В пять часов дня раздался телефонный звонок, которого ждал Борн. Звонивший не представился.

— Все устроилось, — сказал он. — Мы должны быть на границе незадолго до девяти вечера, когда происходит смена постов. Твою шеньженьскую визу тщательно проверят, поставят печати, но менять в ней ничего не станут. Вскоре после перехода через границу будешь предоставлен самому себе. Идти через Макао нельзя.

— А как насчет возвращения? Если ты говоришь правду и все в порядке, кто-то должен же будет меня сопровождать!

— Только не я. Я доведу тебя до условленного места, а затем мы расстанемся.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Выбраться оттуда значительно легче, чем попасть туда, если только при таможенном досмотре у тебя не найдут контрабанды.

— Контрабанда исключается.

— В случае возникновения каких-то сложностей сможешь притвориться подвыпившим — чего в жизни не бывает! Недалеко от Шеньженя есть аэродром, обслуживающий спецрейсы…

— Знаю.

— Так вот, кто помешает тебе сделать вид, будто ты сел не на тот самолет исключительно по ошибке? Подобное там не редкость: в Китае расписание полетов никуда не годится.

— Во сколько обойдется переход через границу?

— В четыре тысячи гонконгских долларов и наручные часы.

— Идет!

В десяти милях к северу от деревушки Гонгбей местность стала неровной, а чуть позже взору открылась гряда невысоких холмов, густо поросших лесом. Джейсон со спутником, с которым он только вчера сошелся в жестоком поединке в Макао, брели проселочной дорогой.

Внезапно остановившись, китаец бросил взгляд на высившиеся впереди горы.

— Еще пять или шесть километров, и мы выйдем на луг, за которым начнется подъем. Пробираться придется через лес, соблюдая при этом крайнюю осторожность.

— Ты уверен, что они там?

— Да, поскольку в том сообщении, которое я передал соответствующему лицу, было указано именно это место. Если мы заметим костер, значит, это они.

— А что еще говорилось в этом сообщении?

— Только то, что он обязан явиться сюда во что бы то ни стало.

— Почему встреча происходит за границей?

— Не знаю. Могу сказать лишь одно: таково было безусловное требование, содержавшееся в сообщении.

— Но в чем причина этого, тебе неизвестно?

— Я обычный курьер. Знаю только, что где-то произошел сбой.

— В том же духе ты высказывался и прошлой ночью. Объясни все же, что ты имеешь в виду.

— Сам не могу разобраться в том, что творится вокруг.

— Может, кто-то просто хочет, чтобы эта встреча состоялась не где-то еще, а именно здесь, в Китае?

— Несомненно, подобное желание могло иметь место.

— Но это еще не все?

— Нет… В общем, это — вен ти[86], как говорится, — ответил проводник. — У меня в связи со всем этим возникло множество вопросов, подсказанных мне моей интуицией.

— Кажется, я понимаю тебя, — сказал Джейсон. С ним происходило примерно то же самое, когда он узнал, что убийца, называющий себя Борном, разъезжает в машине из автопарка правительственного аппарата Китайской Народной Республики.

— Кстати, ты слишком щедро расплатился с пограничником: отдать ему такие дорогие часы!

— Он мне еще пригодится.

— Его могут направить на другой пост.

— Я и там разыщу его.

— Он все равно продаст твои часы.

— Ну и прекрасно: будет Повод подарить ему другие.

Пригнувшись, они короткими перебежками пробирались, через высокий травостой на лугу. Борн, следуя за проводником, то и дело оглядывался по сторонам и напряженно всматривался вдаль, стараясь не упустить из виду даже мимолетную тень в быстро сгущавшейся темноте. Несшиеся в поднебесье низкие облака словно задались целью закрыть собой месяц. Но лунный свет все же просачивался сквозь них, а иногда и прорывался на миг сияющим столпом, озаряющим далеко все окрест.

А потом началось восхождение по склону горы. Путь их теперь пролегал между могучими лесными великанами.

Спустя какое-то время китаец остановился и, подняв вверх обе руки, повернулся к Борну.

— Что случилось? — шепотом спросил Джейсон.

— Пойдем помедленнее, чтобы нас не услышали.

— Патруль?

Проводник пожал плечами:

— Не пойму. Но что-то тут не так.

Продираясь сквозь цепкую лесную поросль под величественной сенью высоченных представителей растительного мира, они замирали при каждом клекоте птицы, сопровождавшемся взмахом крыльев, и, переждав так несколько мгновений, двигались дальше. Шум деревьев наполнял пространство, сверчки тянули свою бесконечную трескучую симфонию, одинокая сова в ожидании отклика оглашала воздух резкими вскриками, маленькие, похожие на хорьков созданьица шныряли в кустах.

Наконец Борн с проводником вышли на опушку. Перед ними расстилался еще один луг, разместившийся на еле приметном скате горы и покрытый столь же густой травой, что и предыдущий, а вдали вздымалась изрезанная по гребню горная круча со склоном, укрытым лесной чащобой.

Но впереди просматривалось и еще кое-что: легкое зарево над верхушками деревьев, взобравшихся на самую, высь. Это был отсвет костра! Того самого!

Борн с трудом сдерживал себя, чтобы тут же не кинуться через поляну в лес и, вскарабкавшись вверх по склону, не броситься к костру. Но он понимал: теперь все зависело от выдержки. Он находился в тех самых местах, которые когда-то так хорошо знал. Что-то возникшее смутно в памяти подсказывало ему, что он должен полностью довериться себе: никто не справится с этим делом лучше, чем он. Главное — терпение. Сейчас он пересечет луг и бесшумно поднимется наверх и там, прячась за стволами деревьев, выйдет к поляне с костром, на которой была намечена встреча. Затаившись в тени, он станет лишь наблюдать в ожидании своего часа. Так не раз приходилось ему поступать и прежде. Возможно, кое-что уже подзабылось, но это вовсе не значило, что он утратил свое мастерство. Как только интересующий его человек покинет поляну, он, подобно кошке, бесшумно крадущейся сквозь лес, пойдет незаметно за ним след в след, пока не настанет удобный момент. Как и в былые времена, он ощутит интуитивно, что далее медлить нельзя, и в следующий же миг противник окажется в его руках!

Мари, на этот раз осечки не будет. Я нахожусь в таком состоянии, что могу действовать теперь с ужасающим меня самого сознанием чистоты своих намерений… Я знаю, это звучит как бред сумасшедшего, но факт остается фактом… Я чувствую себя непорочным даже тогда, когда задыхаюсь от ненависти… По-видимому, все это находит объяснение в моем прошлом… Научили меня ненавидеть три окровавленных тела в реке. А кровавый отпечаток руки на двери нашего дома в штате Мэн научил меня же справляться с этим чувством, дабы оно не смогло верховодить мной и определять все мои поступки… Я редко когда не соглашаюсь с тобой, любовь моя, но и в Женеве, и в Париже ты ошибалась: я действительно убийца!

— Что с тобой? — прошептал проводник, приблизившись вплотную к Джейсону. — Я же подавал тебе знаки, а ты даже не заметил их!

— Прости, я задумался.

— Думы и меня терзают, пэню…[87] Только бы выбраться отсюда живыми и невредимыми!

— У тебя нет причин для волнений. Теперь ты свободен. Я уже вижу отсветы костра на вершине горы. — Борн вынул из кармана деньги. — Дальше я предпочитаю действовать в одиночку: одного ведь труднее обнаружить, чем двоих.

— А если там еще окажется кто-то, например охрана? Конечно, ты обставил меня в Макао, и все же в случае чего я смог бы тебе помочь.

— А знаешь, неплохо бы повстречаться с одним из охранников.

— Бога ради, зачем? Объясни.

— Мне нужен пистолет. Я не мог рисковать, проходя через контрольно-пропускной пункт, а потому и не прихватил его с собой.

— Айя!

Джейсон протянул проводнику деньги:

— Здесь вся сумма — девятьсот тысяч пятьсот. Может, зайдешь снова в лес, чтобы пересчитать? Могу дать фонарик.

— Если ты не желаешь поступиться чувством собственного достоинства, то лучше не выказывать сомнения в честности того, кто обставил тебя.

— Ты говоришь ужасные вещи, но все равно не пытайся покупать бриллианты в Амстердаме, где тебя непременно обманут. А теперь сматывайся отсюда, да побыстрее. Сейчас здесь — мое поле битвы.

— Вот тебе мой пистолет, — сказал проводник, вынимая оружие из-за пояса и протягивая его Борну после того, как взял деньги. — Надеюсь, он не подведет… В магазине — все девять патронов. «Пушка» не зарегистрирована, следов за ней не тянется. Это француз помог мне приобрести сию штуковину.

— И тебе удалось пронести оружие через границу?

— Чему тут удивляться? Ты же пронес через контрольно-пропускной пункт часы! Признаюсь, я собирался выбросить пистолет в мусорный бак, но тут увидел морду пограничника и передумал. Теперь же он мне ни к чему.

— Спасибо. Но хочу предупредить: если ты обманул меня, я из-под земли тебя достану, можешь не сомневаться.

— Если вдруг что-то будет и не так, как я сказал, то знай: обманул я тебя не по своей вине и деньги верну.

— Это уж слишком!

— Ты одержал надо мной верх, и я просто обязан быть по отношению к тебе честным до конца.

Борн медленно, исключительно медленно полз по лесной прогалине, покрытой высокой вощеной травой, а кое-где и крапивой, которую ему приходилось осторожно раздвигать, чтобы защитить от ее жгучих прикосновений шею и лоб. Хорошо хоть, за нейлоновую куртку она не цепляется, думал он всякий раз, когда на его пути встречалось это растение.

Борн инстинктивно чувствовал много чего такого, о чем его проводник даже не догадывался, и это явилось одной из причин, по которой он решил не брать китайца с собой. Открытое взору ровное пространство с высокой травой — идеальное место для обзора: когда кто-то ползет тайком по нему, стебли и листья растений словно приходят в движение. Следовательно, чтобы не быть обнаруженным, необходимо, ничком припадая к земле, постоянно следить, не выдал ли ты себя шелохнувшейся былинкой, и продвигаться дальше лишь после того, как потянет ветром или сверху, с горных вершин, налетит внезапно вихрь.

До конца прогалины оставалось совсем немного. Борн приподнялся на локтях и в тот же миг опять укрылся в траве. Впереди, чуть правее, стоял под деревом человек с винтовкой в руках и при неровном лунном свете наблюдал, как шевелится под легким ветром возвышавшийся над травостоем тростник.

С гор задул порывистый ветер. Воспользовавшись этим, Борн снова пополз, но футах в десяти от дозорного изменил направление и, преодолевая расстояние дюйм за дюймом, добрался до прогалины. Оказавшись сбоку от часового, который по-прежнему, напряженно всматриваясь вперед, оставлял без внимания фланги, Джейсон приподнял голову, чтобы заглянуть за тростник. Взор часового был устремлен влево от него. Вот он, этот момент!

С быстротой молнии выскочив из травы, Борн обрушил на охранника свой кулак. Тот, растерявшись от неожиданности, инстинктивно выставил вперед винтовку, чтобы оградить себя от новых ударов. Но Джейсон, ухватившись за дуло, выдернул из рук бедолаги оружие и, занеся его над головой часового, врезал ему прикладом по незащищенному черепу, а затем, когда противник упал, придавил коленом грудную клетку несчастного. Моментально оттащив потерявшего сознание стража в заросли погуще, где их никто не смог бы увидеть, Борн ловко стянул с часового куртку и, рванув рубашку у него на спине, разодрал ее на полосы. Мгновение спустя пленник был скручен таким образом, что любое его движение только стягивало путы. Изо рта у него торчала тряпка, а оторванный от рубашки рукав, обвивший его голову, надежно удерживал этот кляп на месте.

Инстинкт подсказывал Борну — и Борн верил ему, — что в сложившейся обстановке самым естественным было бы, не теряя зря времени, опрометью броситься через лес к костру, что и сделал бы он в прошлые годы. И все же он поступил иначе: вместо того чтобы продолжить путь к цели, он сосредоточенно изучал фигуру впавшего в беспамятство азиата. Что-то тревожило его… Что-то тут было не так… Начать хотя бы с того, что он ожидал увидеть на часовом униформу китайской армии, поскольку никак не мог позабыть правительственной машины в Шеньжене, в которой сидел тот, за кем он охотился. Но Борна смущало не только отсутствие на его пленнике униформы, но и то, во что вообще тот был облачен. Одежда на нем была бедной, грязной, пропахшей прогорклым запахом тяжелой жирной пищи.

Нагнувшись, Борн повернул часового лицом к себе и открыл ему рот: там торчало лишь несколько черных гнилых зубов.

Кто же он, этот человек? И кому он служит? Судя по всему, это бандит, без сомнения опытный и жестокий преступник, которого наняли в торговых рядах Востока, где жизнь не стоит и медного гроша, а судьба человека и вовсе ничего не значит. Однако участники этой встречи имели дело с десятками тысяч долларов, и цена, которую платили они охранникам, дабы чувствовать себя в полной безопасности, была очень высокой. Концы с концами явно не сходились.

Борн поднял брошенную им на землю винтовку и выбрался из зарослей. Не увидев ничего подозрительного и услышав лишь шум древесной листвы, он начал осторожно взбираться вверх по склону, останавливаясь, как и прежде, при каждом крике птицы, взмахе ее крыльев или внезапной паузе в трескучей симфонии сверчков. На случай встречи с неприятелем он держал винтовку за дуло, словно дубину. Стрелять ему было нельзя, разве что под угрозой окажется его жизнь: ведь выстрел мог предупредить об опасности объект его охоты. Ловушка для его будущей жертвы захлопнулась, и теперь осталось лишь набраться терпения, чтобы в решающий момент, когда в капкане сомкнутся стальные челюсти, выскочить из засады.

Поднявшись на вершину поросшей лесом горы, Джейсон затаился за огромным валуном, лежавшим у самой поляны. Затем тихо положил винтовку на землю, вытащил из-за пояса пистолет, который дал ему проводник, и выглянул из-за камня. Взору его предстал охранник именно в том облике, какой представлялся Борну, когда он находился внизу, у подножия этой возвышенности. Солдат в униформе, как и положено, с кобурой на поясе стоял чуть ли не по стойке «смирно» футах в двадцати слева от костра. Казалось, он хотел, чтобы его видели, но узнать не могли. Все это довольно странно!

Солдат посмотрел на часы, и ожидание началось — по-видимому, для них обоих, а не только для Борна.

Так продолжалось почти час. Солдат успел выкурить за это время пять сигарет, Джейсон же затаив дыхание следил за поляной из-за валуна. А затем свершилось то, ради чего они были здесь оба. Произошло это тихо, как-то по-будничному: герой вышел на сцену без фанфар и песнопений. Словно ненароком раздвинув ветки деревьев, это новое действующее лицо бесшумно отделилось от тени. При первом же взгляде на него голову Дэвида Уэбба словно опалило огнем, а повергнутый в смятение разум Джейсона Борна буквально оцепенел. Если бы вдруг с ясного ночного неба грянул внезапно гром, то и он не произвел бы большего эффекта, чем появление на поляне третьей фигуры. Да другого и быть не могло. Лицезрея этого человека при свете костра, Борн, с перехваченным от волнения дыханием, должен был проявить недюжинную силу воли, чтобы удержаться от крика или… не выстрелить в него. Объект поиска Джейсона был его двойником. Будто сам Борн явился сюда из далекого прошлого, чтобы исподтишка подкрасться к нему, к Борну нынешнему; Джейсон так растерялся, что вопрос о том, кто из них был теперь охотником, а кто дичью, отступил на время на второй план. Впрочем, хотя новоявленный персонаж и был до изумления схож лицом с Джейсоном Борном, однако кое-какие различия все же имелись. Такое лицо было у Дэвида Уэбба лишь до тех пор, пока хирурги не превратили его в Джейсона Борна. Кроме того, самозванец выглядел значительно моложе человека-мифа, которому он подражал. Во всем облике этого типа ощущалась сила — сила Дельты из батальона «Медуза»! Это было невероятно. Осторожная кошачья походка и длинные, свисающие по бокам руки говорили со всей очевидностью о его жестоком, несущем смерть мастерстве. Это был Дельта! Дельта, о котором не раз рассказывали террористу! Тот самый Дельта, который стал Каином, а затем Джейсоном Борном! Настоящий Борн видел в этом преступнике себя самого и в то же время совсем иное лицо, а именно киллера. Наемного убийцу!

Отдаленный треск ворвался в гул горного леса. Самозванец замер, потом, повернувшись, бросился вправо, прочь от костра, между тем как солдат приник к земле. И в следующий же миг из окружавшей поляну чащобы донеслась оглушающая череда раскатисто прозвучавших выстрелов. Двойник Борна бросился вниз и, ловко перекатываясь, заскользил по траве. Пули вспарывали вокруг него землю, но ни одна из них не попала в него, и он благополучно добрался до тотчас укрывшего его леса, хотя солдат-китаец, встав к тому времени на колено, стрелял вслед ему как одержимый.

Раздирающая барабанные перепонки стрельба усилилась. А затем загремели взрывы. Первая граната разметала костер, вторая вырвала с корнями деревья, воспламеняя искривленные ветром сухие ветви, а третья, взорвавшись высоко в воздухе, огласила чудовищным грохотом далеко все вокруг, включая и лес, из которого палили по поляне из пулемета. Внезапно загорелась сухая трава, а вслед за ней — и кустарник, и Борн даже вынужден был прикрыть от яркого пламени рукой глаза, когда вышел с винтовкой из-за валуна. Для убийцы подготовили западню, и он угодил в нее!

Солдат-китаец был мертв. В стороне от него валялось его оружие, искореженное, как и тело его.

Неожиданно откуда-то слева в эту охваченную огнем преисподнюю снова ворвался наемный убийца и, тотчас повернувшись, кинулся прочь. Но перед тем как опять исчезнуть в лесу, где он надеялся разыскать и пустить в расход тех, кто хотел погубить его, киллер, заметив Джейсона, выстрелил в него. Борн отскочил влево, потом вправо и, не спуская глаз с противника, бросился в погоню. Он не мог позволить, чтобы этот человек скрылся! Борн мчался отважно сквозь бушующее пламя, а впереди него за деревьями мелькала фигура убийцы. Это он, гнусный мерзавец, провозгласивший себя человеком-легендой, — кровавым злодеем, навлекшим на себя гнев всей Азии, — и использовавший миф об этом душегубе в своих корыстных интересах, разрушил жизнь подлинному человеку-легенде и его жене!

Борн бежал быстро как никогда, раздвигал ветви и перепрыгивал через кусты с ловкостью, казалось бы, утраченной безвозвратно за годы, отделявшие его от времен «Медузы». Впрочем, он снова служил в «Медузе»! Сам был «Медузой»! И за каждые десять преодоленных им ярдов он сокращал расстояние между собой и убийцей ровно на пять. Он знал этот лес, поскольку всякий лес — это джунгли, а джунгли были ему что дом родной. Он выжил в джунглях. Не размышляя, а полагаясь на одно чутье, он заранее знал о каждом изгибе тропинки, о каждой лиане, о ямах и крутых обрывах, поджидавших неосторожных путников.

Победа близка! Совсем близка! От него до убийцы не более фута!

Джейсону казалось, что дыхание оставляет его, когда он метнулся в прыжке. Борн против Борна! Руками, хваткими, как челюсти горной кошки, вцепился он в плечи бежавшего впереди человека, затем, перенеся тяжесть своего тела на пятки, рванул убийцу назад и, вонзив пальцы в плотные мышцы и кости, правым коленом ударил его по позвоночнику. Ярость, охватившая Борна, была столь сильна, что ему пришлось внушать самому себе: «Убивать его нельзя! Он должен жить! В нем — моя свобода! В нем — наша свобода!»

Самозванец завизжал, когда настоящий Джейсон Борн железной хваткой зажал его горло и, свернув голову вправо, стал валить его на землю. Упали они вместе. Продолжая правой рукой сжимать убийце горло, левой, сжатой в кулак, Борн методично бил противника в живот, выколачивая воздух из его слабеющего тела.

Но что это? Да то ли самое это лицо? И если не то, где же тогда оно, то лицо? Лицо из прошлого? Лицо двойника, словно явившегося в день сегодняшний из далекого прошлого, чтобы вновь вернуть его, настоящего Борна, в тот ад, о котором он не хотел бы никогда вспоминать? Так где же оно, то лицо? То, что созерцал сейчас Борн, не имело с тем лицом ничего общего!

— Дельта! — захрипел лежавший под ним человек.

— Как ты сказал? — выкрикнул Борн.

— Дельта! — завопил незнакомец. — Каин — за Дельтой, а Карлос — за Каином!

— Кто же ты, чтоб тебя черти взяли?..

— Д’Анжу!.. Я — д’Анжу!.. Из «Медузы»!.. Мы вместе с тобой сражались в Тамкуане! Но у нас тогда не было имен, одни клички! Ради Бога, вспомни Париж!.. Лувр!.. Ты еще спас мне жизнь в Париже… так же, как спас жизнь и многим бойцам из «Медузы»!.. Я — д’Анжу! Там, в Париже, я рассказал тебе все, что ты должен был знать! Ты — подлинный Джейсон Борн! А тот сумасшедший, что в эту минуту убегает от нас, — всего лишь подделка! Это я создал его!

Уэбб смотрел на искаженное гневом и страхом лицо, на ухоженные седые усы и серебристые волосы на лысеющей голове человека в годах… Ночные кошмары опять возвратились… Он снова в пронизанных тяжелыми испарениями, кишащих паразитами джунглях Тамкуана, откуда не было выхода, и где на каждом шагу их подстерегала смерть… А затем внезапно он перенесся в Париж. Он стоял у лестницы Лувра, залитого ослепительными лучами послеполуденного солнца. И тут прозвучали выстрелы, заскрипели тормоза машин, завизжала толпа…

Он по ошибке схватил не того, кого нужно, а бывшего бойца из «Медузы», который, возможно, снабдит его кое-какими данными, облегчающими разгадку гнуснейшей головоломки!

— Так ты д’Анжу? — прошептал Джейсон. — Выходит, ты — д’Анжу?

— Да. И если ты отпустишь мое горло, — прошипел, задыхаясь, француз, — то я поведаю тебе кое-что. Уверен, и тебе есть о чем порассказать.

Филипп д’Анжу смотрел на дымящуюся землю. Это было все, что осталось от поросшей травой поляны с разведенным на ней костром. Потом, осенив себя крестным знамением, он обшарил карманы погибшего солдата, извлекая из них все, что представляло для него интерес.

— Того охранника, что стоит чуть ниже, мы отпустим на обратном пути, — сказал он. — Сюда ведь ведет лишь одна дорога, и мимо него никто бы не прошел.

— Ты объяснил ему, за чем и как он должен следить?

— Конечно! Ведь я, как и ты, из «Медузы». Луга, поляны и лесные прогалины, поросшие высокой травой, — не только чудесные уголки природы, многократно воспетые поэтами и не раз вызывавшие восторги у туристов, но и прекрасные тропы, где так удобно устраивать засады! Это отлично знают партизаны. Убедились в этом и мы.

— Ты, понятно, и предположить не мог, что я появлюсь тут.

— Само собой! Но я обязан был предусмотреть любую возможность выверта со стороны моего детища. Он должен был прийти один. Об этом предельно ясно говорилось в инструкции, которую передали ему от меня. Но разве можно доверять этому типу? Кто-кто, а уж я-то во всяком случае ни за что не доверюсь сотворенному мною созданию.

— Ты подошел к поляне раньше, чем я?

— Да, но об этом чуть позже. Я ничего не стану скрывать от тебя.

Покинув поляну, Джейсон и д’Анжу углубились в лес. Француз, который был значительно старше Джейсона, цеплялся за кустарники и стволы деревьев, чтобы облегчить спуск. У прогалины они услышали приглушенное мычание и пробрались сквозь высокую траву к связанному по рукам и ногам часовому. Борн разрезал ножом стягивавшие его тело путы.

— Дзоу ба![88] — приказал д’Анжу охраннику, расплатившись с ним, и тот растаял в темноте. — Дерьмо он! Все они дерьмо! Но без них не обойтись. Они с превеликой охотой любого убьют хоть за грош и тут же бесследно исчезнут.

— Ты ведь только что намеревался убить своего человека, не так ли? Это ты устроил на него западню?

— Да. Я подумал, что этого проходимца ранило осколком гранаты, поэтому-то и отправился разыскивать его.

— А я решил, что он обошел тебя стороной, чтобы напасть на тебя сзади.

— В «Медузе» мы так и поступали…

— Короче, я принял тебя за него. — Неожиданно Джейсон пришел в ярость: — Да знаешь ли ты, что натворил?!

— О том, что я натворил, ты также узнаешь чуть позже.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне об этом сейчас. Немедля.

— Слева, в нескольких сотнях ярдов отсюда, есть великолепный луг, — показал вперед француз. — На нем крестьяне пасли свой скот. Но с недавних пор он превращен в посадочную площадку для геликоптеров, которые высылают за наемным убийцей. Пошли туда. Посидим, отдохнем и поговорим не спеша. Если мы заберемся подальше в тот травостой, то крестьяне, решившись притащиться сюда, чтобы не дать разгореться пожару, — откуда им знать, что огонь и так затухает? — не заметят нас там.

— Но ближайшая деревня в пяти милях отсюда.

— Это не имеет значения: мы же в Китае.

Ночной ветер развеял облака. Месяц все еще стоял высоко, озаряя своим светом вершины далеких гор. Два бывших бойца отряда «Медуза», разведенные судьбой, сели на землю. Борн зажег сигарету. Д’Анжу начал свой рассказ.

— Помнишь то переполненное кафе в Париже, где мы беседовали с тобой после разыгранного у Лувра безумного представления?

— Конечно. Карлос чуть было не убил нас в тот день.

— А ты чуть было не поймал в силки Шакала.

— Вот именно: чуть было. В связи с чем ты вспомнил Париж и это кафе?

— Видишь ли, именно там, в этом кафе, я сказал тебе, что собираюсь вернуться в Азию. В Сингапур или Гонконг, а возможно, и на Сейшелы, если не ошибаюсь. Франция никогда ничего доброго для меня не сделала. После битвы под Дьен-Бьен-Фу[89] все, что я имел, было уничтожено, взорвано нашими же войсками. Ну, а разговоры о компенсации нанесенного мне материального ущерба — просто чушь. Болтовня чинуш-пустомель. Поэтому я и вынужден был вступить в «Медузу». Я считал, что вернуть потерянное смогу только после победы американцев.

— Да, я помню, — произнес Джейсон. — Но какое это имеет отношение к тому, что произошло сегодняшней ночью?

— А вот какое. После той встречи с тобой я и в самом деле вернулся в Азию. Поскольку Шакал видел меня, мне приходилось эпизодически ложиться на дно, и тогда у меня появлялось достаточно времени для размышлений. Мне нужно было трезво взглянуть на то положение, в котором я оказался, и реально оценить свои возможности. В целом жизнь шла своим чередом. Не скажу, чтоб доходы у меня были велики, но и жалкими их тоже нельзя было назвать. Признаюсь, я решил рискнуть, и в тот самый день, когда мы сидели с тобой в кафе, я заглянул после полудня в лавку на Сент-Оноре. Говоря откровенно, я вымел оттуда каждое су, что попалось на глаза, — благо, шифр сейфа был мне известен, и его неплохо загрузили. В результате я мог, оторвавшись от Карлоса, с шиком поболтаться по свету и прожить много недель подряд, ничего не страшась. Но себя-то не переделаешь, а? Деньжата утекут, а мое ремесло, не очень-то популярное в этом цивилизованном мире, не того сорта, чтобы рассчитывать хотя бы на закате дней пожить в комфорте, которого меня грабительски лишили. Если я стал одной из змей на голове «Медузы», то не просто так, за здорово живешь! Господь не даст соврать, я обнаружил и развил в себе такие таланты, о которых раньше и не подозревал. И скажу без утайки, мне стало ясно, что не в добродетели спасение. Поскольку меня надували, то и я мог кого-то надуть. Какие-то безликие, неизвестно откуда взявшиеся проходимцы бесчисленное множество раз пытались меня убить, значит, и с меня невелик спрос за смерть таких же точно типов. Видишь, какая симметрия, а? Вычти хоть что-то, и уравнения не решить!

— Чушь какая-то, — промолвил Борн.

— Не нравится — не слушай, Дельта.

— Я не Дельта.

— Прекрасно. Борн.

— Я не… Ладно, продолжай. Возможно, я и вправду Борн.

— Comment?[90]

— Rien.[91] Говори же.

— Меня поразила одна вещь: что бы ни случилось с тобой в Париже, — проиграл бы ты там или выиграл, убили бы тебя или же ты сумел бы ускользнуть от смерти, — с Джейсоном Борном было покончено раз и навсегда. Я знал, в Вашингтоне не проронят ни звука, на объяснения рассчитывать нечего: ты просто исчез — и все. В общем, дело табак, иначе не скажешь.

— Мне это известно, — заметил Джейсон. — Со мной действительно было покончено.

— Naturellement.[92] Разъяснений не просто не было, их быть не могло. Mon Dieu[93], убийца, которого они произвели на свет, спятил оттого, что убил! В такой ситуации молчание кое для кого — наилучший выход из затруднительного положения. Стратеги всегда уходят в тень, когда в их планах… происходит какой-то сбой… Кажется, так это называется.

— Я познакомился с одним таким планом.

— Bien.[94] В таком случае ты поймешь, почему я принял вполне определенное решение, чтобы поддержать себя в старости.

— Я и самом деле начинаю понимать тебя.

— Bien encore.[95] В Азии образовалась пустота. Джейсона Борна не стало, но легенда о нем продолжала жить. И в людях, которые дорого заплатили бы за услуги такой весьма своеобразной личности, недостатка не было. Тогда-то я и понял, что нужно предпринять. Мне надо было всего-навсего подыскать достойную кандидатуру…

— Кандидатуру?

— Ну, претендента, если хочешь, на ту роль, которую я отвел бы ему в своих планах… И затем я должен был бы заняться его тренировкой по методике «Медузы», по системе самого прославленного члена этого не числящегося в официальных бумагах преступного братства. Отправившись в Сингапур, я обошел там, нередко с риском для жизни, все притоны, где скрывались отщепенцы и мошенники. Мои поиски увенчались успехом. Человек, на котором я остановил свой выбор, находился в отчаянном положении: почти три года, спасая свою шкуру, он заметал следы, однако преследователи, по выражению подобной публики, буквально наступали ему на пятки. Он англичанин, из коммандос, служил в диверсионном отряде Ее Величества королевы, но однажды ночью, напившись, уложил в припадке ярости семерых на лондонских улицах. Учитывая выдающиеся заслуги этого малого перед отечеством, его поместили в психиатрическую лечебницу в Кенте, но он сбежал и каким-то образом, — Бог знает как, — добрался до Сингапура. Он в совершенстве владел любым из орудий своего ремесла, так что мне оставалось лишь заново отточить навыки этого субъекта и направить его активность в нужном направлении.

— Он очень похож на меня внешне. Точнее, на того, каким я был когда-то.

— Это так. Но вначале это сходство не было столь велико, хотя основа имелась: высокий рост, мускулистое тело… В общем, у него были все данные для того, чтобы сыграть твою роль. Надо было лишь изменить слишком крупный нос и округлить подбородок, который у тебя, как помнится, был тогда не таким острым, как сейчас, — я имею в виду то время, разумеется, когда ты был Дельтой. В Париже ты уже выглядел иначе, но разница была не так велика, иначе я бы тебя не узнал.

— Значит, он — коммандос, — спокойно произнес Джейсон. — Неудивительно. Но что еще известно о нем?

— Он — человек без имени, но не без зловещего прошлого, — ответил д’Анжу, вглядываясь в далекие горы.

— Без имени?..

— Какое ни назовет сегодня, завтра же отопрется, Так что настоящее имя мне неизвестно. Он хранит его в такой тайне, словно оно — его талисман и раскрытие этого секрета грозит ему неминуемой смертью. Конечно, в какой-то мере он прав, особенно в данных обстоятельствах. Если б я знал его имя, то мог подбросить его английским властям в Гонконге. Их компьютеры вычислили бы моего подопечного. Из Лондона прислали бы специалистов, и началась бы такая охота, которую мне самому никогда бы не организовать. Они ни за что не взяли бы его живым: он бы не дался, да и они не задавались бы подобной целью, и моя задача, пожелай я избавиться от этого типа, была бы решена.

— Почему англичане хотят его убрать?

— У Вашингтона давно были и «Мэй Лейс» и «Медуза». Лондон же создал куда позднее соответствующее воинское формирование. Командование им было поручено психопату-убийце, оставлявшему на своем пути сотни трупов, не разбирая при этом, кто прав, кто виноват. Он знал слишком много секретов, разглашение которых могло привести к взрыву негодования в странах Ближнего Востока и Африки. Интересы дела — превыше всего, сам понимаешь. Или, во всяком случае, должен понимать.

— Так это он был тем командиром? — изумился Борн.

— Да. Он не рядовой, Дельта. В двадцать два — капитан, в двадцать четыре — майор, хотя получить столь быстрое повышение при такой экономии, которая соблюдается в Уайтхолле, — вещь маловероятная. Не сомневаюсь, сейчас он был бы бригадным генералом, а то и генералом армии, не оставь его удача.

— Это он тебе сам рассказал?

— Совершенно верно. Я узнал об этом во время его периодических яростных запоев, когда жуткая правда словно сама перла из него, хотя имени своего он так никогда и не назвал. Запои случались с ним раза два в месяц и длились по нескольку дней кряду. Тогда он, захлебываясь в потоках пьяного раскаяния, полностью отключался от сегодняшней жизни. Однако перед очередным приступом алкогольного психоза этот субъект сохранял здравый рассудок и всегда просил меня связать его покрепче, запереть, спасти от самого себя… Он вновь лицезрел свои кровавые деяния, голос его становился хриплым, утробным, бесцветным. Когда же он совсем уже дурел от пьянки, то начинал описывать сцены пыток, надругательств над беззащитными людьми, допросов пленных. Несчастным ножами выкалывали глаза или же, надрезав запястья, заставляли их смотреть, как жизнь уходит из них вместе с кровью из вен… Насколько я смог воссоздать по крупицам картину, в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов под его руководством было проведено множество диких и опаснейших операций против взбунтовавшихся фанатиков в довольно обширном районе — от Йемена до Восточной Африки, где мой «воспитанник» не скупился на кровавые бани. Как-то в припадке дурацкого хвастовства он рассказал, как у самого Иди Амина[96] перехватило дыхание при упоминании его имени. И уж если говорить об аминовской стратегии грубой силы, то английский коммандос вполне мог соревноваться с этим лидером в жестокости и даже дать тому много очков вперед. — Д’Анжу сделал паузу. Покачивая головой и подняв брови, он с галльской покладистостью смирялся с невероятным. — Он недочеловек — таким был и таким остался, — но при всем при том он еще и офицер со светлой головой и настоящий джентльмен, хотя это и выглядит абсолютным парадоксом, поскольку целиком и полностью противоречит нашим представлениям о цивилизованном человеке… Он смеялся над тем, что, хотя солдаты презирали его и называли зверем, ни один из них не посмел подать на него в установленном порядке жалобу.

— Почему? — спросил Джейсон, взволнованный до глубины души тем, что услышал. — Почему они не писали рапортов на него?

— Потому что он всегда выводил их, — во всяком случае большинство, — невредимыми из боя. Выводил даже тогда, когда казалось, что рассчитывать на спасение уже не приходится.

— Понятно, — выдавил из себя Борн, и его слова, подхваченные ветром, растворились в воздухе. Но в следующее мгновение словно что-то внезапно уязвило его, и он воскликнул со злостью: — Нет, не понимаю! Офицерский корпус состоит из людей иного склада, в нем нет таких, как он! Почему его повышали по службе? Ведь те, от кого это зависело, должны были все знать о нем.

— Насколько я разобрался, слушая его похвальбу, он мог выполнять такую работу, которая другим была не по силам или же просто претила им. Он понял то, что мы в «Медузе» знали задолго до него. Нужно играть по самым безжалостным правилам твоих врагов. И менять эти правила в зависимости от того, с какой культурой имеешь дело. В конце-то концов, согласно традиционным представлениям некоторых народов, человеческая жизнь значит куда меньше, чем по иудейско-христианским канонам. Почему это так? Да потому, что в глазах многих смерть — это освобождение от нестерпимых тягот человеческого бытия.

— Дыхание — это дыхание! — произнес категорически Джейсон. Дэвид Уэбб тут же дополнил его: — А жизнь — это жизнь, разум есть разум! Ну, а что касается этого «джентльмена», то он — настоящий неандерталец!

— Не в большей степени, чем Дельта в былые годы. И ты тоже вытаскивал нас из всяческих…

— Замолчи! — резко перебил француза бывший его соратник из «Медузы». — Тогда все было иначе!

— Кое-какие отличия были, конечно, — твердо молвил д’Анжу, — но разве можно принимать в расчет одни лишь мотивы? Оценивать те или иные действия следует только по их результатам. Ты что, не хочешь признавать правду? Прежде ты жил смотря ей в лицо. Так неужто сейчас тот же Джейсон Борн вдруг решил мириться с ложью?

— Сейчас я просто живу — изо дня в день, от ночи к ночи. И так будет продолжаться до тех пор, пока все это не кончится. Так или иначе.

— Выражайся пояснее.

— Когда мне захочется это или придется, то поясню, — холодно ответил Борн. — Значит, он великий мастер своего дела, да? Этот твой коммандос, майор без имени? Неплох в работе, не так ли?

— Справляется с заданиями не хуже, чем Дельта, а может, и получше. Видишь ли, у него нет совести, даже намека на нее. В тебе же, каким бы неистовым ты ни был, всегда теплилась искра сострадания, — что-то питало ее изнутри. «Надо оставить жизнь этому человеку, — мог ты сказать. — Он же муж, отец и брат. Сделайте так, чтобы он не сумел нам напакостить, но не убивайте его, пусть возвратится к мирному труду, когда придет время»… Мое творение, этот наш самозванец, никогда бы так не поступил. Ему всегда нужно подвести последнюю черту: отправить к праотцам тех, кто встречался на его пути.

— Что с ним стряслось? Почему он убил тех людей в Лондоне? То, что он сделал это с пьяных глаз, не объясняет поступка человека с его прошлым.

— Пожив той жизнью, что он, трудно войти в колею.

— Пока тебе не угрожают, оружие надо держать в ножнах. А иначе лишь навлечешь беду себе на голову.

— В ту ночь в Лондоне он не пользовался оружием. Только руками.

— Что?!

— Он крался по улицам, высматривая воображаемых врагов, — вот что я понял из его бреда. «Я узнал их по глазам! — вопил он в пьяной горячке, вспоминая то происшествие. — Это глаза выдали их! Они знали, кто я и чем занимаюсь!» Признаюсь тебе, Дельта, слушать все это не один раз было и страшно и утомительно. И при этом он никого не упоминал конкретно, кроме Иди Амина, не говорил ничего такого, что любой другой «джентльмен удачи» сболтнул бы из хвастовства. Но обращаться в английские спецслужбы в Гонконге мне было нельзя, ведь тогда я оказался бы поневоле втянутым в эту историю, что мне никак не улыбалось, учитывая мое «плодотворное сотрудничество» с бывшим коммандос. Таким образом, единственное, что мне оставалось, — это воспользоваться методами «Медузы». Поступить так, как делал это и ты не раз. Я не забыл, чему ты учил нас. Ты постоянно твердил нам, и даже не твердил, а приказывал: «Используйте воображение». Я решил прибегнуть к его помощи и, чему ты сам только что был свидетелем, позорно провалился, А чего еще можно было ждать от старика?

— Ответь мне все же, почему он убил тех людей в Лондоне? — не успокаивался Борн.

— Причина столь же банальная, как и бессмысленная: ему указали на дверь, и его «я» не могло этого перенести. Я сильно сомневаюсь, чтобы им руководили какие-то иные чувства, поскольку он наверняка не способен на них. Его пьянство или сексуальная распущенность просто дают ему возможность расслабиться… Mon Dieu, а ведь у него действительно был повод!

— А именно?

— Будучи раненым, он вернулся в Лондон после выполнения какого-то особенно грязного задания в Уганде, рассчитывая забыться в объятиях одной своей подружки, скорее всего, по выражению англичан, высокого происхождения, — во всяком случае, я так понял из его слов. Они давно уже знали друг друга. Но на этот раз она отказалась с ним встретиться и даже наняла после его звонка вооруженную охрану, чтобы чувствовать себя в безопасности в своем доме в Челси… Видишь ли, она заявила, что он ни в чем не знает удержу, а когда у него запой, то становится просто опасным, и была, разумеется, абсолютно права… Так вот, среди тех семерых, которых он укокошил в ту ночь, оказались и двое из ее охранников… Но когда я впервые встретился с ним в Сингапуре, он был для меня всего-навсего многообещающим кандидатом на твою роль. Когда он выходил из одного низкопробного кабака, я отправился следом за ним. В аллее он преградил путь двум жутковатого вида амбалам — это были контрабандисты, недурно подзаработавшие на торговле наркотиками в этой грязной портовой забегаловке. Прижав их к стене, он прямо на моих глазах одним махом резанул ножом горло тому и другому и обчистил их карманы. Я понял тогда: у него есть все, что надо. Так я обрел своего Джейсона Борна. Подойдя к нему медленным шагом, я без единого слова протянул ему руку, в которой было значительно больше денег, чем оказалось их у его жертв. Мы поговорили. Начало было положено.

— Итак, Пигмалион создает свою Галатею, а первый заключенный с нею контракт является, своего рода Афродитой, вдохнувшей в твое детище жизнь. Бернард Шоу был бы от тебя в восторге, а я могу и убить.

— Какой смысл? Ты рассчитывал найти его здесь сегодняшней ночью. Я же пришел сюда, чтобы его уничтожить.

— Это тоже — часть твоей истории, — сказал Дэвид Уэбб, переведя взгляд с француза на залитые лунным светом горы, и перенесся мыслями в штат Мэн. Он думал о своей жизни с Мари, которая была так беспощадно разрушена, а потом неожиданно заорал: — Сволочь! Я убью тебя! Есть у тебя хоть малейшее представление о том, что ты наделал?!

— Это уже твоя история, Дельта. Дай мне сперва закончить свою.

— Выкладывай… Эхо!.. Твоя кличка Эхо, да? Ведь Эхо?

Память возвращалась к Уэббу!

— Да, у меня была такая кличка. Ты однажды сказал в Сайгоне, что не стал бы передвигаться по тылам, не будь с тобой «старого Эха». Я был нужен в твоем отряде, потому что мог отличить, когда идет заваруха с каким-нибудь племенем, а когда — с его царьком. У других это не получалось… Но моя кличка тут совсем ни при чем. Да и, понятно же, мистики здесь тоже не было никакой. Просто я прожил десяток годков в колонии и видел, когда цюань[97] лжет.

— Заканчивай рассказ! — приказал Борн.

— Кончилось все тем, что мой подопечный предал меня! — воскликнул патетически д’Анжу, раскрывая театрально ладони. — Как создали в свое время тебя, так же и я создал своего Джейсона Борна. И, подобно тебе, он тоже лишился рассудка: пошел против меня. Мое творение зажило своей жизнью. Какая там Галатея, Дельта! Он превратился в чудовище Франкенштейна, но, в отличие от того, его не терзали угрызения совести. Он вырвался из-под моей власти и стал все решать сам и самостоятельно действовать, не считаясь с моими интересами и преследуя лишь собственные цели. Как только он очухался после операции, которая прошла весьма успешно благодаря мастерству хирурга и моей помощи, которой просто не было цены, к нему вернулись его прежние диктаторские замашки, спесь и склонность к разным вывертам. Он считает меня пустышкой. Так и обращается ко мне: «Эй ты, пустышка!» Я, по его мнению, мелкое, ничтожное существо, которое безжалостно эксплуатирует его. Вот как он думает обо мне, о своем создателе!

— Ты полагаешь, он сам заключает с кем-то контракты?

— Да. И эти контракты чудовищны, противоестественны и необычайно опасны.

— Но я вышел на него через тебя, через твои тайные связи с казино «Кам Пек», где я должен был оставить на пятом игральном столе свой номер телефона в отеле в Макао и свое имя — вымышленное конечно.

— Он не прочь сохранить и такой способ установления контактов с потенциальными клиентами. А почему бы и нет? В сущности, подобная система абсолютно безопасна, тем более что я не представляю для него никакой угрозы. Да и что смог бы я в случае чего предпринять? Отправиться к властям и сказать: «Обратите внимание, джентльмены, этот парень, за которого я в ответе, требует, чтобы я и впредь пользовался разработанной мною системой связи с возможными клиентами, с тем чтобы он мог получать свои денежки за совершаемые им заказные убийства»? Он даже непосредственно обращается к моему связному.

— Не к «чжунгожэню» ли с ловкими руками и проворными ногами?

Д’Анжу посмотрел на Джейсона.

— Так вот каким образом ты оказался здесь! Дельта не забыл своих приемов, n’est-ce pas?[98] А человек-то этот жив?

— Не только жив, но и стал на десять тысяч долларов богаче.

— Он — жадная до денег свинья. Но не мне его осуждать. Я сам то и дело прибегаю к его услугам. Вот и в этот раз я заплатил ему пятьсот долларов, чтобы он передал «чаду моему возлюбленному» приглашение явиться сюда.

— Где ты смог бы спокойно его прикончить? А с чего ты взял, что он непременно явится?

— Об этом мне говорили и интуиция ветерана из отряда «Медуза», и доскональная осведомленность об установленных им весьма необычных связях, очень выгодных для него в денежном отношении и в то же время чреватых глубокими политическими потрясениями. Действия моего «питомца» могли бы спровоцировать войну в Гонконге и парализовать экономику всей колонии.

— Мне уже доводилось слышать рассуждения на эту тему, — сказал Джейсон, вспомнив слова Мак-Эллистера, произнесенные им ранним вечером в штате Мэн, — но я все-таки не очень верю в то, что такое возможно. Когда убийцы уничтожают друг друга, они же, как правило, сами и проигрывают. Стоит только им начать сметать друг друга, как тут же полиции просто отбоя нет от осведомителей из лиц, которые, решив вдруг, что и их черед недалек, вылезают из разных щелей в надежде доносами отвратить свою гибель.

— Если жертвами бандитских разборок становится обычная в подобных случаях публика, то ты, несомненно, прав. Но когда в игру включают видную политическую фигуру, представляющую многочисленную и к тому же агрессивно настроенную нацию, дело принимает иной оборот.

Борн выразительно взглянул на Д’Анжу.

— Ты имеешь в виду Китай? — спросил он тихо.

Француз кивнул:

— В Тим-Ша-Цуи было убито пять человек…

— Я знаю.

— Четыре трупа не стоят упоминания, а вот пятый — это да! Подумать только, сам вице-премьер Китайской Народной Республики!

— Боже мой! — Джейсон нахмурился, вновь вспомнив пресловутый автомобиль с тонированными стеклами и с наемным убийцей в нем. Машину из автопарка правительственного аппарата Китая.

— Мои осведомители донесли мне, что между губернатором[99] и Пекином в последнее время велись интенсивные переговоры. В итоге прагматизм и здравый смысл одержали победу. Но это на сей раз. Зададимся же в связи со всем этим вопросом: что делал вице-премьер в Коулуне? Была ли эта августейшая особа из Центрального Комитета типичным продажным чиновником, падким до взяток, или за этим скрывалось что-то другое? Как я сказал, на сей раз все обошлось, а что будет потом, нам неизвестно. Так что, Дельта, мое детище нужно убрать еще до того, как он заключит новый контракт, который может всех нас кинуть в бездну.

— Прости, Эхо, но убивать его нельзя. Его нужно взять живым и передать кое-кому из рук в руки.

— Так это и есть твоя история? — спросил д’Анжу.

— Лишь часть ее.

— Расскажи же, в чем дело?

— Скажу тебе только то, что тебе действительно следует знать. Мою жену похитили и переправили в Гонконг. Чтобы освободить ее, — а я освобожу ее непременно, в противном же случае сдеру шкуру со всех без исключения сукиных сынов из твоей шайки, — мне нужно доставить в Гонконг твое ублюдочное создание. Теперь я ближе к нему еще на один шаг, поскольку ты станешь помогать мне, по-настоящему помогать. Попробуй только…

— Угрозы излишни, — перебил Борна бывший боец «Медузы». — Я и так знаю, на что ты способен, не раз видел тебя в деле. Он тебе нужен по одной причине, мне — по другой. А в итоге у нас одна на двоих боевая задача.