Сознание возвращалось к Антону медленно, рывками. Ощущения очень смахивали на те, что испытываешь, когда выныриваешь из глубины. В правом боку, в том месте, где к нему прицепилась странная «пиявка», достаточно сильно пекло. Казалось, что жар проникает глубоко в тело, доходя до самого позвоночника. Впрочем, может, так оно и было на самом деле? Каланин не мог сказать точно – в один из самых первых моментов, когда он вновь ощутил себя, капитан понял, что почти целиком находится внутри регенерационной капсулы, а открыто только его лицо.

Пошевелиться не удавалось, и от этого было неуютно – создавалось впечатление, что руки-ноги не работают или же их вообще нет. Неприятное, мягко говоря, ощущение. И это при том, что Антон прекрасно знал, как работает капсула: поврежденный орган погружался в биологически активную жидкость, которая запускала в организме процесс восстановления. Так что ничего странного в его нынешнем положении вроде бы не было, но все равно – определенный дискомфорт присутствовал. Может быть, оттого, что раньше следователю никогда, к счастью, не доводилось окунаться в капсулу, что называется, с головой. Даже после недоброй памяти Токсокары его лечение свелось к обработке локальных участков тела. И еще, ко всему прочему, какой-то неприятный, перебивающий дыхание запах!

– Как себя чувствуешь?

Антон не сразу понял, что вопрос адресован ему. Да и голос не показался знакомым. Каланин, насколько это было возможно в его положении, повернул голову. Совсем рядом с ним сидел… Звонарев?! Бог ты мой, что случилось с капитаном? В первую секунду следователю показалось, что это вообще не человек, а какая-то мумия – настолько изможденным выглядел ранее пышущий здоровьем космофлотец. Просто-таки скелет, обтянутый кожей, да и только!

– Егор?! Слушай, я что, проспал тысячу лет? Что с тобой?

Звонарев вымученно улыбнулся, немного помолчал, а затем с видимым усилием тихо заговорил. Антону даже пришлось напрячься, чтобы разобрать его слова.

– Тысячу лет? Пожалуй… Для меня действительно будто целая вечность прошла. А ведь на самом деле мы не виделись с тобою всего несколько дней. Да-да, не удивляйся – именно дней, я не ошибся. Просто за это время столько всего произошло… Даже и не знаю, с чего начать. Да и надо ли? Один черт, скоро все это станет никому не нужно!

– О чем ты, Егор?

– О чем? А ты посмотри вокруг. Ах да, тебе же, наверное, трудно. Сейчас помогу.

Звонарев тяжело поднялся и медленно подошел к Антону шаркающей, стариковской походкой. У Каланина внутри все защемило – настолько тягостным было это зрелище. Каплей пощелкал невидимыми следователю рычажками где-то справа и внизу от него, и ложемент с капсулой слегка приподнялся в районе головы Антона, превращаясь в некое подобие кресла. Теперь следователь мог видеть все перед собой, а если чуть скосить глаза, то и по бокам.

Они находились в достаточно большой и просторной, залитой ярким светом потолочных плафонов комнате. Каланин не видел, что находится позади него, но впереди было пространство общей площадью квадратов эдак в пятьдесят, а то и во все шестьдесят. Повсюду, куда падал взгляд, на густо заляпанном чем-то бурым полу валялись какие-то коробки, свертки, небрежно вспоротые тюки, неопрятные кучи мусора… Стоп!.. Да нет, это же ерунда, обман зрения – он просто еще не отошел от наркоза, и все! Мозг отчаянно сопротивлялся, отказываясь верить в то, что предстало перед Антоном.

– Этого не может быть, – потрясенно прошептал он.

– Серьезно? – невесело усмехнулся Звонарев. – Хочешь сказать, что все это мираж? Так вот, там – он неопределенно махнул рукой, – еще похлеще этого дела творятся.

– Но… кто это сделал? Зачем?!

Звонарев снова усмехнулся. Только на этот раз к выражению на его лице добавились безысходность и жуткая усталость.

– А ты догадайся! Или подсказка какая нужна?

– Погоди, – буквально взмолился Антон, почувствовав, что ему сейчас просто необходимо взять паузу, – дай попить чего-нибудь, а то горло пересохло так, что сил нет!

– Что? Ах да, конечно. – Звонарев отошел куда-то за спину следователя и принялся там чем-то шуршать и греметь, иногда негромко чертыхаясь. – Вот, держи.

Каплей вернулся и неловко воткнул в рот Каланина трубку, отходящую от прозрачного флакона, с какой-то синей жидкостью. Несмотря на незнакомый вкус, она была довольно приятной, а еще хорошо освежала и придавала силы – даже боль в боку чуть приутихла. Антон с удовольствием сделал несколько глотков. В голове немного прояснилось.

– Ты не мог бы повернуть меня… ну, в другую сторону, чтобы не видеть… это? – неуверенно попросил он Звонарева. Тот понимающе кивнул, снова пощелкал кнопками и развернул ложемент на сто восемьдесят градусов. – Ты так и не ответил, зачем все это делается? В голове просто не укладывается – разве нормальный человек способен на такое?!

– Ну, вообще-то человек и не на такое способен, – скучным голосом произнес Егор, глядя мимо следователя, – и ты не хуже меня осведомлен, что, к примеру, творил спецназ «демократов» на Дэйсэнде, правда? Но в данном конкретном случае… Скажи, а с чего ты взял, что это сделали люди?

– Но, постой, неужели я неправильно понял твой намек – ведь ты же говорил о… – Каланин невольно замялся и слегка понизил голос: – Гарутине?

– Все правильно, – лицо Звонарева превратилось в неподвижную маску. – Именно о Гарутине.

– Ну и?!

– А ты не бойся, доведи мысль до конца.

В другой ситуации Каланин непременно решил бы, что приятеля забавляет этот разговор, но в данном конкретном случае такая точка зрения была в корне ошибочной. Особенно учитывая обстоятельства этого самого разговора!

Легко сказать: доведи мысль до конца! Если бы у Антона была сейчас такая возможность, то он непременно промокнул бы платком вспотевшее лицо. А так пришлось просить сделать это каплея. Немного успокоившись, собравшись с мыслями и переведя дух, следователь осторожно спросил:

– То, что ты сказал… это как-то связано с нашим пребыванием на корабле тсиан?

Но Звонарев, похоже, решил окончательно добить Каланина.

– А кто тебе сказал, что мы были на корабле тсиан? Звездолет строили совсем другие, хм, существа! Да и вообще – не туда ты полез, честное слово. «Незабудка» – это уже следствие, а первопричина тех изменений, что произошли с Гарутиным и его коллегами, кроется совсем в другом. Я и сам, правда, узнал об этом сравнительно недавно… – Его слова прервал мелодичный сигнал. Звонарев нахмурился, внимательно всмотрелся в экранчик комма, а затем тяжело вздохнул: – Извини, пора тебе лекарство вводить.

– Какое еще лекарство? – забеспокоился Антон. После всего того, что он увидел и услышал, мысль о некоем препарате, который должен попасть в его организм, нервировала следователя.

– Брось, – правильно определил причины его беспокойства Егор. – Травить я тебя не собираюсь, превращать в монстра тоже, а все остальное, уж поверь, сущая ерунда.

И что, собственно, оставалось Антону? Риторический, в принципе, вопрос – как-то повлиять на действия Звонарева он ведь все равно не мог. Поэтому, как в том древнющем анекдоте: нужно расслабиться и попробовать получить удовольствие.

А вот с этим дело обстояло не очень – после манипуляций капитан-лейтенанта по всему телу прокатилась волна жара. Терпимо, конечно, но неприятно. Антон стиснул зубы и молчал, дожидаясь, пока пройдут все болезненные ощущения. Звонарев стоял чуть поодаль, разглядывая показания приборов, густо усеивавших большой стол. На его лице плясали отсветы разнообразных картинок, отчего оно приобрело какой-то нечеловеческий, поистине инфернальный вид.

Стараясь отвлечься, Антон снова и снова размышлял над словами Звонарева. Но в голову, как назло, не шло ничего более-менее путного, что объясняло бы темные пятна всей истории, в которую он, на свою беду, оказался втянут. Более того, выходило, что прежние выводы Каланина оказались ошибочными. Получалось, что данные Бремберга по тсианам, да и по «Ярославлю», были фуфлом? Но тогда возникал резонный вопрос: знал ли об этом северянин, а его действия по ознакомлению следователя с этими материалами носили некий преднамеренный характер и являлись частью какой-то хитроумной комбинации, или же он сам был введен в заблуждение? Да-с, задачка! Вот только хватит ли времени ее решить? Антон буквально каким-то шестым чувством осознавал, как стремительно утекают отпущенные ему секунды.

Капитан не заметил, когда рядом появился новый персонаж. Сначала Каланин даже не понял, что бесшумно выросшая возле его ложемента фигура в активированной боевой броне с задраенным наглухо забралом шлема принадлежит живому существу. Скорее она смахивала на голофантом. Но, приглядевшись, Антон понял, что перед ним не кто иной, как полковник Гарутин – знаки различия, нанесенные на доспехи, не оставляли в этом никаких сомнений. А уж когда Звонарев ответил на неслышный следователю вопрос – «ярославич» почему-то использовал встроенный в броню канал связи, – об этом догадался бы кто угодно.

– Да, господин полковник, все в порядке.

– …

– Ввел только что, реакция именно такая, как вы и сказали.

– …

– Не знаю, вам должно быть виднее.

Что имел в виду Звонарев, Антон узнал достаточно скоро. Гарутин взял в руки пульт управления антигравом, и следователь почувствовал, что движется. Проплывая мимо, Каланин поймал на себе взгляд каплея. Может быть, ему показалось, но смотрел тот со скрытым сочувствием.

В помещении, куда они добрались в итоге, их уже ждали. Целая бригада специалистов – внешне они выглядели так же, как Звонарев, разве что оказались, в отличие от каплея, достаточно бодрыми и энергичными, – хлопотала возле разнообразных приборов и устройств, по большей части совершенно незнакомых Каланину. В других же он, с нехорошим предчувствием, опознал приспособления для глубокого ментосканирования личности. Насколько был в курсе Антон, такое оборудование применялось для допросов особо важных преступников с целью получения полной информации – вплоть до мельчайших подробностей, о которых человек в обычной жизни мог элементарно забыть или не счесть важными.

Естественно, следователь счел своим долгом поинтересоваться, что его ждет – ходили смутные, но достаточно упорные слухи, будто после такой процедуры человек практически всегда переставал быть самостоятельной разумной личностью, превращаясь в форменное растение, пригодное лишь для исследований в качестве подопытной свинки. Конечно, ученые крысы всегда с возмущением опровергали эти заявления, но Антон-то был в курсе, что это только попытка сохранить хорошую мину при плохой игре.

С нарастающим беспокойством Каланин отметил, что все его вопросы и протестующие возгласы остались незамеченными. То ли присутствующие его игнорировали, то ли вообще не слышали. Только Гарутин соизволил подойти к нему, но в разговор вступать не спешил – просто стоял рядом, и все. Антон даже не мог бы сказать, смотрит ли на него полковник или нет – лицевой щиток оставался по-прежнему непроницаемым.

А потом Каланина вдруг накрыла вязкая густая тишина. Все звуки разом исчезли, не оставив после себя ни малейшего следа. Люди вокруг продолжали двигаться, что-то делать, но при этом они словно были отделены от следователя невидимой стеной. И командир «ярославичей» куда-то пропал – Антон снова не заметил, когда и как Гарутин ушел. Вот только что стоял рядом, а сейчас на этом месте никого. «Реально тревожно как-то!» – вспомнил Каланин присказку старлея из группы майора Куприянова.

Самое интересное, что страх куда-то пропал, уступив место веселой злости. Будь у Антона такая возможность, он бы постарался подороже продать свою жизнь – почему-то он был твердо уверен, что меньшую ставку в этой игре у него не примут. А так, в нынешнем положении, оставалось разве что уйти красиво, как и подобает офицеру. Точил, правда, внутри червячок сомнения – имеет ли он право считать себя достойным офицером после того, что произошло на Лазарусе, но Антон решительно прикрикнул на него, прогоняя прочь. В конце концов, в жизни любого человека может найтись секунда, за которую ему после будет мучительно стыдно. Всегда, сколько бы затем ни прошло времени! И можно потом лишь стараться сделать так, чтобы всеми последующими своими поступками «сравнять счет». А удастся тебе это или нет… Будем посмотреть! Тем более если верна его догадка, то ему помогли тогда поступить именно так.

Боль, вернувшая Каланина в привычный мир, наполненный звуками и запахами, пришла, когда его извлекли из капсулы. Яйцеголовые не церемонились с ним, обращаясь точно с куском мяса или, если говорить более корректно, с манекеном. Умелые руки крутили-вертели Антона на большом столе, мяли, щипали, втыкали в него какие-то датчики. Следователь терпел, не желая показывать свою слабость. Заорал он единственный раз, когда спецы без каких-либо предупреждений начали делать что-то в том месте, где угнездилась с недавнего – или давнего? – времени неизвестная тварь.

На людей, обступивших капитана, его крик не произвел ровным счетом никакого впечатления. Они продолжали свою работу как ни в чем не бывало. Каланин крыл их на все лады, а они все так же спокойно и деловито перебрасывались между собой репликами, смысл которых ускользал от понимания Антона – слишком уж специфичны были использовавшиеся выражения и термины. Пожалуй, единственное, что он понял, – ту загадочную штуку из него собирались извлечь, полагая, что она «дозрела».

Каланина мучительно вырвало. Мысль о том, что он с успехом исполнил роль инкубатора для неведомого существа, была просто омерзительна. А еще более мерзко стало то, что он на протяжении всей операции оставался в полном сознании. Объяснений ему, разумеется, никто не давал, но, как решил сам Антон, почему-то было очень важно, чтобы он все время чувствовал, что с ним происходит.

Перед глазами плыло. Следователь не сразу сообразил, что это обычные слезы. В какой-то момент ему приказали смотреть на зеленое пятно, появившееся перед ним, и Антон, как ни странно, с радостью ухватился за эти слова – немудрящее занятие здорово отвлекало от тошнотворного запаха жженой плоти, ударившего в нос. Еще хуже было то, что он ясно понимал – это его собственную плоть сейчас кромсают и жгут. Несколько раз Каланин не выдерживал и проваливался в спасительную черноту, но его быстро приводили в себя, делали укол или давали подышать какой-то гадостью и продолжали резать дальше.

«Сдохнуть бы», – с тоской подумал Антон…

…Ему было очень хорошо. Вокруг лежал привычный мир, где каждый звук, цвет или запах несли в себе только приятные чувства. Безмятежная расслабленность наполняла… гм, если бы он был человеком, то, наверное, самым правильным было бы сказать – душу, а так… да ладно, пусть тоже будет душа!

Благословенная тьма, блистающая бесчисленным множеством оттенков – это ведь только глупцы считают, что она однородна, – ласкала его, щедро одаривала своим расположением, тихо нашептывала что-то убаюкивающее. Он лениво нежился в ней, безмятежно ворочаясь с боку на бок. Как же хорошо!

Вдалеке послышались странные, незнакомые звуки. Он недоуменно поднял голову и принюхался. Запахи несли в себе скрытую угрозу, и он предупреждающе зашипел, давая понять, что чужакам лучше пройти мимо. Но неведомые враги не обратили на это никакого внимания. Они медленно приближались к нему, казалось, отовсюду, и тогда он забеспокоился.

Попробовал метнуться в одном, затем в другом направлении, но везде ему преграждали путь, и вскоре он уже затравленно метался на одном месте, ненавидяще шипя в злом бессилии. Пока еще неяркий и достаточно слабый свет маленькими огоньками все увереннее и увереннее вторгался в его убежище, разгоняя тьму, окружая со всех сторон.

Он закричал: свет причинял ужасные страдания. Раньше ему никогда не доводилось сталкиваться с ним, и потому к боли физической присоединилось глубочайшее душевное потрясение – как вообще стало возможным существование столь омерзительного явления?! Ах, если бы можно было прорваться сквозь кольцо окружения и укрыться в привычной темноте!

Враги тем временем остановились неподалеку. Они не предпринимали никаких активных действий, словно бы присматриваясь к нему. Вдруг он ощутил нечто знакомое, идущее от них, что-то давнишнее, почти забытое, едва уловимое. Это чувство будило какие-то далекие, неясные воспоминания, но, к сожалению, они были настолько слабыми, что в конце концов он решил пока не думать о них.

А потом враги начали петь. Теперь он откуда-то совершенно точно знал, что они именно поют. Сначала едва слышно, но с каждой секундой все громче и громче. Грозный, торжественный ритм, осязаемые удары слов, хлещущие по нему, точно плети. Он жалобно заскулил, съежился, попытался сделаться как можно меньше, незаметнее, наивно пытаясь спрятаться.

Тщетно! Песня звучала и звучала. Она настигала его повсюду, буквально выворачивала наизнанку, что-то требовала, угрожала, обещала – он не понимал смысла всего, что слышалось в ней, улавливая лишь отдельные фрагменты, но и это повергало его в панический ужас. Каким-то сверхъестественным чутьем он догадывался, что стоит ему хоть немного отозваться на эту песню, и прежняя вольготная и привычная жизнь тут же изменится – окончательно и бесповоротно.

Но и противиться не удавалось: он с ужасом почувствовал, как распрямляется во весь рост и, точно зачарованный, идет на свет, к врагам, не обращая внимания на боль. Шаг за шагом, все ближе и ближе.

И с каждым пройденным сантиметром внутри открывается что-то, оказывается все это время сидевшее в нем глубоко внутри и никогда себя никак не проявлявшее. И это «что-то» по-хозяйски начинает вытеснять его, выгоняя, а если точнее, выбрасывая из тела, будто ненужную опостылевшую вещь. Он изо всех сил закричал, начал упираться, сопротивляясь невидимому давлению, но напрасно. Он проигрывал эту схватку, спасения не было. И, пожалуй, самое страшное для него заключалось в ясном осознании того, что теперь он знал – так и должно быть!

…Последнее, что он услышал: «Осторожно, доктор, не повредите его!»

Антон открыл глаза. Разноцветная муть кружилась перед ним в веселом хороводе, медленно отступая, давая дорогу обычным зрительным образам и звукам. Он не помнил, когда в очередной раз лишился сознания. Прислушался к своим ощущениям, внутренне сжимаясь и готовясь к очередному прикосновению хирургических инструментов – нынешняя передышка вряд ли могла быть долгой. Противная, тянущая боль в правом боку сменила уже ставшее привычным жжение. Она здорово походила на зубную, только располагалась совсем в другом месте.

Каланин дождался, пока зрение не придет в норму, и огляделся. Он лежал на кушетке в той самой комнате, куда привез его Гарутин. По-прежнему голый, небрежно прикрытый какой-то материей, сильно побуревшей в районе живота. Во всем теле наблюдалась неприятная слабость, его слегка мутило, а в виски точно воткнули раскаленную проволоку и с садистским наслаждением ворочали ее туда-сюда. Рядом никого не было видно, только слабо шелестели включенные приборы на стойках.

Антон попробовал двинуться. Руки и ноги чуть отозвались, но полностью повиноваться отказались категорически. Звать кого-нибудь он побоялся, с ужасом подумав, что на его призыв откликнутся те самые мучители, которые так долго издевались над ним. Впрочем, он почему-то ни капельки не сомневался, что за ним и так вскоре придут.

Он не ошибся. Вот только вместо прежних извергов-врачей перед ним появился Звонарев. Егор подошел к нему все той же шаркающей походкой и, кряхтя, словно древний старик, присел в кресло рядышком. В руках каплей держал офицерский лучевик. Сначала Антон почему-то решил, что бывший приятель пришел убить его, но Звонарев сидел спокойно, опустив оружие стволом в пол, и следователь немного расслабился, хотя и прекрасно понимал, что направить лучевик на цель – дело ничтожной доли секунды.

Звонарев молчал, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Каланин, разглядывающий его с напряженным ожиданием, вдруг заметил то, на что раньше не обратил внимания. Броня космофлотца была прожжена импульсами в нескольких местах. Да что там говорить, непонятно было, как Егор вообще дошел до него – по логике вещей, с такими ранениями он должен сейчас тихо-мирно лежать где-нибудь в уголочке, дожидаясь неизбежного конца! Причем без вариантов.

– Егор, – негромко позвал Каланин, дико боясь того, что каплей мертв и уже никогда не откликнется. – Егор, ты жив?! Ты слышишь меня?!! Немедленно очнись! – Откуда-то донесся запах дыма. Антон прислушался. Нет, ему не показалось – где-то совсем близко что-то горело. Капитану даже почудилось, что он слышит треск пламени, радостно пожирающего подвернувшиеся на пути предметы. Каланин испугался. Сгореть заживо, не имея возможности спастись, – эта ужасающая мысль пронзила его подобно разряду молнии. – Егор! – Он орал изо всех сил, понимая, что это, быть может, его последний шанс на спасение. – Егор!!!

Через долгую-долгую минуту Звонарев шевельнулся, тяжело вздохнул и медленно открыл мутные от боли глаза.