку, и киллер рухнул на землю. Несколько факелов, брошенных на траву, вспыхнули ярко и тут же погасли.

Из глубины леса донеслась новая серия взрывов. Люди в панике начали стрелять в сторону шума, природа которого им была непонятна. Нога самозванца дернулась! Потом правая рука! Борн, моментально отреагировав на это, дважды выстрелил в дерево. Пули, ударившись о ствол, расщепили кору не более чем в дюйме от челюсти коммандос. Схватившись за дерево, наемный убийца замер.

— Поверни голову налево! — скомандовал резко Джейсон. — Еще раз дернешься — и она отлетит!

Где он, этот маньяк с мечом?.. Дельта был в неоплатном долгу перед Эхом… Так где же этот палач?.. Внезапно Джейсон увидел его. Поднявшись с земли с ошалевшим от ужаса взглядом, Шен, озираясь по сторонам, отдавал распоряжения тем, кто еще оставался рядом с ним, и требовал оружия. Джейсон отошел от дерева и поднял пистолет. Фанатик перестал крутить головой. Их глаза встретились. Борн выстрелил, однако Шен успел выставить впереди себя охранника. Солдат обмяк, его голова поникла. Джейсон сделал еще два выстрела, и дважды дернулся труп, которым Шен закрывался как щитом. Сколь бы безумным ни был маньяк, у него хватило сообразительности прикрываться телом убитого солдата. Дельта так и не смог выполнить наказ друга! Генерал Дан будет жить!.. Прости, Эхо, но времени больше нет! Я должен спешить!.. Эхо покинул меня… О Мари!

Самозванец повернул голову, пытаясь осмотреться. Борн нажал на спусковой крючок. Кора брызнула преступнику в лицо. Он поднес руки к глазам и затряс головой, стряхивая с себя древесные крошки.

— Встань! — распорядился Джейсон и, когда тот выполнил приказ, подтолкнул его к тропинке в кустарнике, которую проложил, спускаясь в лощину. — Ты пойдешь со мной!

Вскоре вновь раздались раскатистые взрывы — уже в третий раз. Причем на большем, чем прежде, расстоянии от лужайки. Шен Чу Янг, истерично визжа, приказал сообщникам идти в двух направлениях: по дорожке, проходившей вблизи того дерева, где стояли Борн с самозванцем, и в сторону только что прозвучавших взрывов. Джейсон велел своему пленнику лечь на землю, а затем наступил ногой ему на затылок. Подобрав с земли три камня, он швырнул их со всей силой один за другим через головы приблизившихся к ним людей. Отвлекающий маневр сработал.

— Нали?[166]

— Шу нер![167]

— Бу гаоди нер![168]

Соратники Шена, с оружием наготове, продолжали свой путь. Некоторые сразу же зашли в густой кустарник, другие присоединились к ним после того, как впереди прогремела четвертая, и последняя, серия взрывов. Несмотря на значительное расстояние, грохот был даже сильнее, чем раньше.

Дельта знал, что его время измерялось минутами. Лес всегда был ему другом. Ничто не должно было измениться и на этот раз. Через несколько минут, а то и секунд, будут обнаружены пустые гильзы от взорванных петард, и тогда все станет ясно. Истеричная, галдящая толпа тотчас же устремится к воротам.

— Пошли! — произнес резко Борн, схватив убийцу за волосы и поставив на ноги. — Помни, ублюдок, какие бы приемы ни изучил, я владею ими лучше тебя и даже разница в возрасте тебя не спасет! Не пытайся провести меня, если не желаешь получить пару пуль — по одной на каждый глаз!

Когда они перебежали через дорожку, соединявшую лужайку с главным входом в заповедник, Борн вытащил из кармана целую горсть патронов. Не сводя взора с убийцы, который, тяжело дыша, шел впереди него, протирая глаза и вытирая кровь со своей щеки, Джейсон отсоединил магазин пистолета, заполнил его патронами до полного комплекта и вставил на место. Услышав щелчок, коммандос оглянулся, но увидел, что время упущено: оружие снова было в боевой готовности. Борн выстрелил, задев пулей ухо убийцы.

— Я предупреждал тебя, — сказал он, дыша громко, но ровно. — Куда ты желал бы получить свинец? Может, в лоб? — Джейсон вновь навел на самозванца пистолет.

— О Боже, тот палач был прав! — крикнул английский диверсант, придерживая ухо. — Ты и впрямь сумасшедший!

— Зато ты будешь трупом, если еще хоть раз обернешься! Шагай побыстрее!

Поднявшись чуть выше, они наткнулись на труп охранника, который Борн спрятал в кустах, росших вдоль узкой дорожки.

— Выходи на тропу! Она справа от тебя! — приказал Джейсон.

— Где? Я не вижу ее.

— Да вот же она! В двух шагах! Быстрее!

Когда путь их проходил по топкой грязи, Борну приходилось приставлять пистолет к спине убийцы, чтобы заставить его продвигаться вперед, не снижая темпа. В Дельте возродился на время Дэвид Уэбб, и Дельта признал с благодарностью, что Уэбб — отличный, выносливый бегун. Ежедневные пробежки до пота при любой погоде спасали Дэвида Уэбба, терзаемого тяжелыми воспоминаниями, возвращавшими его во времена пресловутой «Медузы». И вот сейчас, вследствие систематических тренировок, Джейсон Борн дышал хоть и громко, но почти так же ровно, как и человек моложе и физически сильнее его.

Дельта увидел в небе отблески света: не более чем в полумиле от них, по ту сторону луга, находились ворота, к которым вели три извилистые дорожки. Он выстрелил промеж ног шедшего спотыкающейся походкой коммандос.

— Быстрее! — произнес Борн, следя за тем, чтобы голос не выдал, как он устал от этого сумасшедшего бега.

— Боже, я не могу! — взмолился самозванец. — Я задыхаюсь!

— Это твои трудности! — отрезал Борн.

Неожиданно позади себя они услышали истерические вопли людей, которым их вождь-маньяк повелел добраться как можно быстрее до ворот, разыскать там и убить самовольно вторгшегося на территорию заповедника опасного преступника, ставящего под угрозу не только их жизни, но и нажитое ими добро. Это были найдены бумажные обертки и гильзы от фейерверков. По радио понеслись в караульное помещение так и оставшиеся без ответа призывы:

— Обнаружьте его!.. Задержите его!.. Убейте его!..

— Если у тебя возникли какие-то идеи, майор, то забудь о них, — изрек Борн.

— Майор? — переспросил диверсант, с трудом шевеля языком, поскольку его уже доконал ночной марафон.

— Ну да! Ты для меня открытая книга, и то, что я прочел в ней, вызывает у меня отвращение. Ты наслаждался, наблюдая, словно кровожадная свинья, как убивают на твоих глазах д’Анжу! Улыбался довольно, ублюдок!

— Он сам хотел умереть. И еще жаждал моей смерти.

— Я убью тебя, если ты замедлишь шаг! Но перед этим я вспорю не спеша твою шкуру от ягодиц до шеи, так что ты еще пожалеешь, что не ушел на тот свет с человеком, который создал тебя!

— Мне нечего терять: ты в любом случае убьешь меня.

— Возможно, что и нет. Не исключено, что я спасаю сейчас тебе жизнь. Подумай об этом!

Убийца поднажал. Они бежали по последней, погруженной еще в ночной мрак дорожке, ведущей к открытому пространству перед воротами.

— А теперь — к автостоянке! — крикнул Джейсон. — В дальний правый угол! — И тут вдруг Борн остановился: — Подожди!

Сбитый с толку убийца замер. Джейсон вытащил из кармана фонарик, поднял автоматический пистолет и, подойдя к самозванцу со спины, сделал пять выстрелов по прожекторам, промахнувшись лишь один раз. Свет погас. Ворота объяла кромешная тьма. Борн приставил оружие к подбородку коммандос, затем включил фонарик и направил его луч в лицо бывшему диверсанту.

— Ситуация под контролем, майор! Операция продолжается! Двигай же, сукин сын!

Пробегая через окутанную мраком автостоянку, убийца, споткнувшись, растянулся на гравии. При свете фонарика Джейсон выстрелил дважды. Пули срикошетили в сторону от головы лежащего. Тот сразу же вскочил и побежал мимо легковушки и грузовиков к противоположной стороне, стоянки.

— Жми к ограде! — громко прошептал Борн. Когда же они оставили позади гравийное покрытие, он отдал другой приказ: — Стань на четвереньки и смотри только вперед! Если же обернешься назад, то последним, что ты увидишь в своей жизни, буду я. Ну а теперь ползи! — Убийца добрался до проделанного Борном лаза в изгороди. Джейсон, достав из кармана новую партию патронов и отсоединив бесшумно магазин от пистолета, сказал: — Лезь в него! — Затем, когда коммандос пролез в лазейку наполовину, произнес негромко: — Стой! — Борн затолкал в магазин патроны, вставил его на место и пояснил: — Это я на тот случай, если ты вздумал подсчитывать выстрелы. Можешь лезть дальше. Отползи от ограды на несколько ярдов. Живее!

Как только наемный убийца оказался по ту сторону изгороди, Борн тоже проскользнул в отверстие в сетке и оглянулся. Коммандос, не рассчитывая на это, встал на колени, но был встречен лучом фонарика и отблеском оружия, направленного на его голову.

— Будь я на твоем месте, то поступил бы точно так же, — заметил Джейсон, поднимаясь на ноги. — Я заранее предвидел твой ход. А сейчас вернись к забору и поставь надрезанный участок сетки на место. Быстрее!

Выполняя приказ, самозванец напряг все свои силы, чтобы опустить загнутую вверх часть решетки, сплетенной из толстой проволоки. Когда работа на три четверти была завершена, Борн сказал:

— Достаточно! Вставай и иди мимо меня. Руки держи за спиной. Двигай прямо вперед, ветки раздвигай плечами. И помни: я буду следить за твоими руками. Если вытащишь их из-за спины, я убью тебя. Вопросов нет?

— Боишься, как бы я не угодил тебе веткой в лицо?

— Да.

— Понятно!

Они вышли на дорогу, по которой машины добирались до заповедника. Оставшиеся позади ворота производили в темноте жуткое впечатление.

Между тем крики, издаваемые соратниками генерала-изувера, звучали все громче и отчетливее. Передовая группа приближалась к воротам.

— Бежим! — скомандовал Джейсон, а тремя минутами позже он крикнул, щелкнув фонариком: — Остановись! Видишь, вон там навалены ветви?

— Где? — спросил, запыхавшись, убийца.

— Там, куда я свечу.

— Сосновые ветки, что ли?

— Да. Оттащи их в сторону. Поторопись!

Разбросав за несколько минут ветки, коммандос обнаружил под ними черный шанхайский седан.

Теперь пришло время заняться и рюкзаком.

— Следуй за светом от фонаря, — сказал Борн. — Иди левее капота.

— Куда?

— Видишь дерево с белой зарубкой на стволе?

— Да.

— Примерно в восемнадцати дюймах от него ты наткнешься на только что вскопанную землю. Там зарыт рюкзак. Отрой его для меня.

— А сам ты этого не сможешь сделать?

— А ты на что?

Самозванец разрыл молча яму и вытащил рюкзак. Держа ремни в правой руке, он шагнул к Джейсону — якобы для того, чтобы отдать ему сумку. Затем, сделав резкий бросок вперед, размахнулся рюкзаком, рассчитывая выбить из рук противника оружие и фонарик. Распрямленные пальцы убийцы напоминали выпущенные когти огромного злого кота.

Борн предвидел это. Такого момента коммандос не должен был упускать, если он желал получить выигрыш в виде нескольких секунд, достаточных для того, чтобы раствориться во мраке. Сделав шаг назад, Джейсон, как только самозванец приблизился к нему, нанес противнику ловкий удар пистолетом по голове. Когда же наемный убийца распластался на земле, уперся коленом в его спину и, разжав ему челюсти, засунул ему в зубы фонарик.

— Сколько раз предупреждать тебя! — сказал Джейсон, вытягивая правую руку убийцы. — Но ты мне нужен живым. Поэтому, вместо того чтобы убивать тебя, мы сделаем с помощью пули небольшую хирургическую операцию. — Борн приложил ствол пистолета к мягкой плоти руки самозванца и нажал на спусковой крючок.

— Иисусе! — воскликнул наемный убийца, когда прогремел выстрел и брызнула кровь.

— Ни одна кость не задета, — констатировал Дельта. — Пуля прошла через мягкую ткань. Какое-то время придется обойтись без этой руки. Тебе повезло, что я человек милосердный. В рюкзаке ты найдешь марлю, спирт и дезинфицирующее вещество. Так что можешь подлечить себя, майор, тем более что потом тебе предстоит водить машину. В Китайской Народной Республике ты станешь моим личным шофером. Ну, а я буду сидеть на заднем сидение с направленным в твою голову пистолетом в руке и картой дороги на коленях. На твоем месте я бы поостерегся сворачивать не в ту сторону!

Двенадцать человек из команды Шен Чу Янга, имея только четыре фонарика, подбежали к воротам.

— Вай шеме?.. Гуо ву![169]

— Мафан! Фен куан![170]

— Ю мао бинг![171]

— Вей фан![172]

Люди пронзительно кричали у выведенных из строя прожекторов и, проклиная все на свете, ругали друг друга за неспособность противостоять эффективно предателям. Когда последователи генерала Шена заглянули в будку, то оказалось, что выключатели и телефон бездействовали, а охранника и след простыл. Поскольку сами они не могли выбраться из заповедника из-за цепи с замком, надежно скрепившей обе створки ворот, то и преступники, решили фанатики, должны находиться тут же.

— Бьяо![173] — крикнул китаец, выступавший в роли пленника. Затем, приказав сообщникам поделиться фонарями и обследовать автостоянку, примыкающий к ней участок леса и соседнее болото, заявил авторитетным тоном, имея в виду площадку непосредственно у ворот:

— Гуан бу зай жели![174]

Молниеносно сформированная поисковая группа ринулась исполнять распоряжение. Добежав до стоянки, участники розыска с оружием в руках рассеялись в разных направлениях.

Вскоре к воротам подошли еще семь человек, но фонарик был только у одного. Провокатор, забрав его себе, принялся объяснять обстановку вновь прибывшим, из которых он рассчитывал создать еще один оперативный отряд. Когда же ему сказали, что с одним фонариком едва ли что обнаружишь в такой темноте, он с ходу отверг это заявление как несостоятельное и в заключение разразился бранью, обвиняя в невероятной тупости всех, кроме себя.

У ворот стало значительно светлее, когда с факелами в руках из лощины явились во главе с шедшим широкой поступью Шен Чу Янгом последние заговорщики. Сбоку у генерала болтался в кожаных ножнах церемониальный меч.

Провокатор показал ему металлическую цепь и поделился своими соображениями.

— Я не могу согласиться с тобой, — ответил раздраженно Шен. — Эта цепь здесь вовсе не затем, чтобы не дать преступнику или преступникам уйти отсюда. Наоборот, она закреплена преступником или преступниками, чтобы задержать нас на какое-то время на территории заповедника.

— Ее будет очень трудно убрать…

— Ими все учтено! — заорал Шен Чу Янг. — Сколько раз повторять мне вам, что эти люди способны выбираться из, казалось бы, совершенно безвыходного положения?! Им удалось выжить в те дни, когда они служили в преступной бригаде «Медуза», лишь потому, что ими предусматривалось буквально все. Неужто не ясно, что они перелезли через ограду?

— Это исключено, — возразил мужчина помоложе, младший офицер. — Верх ограды, господин, обвит колючей проволокой, подключенной к электропроводке. Нагрузка на проволоку свыше тридцати фунтов автоматически приводит к включению тока. Но птицам и животным это ничем не грозит, поскольку вес их не превышает предельной нормы.

— Значит, они разыскали щиток с рубильником и отключили ток.

— Электрораспределительная панель находится не менее чем в семидесяти пяти метрах от ворот и надежно укрыта в подземном бункере, точное местонахождение которого неизвестно даже мне.

— Пошли кого-нибудь, пусть проверит, что и как, — приказал офицеру Шен.

Тот огляделся вокруг. В двадцати футах от них разговаривали о чем-то весьма оживленно двое мужчин.

— Подойди сюда! — распорядился молодой офицер, подзывая к себе рукой человека, стоявшего слева.

— Да, господин?

— Полезай на изгородь.

— Слушаюсь, господин!

Солдат подбежал к ограде и, подпрыгнув, схватился за металлическую решетку. Ловко действуя руками и ногами, он взобрался наверх и коснулся колючей проволоки.

— Ая-яй! — раздался дикий вопль.

Мощный электрический разряд сопровождался бело-голубым фонтаном ослепительно ярких искр. Тело несчастного обмякло, волосы и глаза выгорели до основания. Когда солдат ударился глухо о землю, его осветили фонариками. Но, увы, он был уже мертв.

— Подать сюда грузовик! — закричал Шен. — Это же идиотство, что придумали вы!.. Подгоните машину и протараньте ограду! Делайте, как я приказал! Немедленно!

Двое мужчин бросились на стоянку, и через минуту-две рев мощного двигателя разнесся в ночи. Шестерни завизжали от перегрузки, грузовик затрясло, но машина с места не сдвинулась. Тяжелый корпус осел назад, колеса со спущенными шинами буксовали, от горящей резины клубами поднимался вверх дым. И так пока мотор не заглох.

Шен Чу Янг был вне себя от ярости, все более осознавая, сколь умело действовал его Противник.

— Займитесь другими машинами! — заревел он. — Гоните их сюда! Все до единой!

Один за другим включали двигатели автомобилей, но результат неизменно оставался один: машины со скрежетом кренились набок или назад, колеса, разбрасывая в стороны гравий, крутились впустую на месте.

Шен, не выдержав, бросился, как безумный, к воротам, поднял пистолет и дважды выстрелил в стальную цепь. Справа от него раздался крик. Один из приспешников генерала, держась за окровавленный лоб, рухнул на землю. Шен обратил свое лицо к темному небу и издал первобытный, негодующий рев. Затем, выхватив из ножен церемониальный меч, начал остервенело рубить им замок, скреплявший звенья цепи на воротах, пока не сломался клинок.