- А куда он уехал?

- Не знаю. Сказал, что ему нужно побыть одному и подумать.

- Ясно. Поеду поищу его.

- Куда ты собрался? - Съезжу к озеру С аксон, - ответил я и направился к Ракете.

Мама проводила меня до крыльца.

- Кори, ради Бога, будь осторожен... - заговорила она, но сразу же осеклась. Я уже давно доказал, что способен сам принимать решения, как настоящий мужчина. - Надеюсь, что тебе удастся его разыскать, - добавила она.

Под серо-стальным небом, грозившим дождем, я покатил на поиски отца.

Я рад был уехать из дому и чем-то себя занять. Впереди лежал длинный путь. Ветер дул мне в лицо. Пригнув голову низко к рулю, я катил по Десятому шоссе, опасливо поглядывая по сторонам на тянувшийся справа и слева лес, насквозь продуваемый ветром. Зверь из Затерянного Мира все еще был в бегах. Для города трицератопс не представлял особой опасности, так как я сомневался, что, раз вкусив плодов цивилизации, динозавр решится снова ступить в коварную выгребную яму человеческого обиталища. Я опасался другого: не так давно, за несколько дней до Дня благодарения, возвращаясь со свежей почтой из Бирмингема, наш почтальон мистер Марта Баркли был атакован огромным зверем, который внезапно выскочил из леса и с ходу врезался в борт фургона, сбив тот с дороги. После я видел фургон мистера Баркли. Борт машины со стороны пассажирского сиденья был вмят внутрь, как от удара здоровенного ботинка, окно было разбито вдребезги. Мистер Баркли рассказывал, что чудовище просто-напросто спихнуло его со своего пути и побежало дальше. По моему мнению, трицератопс объявил болотистые низины вокруг озера Саксон своими владениями; с некоторых пор все машины на дорогах в округе были в опасности, так как динозавр видел в них пришлых недругов-конкурентов. Кто мог знать, возможно, заметив Ракету, он решит побороть и эту мелочь? Я изо всех сил жал на педали, поглядывая по сторонам. События доказывали, что мистер Вежливое Обращение понятия не имел о том, что обладал не просто ленивым неповоротливым чудищем, дни напролет пролеживавшим бока в навозе, а настоящим паттоновским танком, на бегу способным обогнать автомобиль. Свобода придает живость движениям и скорость ногам, в этом никто и никогда не сомневался. К тому же при всех своих зрелых годах и огромных размерах в душе трицератопс как был, так и остался мальчишкой.

***

Добившись, чтобы Дэви Рэй самолично явился ко мне домой с кусачками для цепей, я ничем не намекнул ему на свои догадки. Джонни тоже держал рот на замке, а Бену мы ничего не сказали потому, что у него всегда был слишком длинный язык. В свою очередь Дэви Рэй тоже не особенно углублялся в тему динозавров, а уж тем более не открывал нам всей правды; разве что однажды вскользь обронил, что ему от души хочется надеяться, что люди наконец внимут голосу разума и дадут древнему зверю возможность пожить в местных болотах в мире и спокойствии. По сути дела, мы с Джонни так никогда ни в чем и не были уверены до конца, хотя эта проделка была вполне в духе Дэви. Он хотел только хорошего и, конечно, не представлял себе, что, вырвавшись на свободу, трицератопс первым же делом учинит в городе разгром на десять тысяч долларов. Но как бы то ни было, ничего непоправимого не случилось - стекла скоро вставили, а металл отрихтовали молотками. Мистер Винн Гилли и его жена переехали наконец во Флориду, что они и так собирались сделать вот уже пять или шесть лет. Перед самым отъездом мистера Гилли мистер Доллар в шутку сказал ему, что, по слухам, во флоридских болотах водится такое огромное количество динозавров, что, случается, они забредают к людям и выклянчивают на задних дворах объедки. От этих слов мистер Гилли побелел как бумага и трясся до тех пор, пока Джазист Джексон не сжалился и не объяснил, что мистер Доллар подшучивает над ним.

Преодолев последний поворот перед озером Саксон, я сразу же увидел отцовский пикап, стоявший на обочине под гранитным утесом. Остановившись, я слез на землю, еще не зная, что буду говорить. Внезапно у меня словно отнялся язык. То, что происходило, не шло ни в какое сравнение с детскими забавами: это была настоящая жизнь, со всей ее неумолимостью и жестокостью.

Устанавливая Ракету на подножку, я оглянулся, но отца нигде не заметил. Вскоре я увидел его: он сидел довольно далеко от дороги, на большом валуне почти прямо у воды. Отец сидел неподвижно, глядя на черную, рябую от порывов ветра воду озера. Я заметил, как, не сводя глаз с воды, он поднес к губам бутылку и сделал из нее глоток. Опустив бутылку, отец снова замер, превратившись в каменное изваяние.

Я оставил велосипед и пошел к отцу, ступая по жесткой высохшей траве и треща ветками мелкого кустарника. Под ботинками местами хлюпала красная глина, в которой отпечатались следы моего отца. Много следов. Он не раз и не два бывал здесь: и в глине, и среди травы и молодых кустиков даже образовалось что-то похожее на узкую тропку. Даже здесь он продолжал оставаться моим отцом, проложив для меня, своего сына, тропу, чтобы легче было идти.

Когда я подошел к нему почти вплотную, он наконец заметил меня. Но не повернул головы и не взмахнул приветственно рукой. Просто опустил голову еще ниже, и я понял, что у отца так же, как и у меня, нет слов, что он мог сказать мне в такой момент.

Я забрался на валун в десяти футах от отца и встал во весь рост. Валун этот когда-то появился из недр Саксоновской каменоломни. Отец сидел опустив голову и закрыв глаза, рядом с ним на земле стояла пластиковая бутылка с виноградным соком, в которой оставалось ровно половина. Я понял, что перед тем как отправиться сюда, отец заглянул к "Большому Полю".

Ветер от воды свистел у меня в ушах и заставлял стучать голые ветви деревьев.

- Ты в порядке, папа? - спросил я.

- Не сказать, чтобы в полном, - отозвался отец.

- Мама мне уже все рассказала.

- Я понял.

Засунув руки поглубже в карманы своей джинсовой куртки на теплой подкладке, я принялся молча глядеть на темную-темную воду озера. Довольно долгое время мы молчали - я и отец. Потом отец откашлялся.

- Хочешь сока? - спросил он.

- Нет, спасибо, сэр.

- Здесь еще много осталось.

- Спасибо, сэр. Мне не хочется пить.

Тогда он поднял лицо. В жестком холодном свете осеннего дня он казался ужасно постаревшим. Мне почудилось, что я вижу под тугой высохшей кожей кости черепа, и от этой мысли по спине у меня пробежал озноб. Ощущение было, словно бы сидевший передо мной любимый человек медленно умирал. Его душевные силы были на исходе, жизнь балансировала на тонком краю. Я снова вспомнил отчаянные безответные вопросы, которые отец написал своим быстрым почерком на случайном клочке бумаги, сидя в нашем сарае один посреди ночи, и скрытые в его душе страхи, бороться с которыми он предпочитал один на один, рискуя сломаться и рухнуть в пропасть. Видя все это, я понимал, что мой родной отец - не воображаемый мистический герой, не супермен, а простой хороший родной человек - сейчас вынужден в одиночку брести по пути нескончаемой дикой муки.

- Я соглашался на все, что они мне говорили, - сказал он. - Я отрабатывал по двойному маршруту. Ездил забирал пустые бутылки и выходил сверхурочно, когда требовалось. Выезжал на работу в самую раннюю рань и оставался на погрузку дотемна. Я выполнял все, о чем меня просили.

Он взглянул вверх, в поисках солнца, но небо было затянуто облаками цвета стали.

- "Том, сказали они, - продолжил отец. - Жизнь есть жизнь. Жаль, что все так получилось, но для того, чтобы удержать "Зеленые луга" на плаву, нам приходится сокращать штат". И знаешь, что еще они сказали мне. Кори?

- Нет, сэр.

- Они сказали мне, что доставка молока на дом давно уже всюду вымерла, как вымерли динозавры. Они сказали, что в мире сплошных полок с рядами пластиковых бутылок с молоком доставке молока на дом больше нет места. Они сказали, что будущее за одноразовой простотой - пришел, взял, что тебе нужно, и выбросил остатки, и что людям именно это и нравится.

Отец переплел пальцы рук, на его скулах заиграли желваки.

- Но я не понимаю, как такое может кому-то нравиться. - Мы выкарабкаемся, - сказал я.

- Да, конечно, - кивнул отец. - Я нисколько в этом не сомневаюсь. Я подыщу себе какую-нибудь другую работу. Перед тем как прокатиться сюда, я побывал в магазине скобяных товаров и оставил там заявление о приеме на работу. Мистеру Джуниору Вандеркампу может понадобиться шофер на доставку. Господи, да я ведь могу и за кассой стоять. Совсем недавно я надеялся, что еще каких-нибудь три года - и меня повысят до помощника менеджера в отдел доставки. Я действительно так думал. Глупо, верно?

- Никто не мог знать, что все так обернется.

- Но я-то должен был знать. Я должен был предугадать, что случится. В том-то и беда, я никогда не умел рассчитывать наперед.

Ветер пронесся над водой, вздымая рябь и нагоняя на прибрежные камни мелкие волны. В лесу за нашими спинами каркали невидимые вороны.

- Холодает, отец, - сказал я. - Пора возвращаться домой.

- Мне невыносима мысль, что твой дедушка узнает, что я потерял работу, сказал он, имея в виду, конечно же, дедушку Джейберда. - Я уже слышу его старческое карканье.

- Ни я, ни мама не станем смеяться, - ответил я. - Тут нет ничего смешного, никто не станет над тобой смеяться.

Отец снова подхватил свою бутылку с соком и как следует глотнул.

- К "Большому Полю" я тоже ходил. Я специально сходил в молочный отдел, чтобы посмотреть на все эти бутылки. Молока там целое море.

Отец снова оглянулся на меня. Его губы посинели от холода.

- Я никогда особенно не любил перемен. Почему все не может оставаться по-прежнему? Я не хочу отдавать свои деньги девчонке, жующей резинку, которой все равно, кто я такой, которая даже не знает моего имени, которая не улыбнется мне, когда я спрошу у нее, как дела. Мне неприятно думать, что скоро мы все как один будем покупать продукты в здоровенном супермаркете, который открыт аж до восьми часов вечера и в котором от яркого света режет глаза. В восемь часов вечера люди должны быть дома, сидеть за столом в кругу семьи, а не шататься по магазинам, где с потолка всюду свешиваются рекламы, советующие вам покупать то, что вам ни сейчас и никогда после не будет нужно. Я хочу сказать.., что если уж до этого дойдет, то обратной дороги, как бы мы этого ни хотели, у нас не будет никогда. Наступит день, когда каждый сможет сказать, что как это здорово, что в любой вечер уже в темноте мы можем сходить в супермаркет, где так легко можно выбрать на полках и купить продукты, о которых ты раньше и слыхом не слыхивал, а что там случилось со старыми молочниками, которые каждый день минута в минуту доставляли нам на крыльцо молоко, и теми фермершами и фермерами, что продавали нам замечательные спелые дыни прямо со своих грузовиков, и свежие овощи из своего огорода, и фрукты из собственного сада, которые только и делали, что улыбались своим покупателям словно солнышко, и к которым стоило только подойти, как они тут же здоровались с вами и говорили "Доброе утро", - нам не интересно. А если кто-то и вспомнит об этих прекрасных людях, то ему ответят, что, мол, они теперь все продают чохом в супермаркет, чтобы было удобнее приходить и покупать здесь все сразу под одной крышей, и теперь не нужно ничего искать и все тут есть. Они, мол, для того загнали все магазинчики в городе под одну крышу, чтобы вам не приходилось бродить под дождем и мокнуть и чтобы вы не простудились от холода. Разве это не превосходная идея?

Несколько мгновений отец молча сидел и хрустел пальцами. - После этого у нас не останется больше города, будут только дома, дороги и супермаркет. Того города, в котором мы живем сейчас, больше не будет. Мы все будем ходить в магазин под одной крышей, и, спросив у девчонки с жвачкой о чем-то, мы услышим от нее: "Нет, у нас нет этого товара. У нас этого нет, потому что этого больше не выпускают. Этот товар больше никому не нужен, люди не хотят его покупать". А на самом деле причина вовсе не в том, что люди не хотят что-то покупать. Люди теперь покупают то, что им велят покупать рекламы, свисающие с потолка. И только тот товар в магазине и есть, который машины штампуют тысячами в минуту. Это самый лучший товар, скажет вам девчонка. Ни малейшего изъяна на тысячу штук, представляете? И когда вы попользуетесь этим товаром, или когда он вам надоест, или когда реклама под потолком изменится, вы просто выкиньте это в мусор, потому что эта вещь как раз и сделана так, чтобы ее выкидывали легко и беззаботно. Так что поторопитесь, скажет она, и выберите себе что-нибудь из миллионов прекрасных вещей, что лежат на полках нашего магазина, и не задерживайте очередь, которая уже выстроилась позади вас.

Отец замолчал. Я снова услышал, как затрещали его пальцы.

- Но это всего лишь супермаркет, - подал я голос. - Он один-единственный в округе.

- Он не единственный, - ответил отец. - Он первый. За ним будут другие.

Прищурившись, отец с минуту молча рассматривал поверхность озера, по которой ветер выписывал свои письмена.

- Я слышу тебя, - тихо проговорил он. Я знал, к кому он обращается.

- Отец! - сказал я. - Пора ехать домой.

- Можешь отправляться, если хочешь. Я посижу еще и послушаю своего приятеля.

Я прислушался, но в стылом воздухе смог разобрать только карканье ворон и шум ветра. Отец же слышал другие голоса.

- Что он говорит тебе, отец? - спросил я.

- Он говорит мне то же, что и всегда. Он говорит, что не оставит меня в покое до тех пор, пока я сам не приду к нему, не отправлюсь по собственной воле вниз, в темноту.

Мне на глаза навернулись слезы. Крепко зажмурившись, я согнал слезы с глаз.

- Значит, ты не пойдешь? - спросил я.

- Нет, сынок, пока еще посижу, - ответил он. Я почти собрался рассказать отцу про дока Лизандера. Я открыл было рот, но в моем мозгу мелькнула молнией мысль: